Les feuilles mortes

Сейчас, в сердце, которое еще не остановилось, уже звенит трещина, которую не исцелить. Вечная Флоэтт чувствует это. Безмолвная, подобная последнему лепестку, который забыл, что должен упасть, она покачивается на воздухе. Мир остается замершим. Тишина растягивается до бесконечности, и только вальс ее стебля с ветром отсчитывает мгновения, как метроном.      Вечная Флоэтт почти потеряна в очерненной огнем и металлом пустыне. Внизу она видит лишь одно движение: Ксеросик выпрыгивает из кабины еще до полного приземления модуля. Боль сводит его брови и обнажает зубы. Но он бежит. Спускается в сердце опустошения, в темнеющий кратер. Ученый останавливается на острой, как бесчисленные хищные зубы в разинутой пасти, каменной крошке недалеко от окровавленного тела друга. Лисандр бледен. Особенно в отблесках негаснущего холодного зеленого света, который делает только ярче пятна крови и остроконечные листья, прибитые к земле, словно ветер торопится с погребением, принося эти скорбные лохмотья вместо королевского савана. Кровь Лисандра пропитывает землю, а он ощупывает левой рукой камни, будто пытается выцарапать себе опору из праха. Ксеросик хватает его за правую руку, сцепив кисть римским рукопожатием вокруг еще теплого золотистого металла, ожидая, что Лисандр встанет, вопреки всем данным и вероятностям поднимется из этого кратера. Однако онемевшая рука просто выскальзывает из латунного наруча, который падает на камень с протяжным звуком похоронного колокола. Под металлом все предплечье Лисандра покрыто запекшейся кровью, точно с него содрана кожа. Правая сторона его тела практически не слушается: скальпированная рана на затылке, расколотый таз, пробивший ткань одежды, еще один осколок обнажившейся сломанной кости виден ниже правого колена. Падение явно пришлось больше на правый бок, но и левая нога серьезно травмирована — стопа держится просто на месиве размозженной плоти. Его трясет. Левая рука еще продолжает цепляться за камни, однако он не может даже попытаться встать.      Уничтожив Мегалит, Зигард — бог, насытившийся своей волей — бездействует. Его тело, созданное самой геометрией природы в ее величественной, зловещей красоте, чернеет на фоне светлеющего неба, частично заслонив горизонт, как огромный поглотитель света, пронизанный изумрудными артериями, каждая из которых налита древней силой.      Целозия догоняет Ксеросика. За ней плывет Люцифер, обеспечивая прикрытие.      — Я не смогу, — голос ученого сорван отчаянием. С сердечной одышкой он уставляется на свою синюю перчатку, как на свидетельство совершенного святотатства. Вид крови бьет его под дых. Он падает на колено. Целозия крепко берет Ксеросика за плечи, точно с намерением заставить его любой ценой встать и пойти вперед.      — От Вас не требуется ничего больше, чем Вы можете сделать как друг, — размеренно, убедительно пытается проговорить она. — Вряд ли Вы успеете сказать больше пары слов.      — Нет! — он выдыхает единственное слово, однако и в нем дико пляшет паника.      Целозия качает головой. На ее лице ходят желваки. Она расслабляет руки, так что ногти больше не впиваются в безвольные плечи Ксеросика, и сглатывает. Слова стоят силы, ими ей приходится делать ему еще больнее, но она должна напомнить:      — Другой возможности попрощаться у Вас не будет.      Он резво вскакивает и бросает на нее взгляд. Не с укором, а с решимостью, тоскливой и бессмысленной.      — Я не хочу прощаться!      Целозия отступает. Она слышит: это не воспламенившаяся упрямая вера, а тщетный бунт человека, который отказывается отпускать.      — Вы ведь знаете его мировоззрение, — тихо говорит она, уже без давления, — и разделяете его. Вы знаете, во что он верил, чего он хотел. И готовы были дать это всему миру…      — А он знал, что я не смогу! Он хотел сначала приказать мне сделать это! — ученый отворачивается от нее, отмахивается и, хромая, начинает удаляться. — Ты можешь сказать сколько угодно мотивационных речей, напомнить, что он сделал бы это для меня, — он поглядывает назад, — но если я на что-то не способен, значит и не стану способен!      — Тогда заводите машину. Я заскочу, как только закончу.      Ксеросик возвращается в кабину модуля, спешно стаскивает перчатку, испачканную кровью Лисандра, и кидает ее на панель перед пустым сидением рядом с водительским. Его взгляд натыкается на черный голо-кастер рядом. Запись все еще идет. Как и он сам — человек с глазами, наполненными безумием науки и братской преданностью — даже у последней черты идет по пути, о котором уже начинает сожалеть. Он все еще снимает явление Совершенного Зигарда, чтобы описать его в монографии. Ученый заносит руку над устройством в порыве схватить и разбить это проклятое напоминание о собственной фанатичности. Но рука не поднимается. Со сдавленным стоном он хватается за галстук, тянет узел так, словно хочет задушить себя. И здесь ему также не хватает силы.      А Целозия склоняется над Лисандром. Маламар неподвижно висит в воздухе над ними, как тень неотвратимого. От него исходит сияние, искажающее воздух, и холод. Его безропотное присутствие превращается почти в предзнаменование.      Целозия смотрит в потухшие глаза Лисандра, видит легкую пелену в глубине зрачков — результат поражения яркой вспышкой во время легендарной атаки, на которую он смотрел, не отводя взгляд. Присев у его головы, она достает из кармана покебол и отдает команду драпиону. Покемон осторожно ухватывает Лисандра за левую руку, смыкая хвосты раздвоенного жала на венах запястья. Все происходит тихо и быстро, как безличная медицинская манипуляция.      Дрожь в теле Лисандра постепенно уходит. Целозия кладет руку ему на плечо, и он судорожно хватает ее за запястье. Невидящий взгляд мечется.      — Мсье де Флер. Лисандр. Все в порядке, босс. Все согласно Вашему приказу.      Он несколько успокаивается, слыша ее голос, который давно знает. И она продолжает говорить:      — Док обещает, что не оставит Вашу мечту. Мы все знаем, Вы поступили бы так же.      Его взор застывает.      — Почему… не она? — едва выговаривает он. Его пальцы слабеют, но их хватка по-прежнему упорна.      Целозию охватывает оторопь, ее глаза округляются.      — Простите, что?      — Почему… — шепот Лисандра стихает. Рука расслабляется. Вскоре исчезает и дыхание — склонившись к его лицу, Целозия убеждается в этом. Она пытается нащупать пульс, сперва на запястье, потом на шее — тщетно. Она отзывает драпиона и бегом, поднимая ботинками пыль и мелкие камни, покидает кратер. Маламар следует за ней. Догнав тронувшийся с места бронемобиль под летающим крылом, Целозия на ходу запрыгивает в кабину.      — Я не успела… закрыть ему глаза, — запыхавшись, говорит она. — Крупный организм, потребовалось больше времени.      Ксеросик не смотрит на нее. Он высовывает за дверцу кабины руку с покеболом, позволяя маламару вернуться, и прибавляет скорости. С рывком вперед в кузове гремят детали разбитого оборудования, сокрушая тишину, превращая молчание в невыносимую пытку.      — Ты делала это раньше? — бесстрастно, практически формально выясняет ученый.      — Было дело, просил один солдат. Но Лисандр не знал. Иначе сразу приказал бы мне… — она останавливает взгляд на Ксеросике. — Док, Вы прекрасно знаете, как действует яд драпиона. Я бы никак не сделала ему хуже, чем было.      Он не реагирует. Блеклый, вялый, как человек, который давно устал от слов. В нем не видно ни злости, ни надежды, только тягостное наступление скорби.      — Он говорил что-нибудь? — совсем в изнеможении спрашивает он, его слова едва можно расслышать.      — Сознание уже было спутанным, — ровно, едва шевеля губами, отвечает она, неподвижно глядя куда-то в горизонт. — Мне показалось, надеялся увидеть… — ее голос спотыкается, — услышать кого-то. Он же не мог… — она опускает голову и, зажмурившись, надавливает пальцами на глаза.      Ксеросик пытается поднять руку к лицу, но его усилие отзывается только дрожью в кисти. Бледные бесчувственные пальцы не слушаются.      — Может, мне сесть за руль? — с осторожностью предлагает Целозия.      — Хоть с чем-то я сегодня справлюсь! — сквозь зубы восклицает ученый и активирует гарнитуру. — «Пламя», говорит первый заместитель босса! Протокол «Удар Милосердия» прерван. Всем покинуть укрытие. Группе эвакуации: обеспечить размещение всех раненых в госпитале при лаборатории. Группе прикрытия: организовать вывоз серверов лаборатории и вооружения с базы в Люмиосе на подземную базу в Жеосенже, соблюдать строгую секретность, обязательно активировать маскировку. Всем группам, выполнившим свои задачи: вы должны срочно покинуть командную базу, залечь на дно и ожидать дальнейших указаний. Я свяжусь с вами.        На последней фразе его тон тускнеет, будто говорит не человек, а рассеивающийся пепел. Используя бортовой компьютер, он дублирует информацию на дисплеи смарт-очков.      — Эй, — Целозия почти невесомо, без грубости хлопает его по плечу, — если кому и винить себя, то не Вам, Матолек.      — А ты-то откуда знаешь про Скиддо Матолека? — его вопрос звучит сердито, но по-дружески.      — Бриони рассказывала, — пожимает плечами она и кусает губу. — Странно… Ну, окей, — она рубит ребром ладони воздух, пытаясь рассуждать, — пусть этот сраный бог не убивает сам. Но почему он не остановил всех нас?      Высоко в мутном воздухе Зигард — все та же живая крепость, тяжелая, как бремя вины. И из расколотого неба над ним продолжают лететь изумрудные копья света.      — Он все сказал, — голос Ксеросика замедляется и слабеет, сухо трещит, словно осенние листья под ногами, — мы все для него просто… одинаковые маленькие люди. А он голос природы. И ему плевать.      Он вздыхает, глубоко, с долгим хрипом. Совершенный Зигард превращается в рубеж, за которым больше нет смыслов.      Ученые словно мысленно соглашаются продолжить путь в молчании. Летающее крыло становится невидимым и поднимается в воздух. Холодно-зеленое пламя в небе за ними дрожит, но не исчезает, словно непогашенный свет в опустевшем доме. Летательный модуль ускользает, уносит их в ночь, полную дыма и мелких искр цвета хлорофилла. Ученые еще бросают взгляды назад: на перепаханную битвой землю, на частокол разбитых камней, о которые разбился Лисандр, на руины башни и на тело мертвого пайрора, уже занесенное пылью и кажущееся наполовину превращенным в скульптуру из камня. В глубине этой картины проступают силуэты тренеров, которые колонной движутся к кратеру на месте крушения Мегалита. Впереди — тонкая, почти иллюзорная фигура, линия света за флером пыли, точно пламя свечи в покинутом храме: устойчивая, несмотря на бушующую вокруг тьму.      Вечная Флоэтт, дрейфуя над землей, как случайная душа, ставшая свидетелем земной драмы, прячет склоненную голову под черно-красным цветком, словно под траурной вуалью. Не раз вокруг нее рассыпался мир, не раз рушились башни и судьбы, не раз оказывались рассеченными узы, что казались неразрывными. И только воспоминания оставались живыми. К ней приходит тонкое, светлое видение, отблеск ушедшей надежды, просыпавшейся когда-то в едва заметном дыхании утра над исполненным красоты изгибом океанского берега.          Она припоминает, как в августе Дианта отдыхала вместе с Лисандром на побережье Жеосенжа. В тот особенный день она проснулась раньше. В спальне Дианта включила не основной оранжевый свет, а легкую подсветку синих светодиодов по контуру окружности на потолке, создающую комфортный, почти акварельный полумрак. Комната была оформлена в теплых тонах: основными цветами были светло-алый и бежевый, их дополняла отделка панелями из черной и амарантовой древесины с типичными для ар-деко элементами из золота, сплетающимися в геометрические орнаменты. На стене висело огромное полотно в строгой раме с изображением дворца Эмиля де Флера Красивого, высящегося на скалах. На прикроватном столике у изголовья лежал старый журнал с карикатурой на обложке, обыгрывающей новость о покупке Чатота: на ней Лисандр был изображен в образе Муфасы, а маскот социальной сети в роли Зазу восседал у него на плече. Заголовок статьи гласил: «Long Live the King». Огромная кровать с черным постельным бельем выглядела тяжеловесно, почти монументально. Лисандр спал поразительно крепко. Темное одеяло лежало на нем как тяжелая плита. Его кожа в синем свете казалась мертвенно-бледной.      — Как в усыпальнице… — шепнула Дианта, тут же подняла брови, ужаснувшись собственному сравнению, и поморщилась. — Я бы уволила твоего дизайнера без оплаты!      Она вернулась на кровать, вскарабкалась на Лисандра, погладив его плечи, и нежно его поцеловала:      — Просыпайся, мое солнце. С Днем рождения.      Его рыжие ресницы вздрогнули, он лениво приоткрыл глаза и улыбнулся в особом блаженстве сонного зверя. Уловив это сходство, Дианта не удержалась от того, чтобы почесать его шею и голую грудь, видя, как розовеет живая кожа под золотистыми волосами, и погладить большим пальцем его сосок. Лисандр глубоко отрадно вздохнул, кончики его пальцев начали ласкать ее оголенное плечо и ключицу под тонкой лямкой невесомого шелкового топа. Она сказала ему на ухо, что приготовила сюрприз на «их месте» — на пляже, скрытом от посторонних глаз. И пришла пора собираться, чтобы успеть туда к встрече рассвета.      Доплетая косу, которую она сама с помощью шпилек оборачивала вокруг головы простым венком для повседневного образа, Дианта ждала его в гостиной у зеркала. Лисандр вышел к ней в бордовых брюках, белой рубашке с бордовым шейным платком и замшевой куртке благородного серого цвета.      — Тебе идет светлая одежда, даже очень, — улыбнулась она. Он задумчиво пригладил тщательно подбритую и уложенную бороду:      — Я думаю, что ответить — тебе, кажется, идет буквально все. Это же мужской костюм.      На ней был клетчатый пиджак с темными лацканами, а высокий воротник белой рубашки украшала черно-красная бабочка. Также в этот раз ее губы оттеняла особенно яркая карминовая помада.      — Ты ведь помнишь, я обожаю меняться и экспериментировать!      Дианта закончила с прической и села на диван. Лисандр тотчас присоединился к ней, наклонившись вперед так, что их носы почти соприкасались, словно он хотел рассмотреть ее детальнее, до мельчайшей черты.      — Кому продать душу за такие волосы? — с усмешкой сказала она, провела кончиками пальцев по его своевольно вьющейся пряди и бережно уложила ее за ухо, любуясь тем, как огненные оттенки на его густых вихрах казались живыми в переменчивом утреннем свете. — Как языки пламени гривы пайрора.      Он смущенно опустил глаза и небывало стеснительно заулыбался:      — Будешь смеяться, но в детстве я боялся каминов. И как-то раз сказал об этом матери: что мне кажется, что огонь вырвется из своей клетки и покусает меня, как пайрор. Знаешь, что она сделала? Поставила меня перед зеркалом, сделала так и сказала, — он взъерошил ее челку растопыренными пальцами, — «Смотри: ты сам пайрор».      Лисандр усмехнулся, вспоминая не столько страхи, сколько ту нежность, память о которой до сих пор его грела.      — Как сильно сказано! — Дианта произнесла это негромко, с легкой улыбкой, в которой теплилось восхищенное умиление. Слова сложились сами собой, пока она все еще любовалась его лицом.      — Да. Так что я люблю свои волосы. И свое имя. До моего рождения она так тревожилась, что все снова может закончиться потерей, что даже боялась называть имя, которое выбрала для меня. И после не могла произнести его до выписки из клиники, — его голос стал низким, вздрагивающим, как струна. — Но она выборола мою жизнь.      — Хотела бы я познакомиться с ней… — задумчиво призналась она.      — Дианта… Я подумаю об этом, — сказал он медленно, смягчив тон, и уставился в пространство почти рассеянно, ненадолго заблудившись между воспоминанием и настоящим. — Когда мне вручали медаль Общества поощрения прогресса, последнюю, от которой я не отказался, она была такой красивой… И я не видел ее с тех пор.      Дианта взяла со стола его голо-кастер и с улыбкой вложила ему в ладонь.      — Не отказывайся от благодарностей. Их и так мало.      — Их не мало, — с каплей печали возразил Лисандр. — Они просто… проходящие. Помнишь, какой была Алола пару лет назад?      — После урагана? Конечно.      — Тогда мои лаборатории доставляли туда многое, помимо продовольствия и медикаментов, в которых была острая необходимость. Мы устанавливали модульные дома, автономные энергетические модули, системы очистки воды. Привозили туда дроны для поиска пострадавших. Кахуны встречали нас тогда с распростертыми объятиями. Я думал, что появятся серьезные проблемы, когда на одном из островов к нашему штабу явилась местная банда, которая держит там крупный город и порт. Готовились мы к тому, что они попытаются у нас что-то украсть и продать. Но нет! — он заговорил приподнято. — Их главарь в числе первых со своим огромным голисоподом пошел разгребать завалы! И он же безжалостно вызверялся на своих людей, если у кого мелькала мысль красть гуманитарку! После катастрофы даже такие, как они, совершают нечто правильное.      — Звучит как исключительно обнадеживающий пример. Наш мир еще не потерян, — сказала она чутко, с оттенком нежности, подбирая слова так, чтобы он ощутил: его стремление не напрасно.      — Но, как я сказал, это проходящее. Когда последствия урагана были ликвидированы, нас чествовали с почестями, с шоу фаерщиков и напевами островного регги, — он покачал головой. — Но мы занимались там еще и научной деятельностью. Алола очень интересный регион. Там столько перспектив для экологических исследований! Они могли бы не только продвинуть развитие теории планетарного суперорганизма, но и дать старт ее практическому приложению. И в этом регионе не все хорошо. С каждым годом обостряется проблема гибели коралловых рифов из-за глобального потепления и закисления океанических вод. В Алоле есть местный научный фонд, я не в курсе, чем они занимаются, но, по всей видимости, вообще не тем. И, конечно же, я хотел обсудить с местными лидерами возможности сотрудничества в области экологии. В мечтах я видел развертывание там новой лаборатории! — он страстно взмахнул раскрытыми руками, будто представлял ее строительство. А потом, как в падении после взлета, его ладони с досадой ударили по коленям: — Однако мои планы не приветствовались. Отношение ко мне и моей команде стало холоднеть, когда Алола перестала остро в нас нуждаться. Кахуны теперь видели в нас «новых колонизаторов». А банды, конечно же, начали присылать угрозы. Не могли дождаться, чтобы наш транспорт покинул их порт, чтобы воротить там свои дела дальше — контрабанду или наркотрафик… Мы сделали для Алолы только то, что нам позволили сделать. И это было так мало! Мы можем провести воду. Мы можем открыть больницы, доставлять препараты и расходные материалы. Но мы не можем ввести туда свою полицию и положить конец преступлениям! От дальнейших планов все же добиваться строительства лаборатории там я отказался, когда увидел на песке в порту следы крови. Свидетельство каких-то разборок. Одно дело приехать в такой регион, а другое в нем оставаться. Если не можем бороться — придется закрывать глаза на такое… беззаконие, а я этого не могу! Это принцип. Я не стану.      — Но, если это мечта, — взволновалась Дианта, — мое солнце, ты же не отказываешься от планов совсем? Допускаешь, что что-то может измениться? — она спросила это робко, осознавая, что сама верила в это больше, чем он.      — Да, — нетвердо ответил Лисандр. — Но почему же людям нужно ждать бедствия, чтобы вспомнить о человечности? Почему для единства требуется катастрофа? Вот что я хотел бы изменить. Но с этим так же. Не побороть и не закрыть глаза. Знаешь ли, это не вопрос репутации. Это вопрос совести. И мои ученые… готовы на многое ради будущего, но, как и я, не на компромиссы с ней.      В ее глазах качнулись, ища баланс, уважительный восторг и бережная грусть.      — Как только ты собрал их — людей, столь верных друг другу, удивительных и страстных, как ты сам? И, похоже, ты готов защищать их так, как защищают тех, кого любят всей душой. Настоящий вожак своего прайда, — тихо подвела черту она, будто боясь, что слишком громкое заявление сможет нарушить это признание.      Пустой взгляд Лисандра оставался тяжелым, но еле заметное движение его губ открыло, что слова Дианты достигли его сердца. Он взял ее за руку, прикасаясь к ее ладони, словно к святыне. Признательно поцеловал ее щеку и потерся носом о ее скулу, и его дыхание на мгновение стало похотливым рычанием.      — К, слову, пайрор пойдет с нами? — поинтересовалась она.      — Теперь надо уточнять, про какого пайрора речь, — рассмеялся он.      — Не про Короля Пайрора! — подхватила она, на всякий случай тут же уточнив: — Тебя же не оскорбляет это сравнение? Я видела обложку…      — Нисколько. Может, они и намекали на то, что меня многие захотят сбросить с вершины, но все же это выглядит незлобно. К тому же, у меня теперь тоже есть напоминание о том, кто я, — добавил он, повеселев. — О моем месте в балансе круга жизни.      — Это чудесно, — шепнула Дианта. Теперь ей понравились его настроение и слова.      — Что ж, пойдем, разбудим моего ленивого покемона? — предложил Лисандр. — А ты не думала выпустить гардевуар подышать здешним воздухом?      — Уже, — с хитрецой заулыбалась она. — Как бы, ты думаешь, я одна успела организовать сюрприз?      На берег они вышли, уже заметно торопясь: ведь несколько опрометчиво позволили себе еще немного задержаться на диване, не подумав, что после ей придется поправлять помаду, а ему укладку бороды. На голубовато-сером каменистом побережье под отвесными белыми утесами, где бриз пропитался солью и эхом разбивающихся о скалы волн, их ждала белая палатка. Над пляжем неспеша рождался рассвет. Линия горизонта напоминала тонкую серебристую рану на темно-лазурном теле океана, и небо, словно заплаканное после долгой ночи, багровело и светлело одновременно. Волны с шорохом накатывались на берег, оставляя на мелкой гальке зеркальную пленку. Гардевуар сияющим белым призраком замерла на отдаленном от берега камне. Ее глаза ловили каждый луч, будто она старательно запоминала рассвет для тех, кто не успел его встретить. Пайрор сорвался с места, разогнав группу крикливых вингаллов, и принялся весело гонять их у кромки воды, взметая мощными лапами алмазную россыпь брызг. Воздух был свеж, с легкой соленой горечью и ароматом желтых цветов улекса.      На столике в палатке стояло вино — красное полусладкое, насыщенное, словно кто-то собрал в бутылку отблески многих рассветов. Разрезанный инжир на белоснежной посуде казался темными каплями янтаря на снегу. Рядом лежали хрустящие багеты, тонкие ломтики сыра с пряной корочкой, мед в стеклянной пиале, в котором будто завязли первые блики водной глади. Все сулило маленький, но душевный праздник только для них двоих.      Взяв бокал, Дианта опустила свободную руку в карман. Лисандр не отрывал от нее взгляд. И только после звона бокалов и первых глотков вина она положила руку на стол и раскрыла ладонь, поднося ему подарок — кулон на тонкой цепочке.      — Это Будда медицины. Ручная работа мастеров из высокогорного Гисуи. Золото и лазурит. Под цвет твоих глаз.      Он бережно взял кулон, завороженно изучая каждую линию. Синяя фигура на троне лотоса была тонкой, почти эфемерной, но в ней была заключена вечная, устойчивая уверенность того, кто смог обрести свой путь. Лисандр надел кулон и приложил его к губам, так, чтобы почувствовать, что благородный металл все еще вбирал в себя тепло пальцев Дианты. Его взгляд и улыбка говорили ей без слов о том, что ее подарок был способен согреть даже разбитую душу.      — Я рад, что именно ты поздравляешь меня первая, еще и так возвышенно, — он томно улыбнулся и затаил дыхание. Она чуть опустила ресницы, на мгновение задержав взгляд на его пальцах, непроизвольно поглаживающих цепочку.      — И я рада, — негромко произнесла она, — что могу в твой день побыть с тобой наедине. До того, как тебе начнут названивать друзья, коллеги и все многочисленные неравнодушные знакомые. Ты родился в удобное время. И красивое — четвертое число, восьмой месяц.      Он кивнул, слегка улыбаясь, но в его взгляде уже скользнула задумчивость.      — Через год будет идеально, — обронил он. — Сорок четыре. Ох, что тогда грянет! Красивая дата и возраст, чтобы свершить дело всей жизни. Или чтобы умереть, не узнав старости и страданий.      Ладонь Дианты сразу накрыла руку Лисандра, как будто она попыталась остановить эту мысль еще до того, как она окончательно оформится.      — Что же так тебя пугает? Дай мне руку, — ее голос стал тише, но настойчивей. — Ты снова о вечной молодости?      Он чуть качнул головой, глядя куда-то вдаль, где океан таял в размытой предрассветной дымке.      — Нет, о красивой смерти, — слова прозвучали так просто, почти буднично. — Неизбежное событие в жизни любого человека, но она крайне редко бывает красивой. Я просто рассуждаю.      Она провела пальцами по его ладони, нащупывая едва заметные морщины, неровности кожи, линии, которые складывались в карту всех его прожитых лет.      — Ты хочешь пережить совершенство! — воскликнула она, добавив в тон строгость. — Как человек искусства я знаю эту муку, но я уже научилась жить, соседствуя с ней. А за тебя боюсь.      Его брови свело болью горчайшего сожаления:      — Не стоит, моя красота. Ох, ну почему?      — Для главной героини «Черной Сванны» это плохо кончилось.      — Должно быть, очень впечатляющая история, задевающая за живое? — он слегка усмехнулся, меняя вектор беседы. — Ты же сейчас активно учишь роль?      Дианта сперва замялась. Но не смогла сдержать себя, когда ее озарило безудержное вдохновение. Ямочки на ее щеках уже обозначили штрихами подступающую улыбку.      — Мне уже снилось, что я ее играю! — от сердца поведала она. — Точнее, я танцую на сцене, но это словно не площадка для съемки фильма, а настоящий балет. И я танцую, как профессионал. Так легко, что почти не задумываюсь, а сама наслаждаюсь! И, кажется, я видела тебя в зале. Правда, сперва подумала, что это кто-то похожий, может, актер, ведь снимать этот фильм должны в Юнове. Я не видела четко зрителей в темноте, но все же думаю, что это был ты.      Лисандр следил за ее речью, как за движением партнерши в танце, полностью вовлеченный, готовый откликнуться, поймать ритм, и выбрал выполнить поддержку: схватить ее на руки и покружить, может, именно так, как в ее сне. Она задорно вскрикнула и засмеялась. Его глаза заблестели. Порезвившись, они вернулись к палатке, чтобы взять бокалы и с ними подойти к воде.      — Знаешь ли, когда ты спрашивала точное время моего рождения, — сказал Лисандр, глядя на солнце сквозь густую киноварь вина, — я думал, ты собираешь данные для Олимпии.      — Соблазн передать их ей был велик, — совестливо призналась Дианта, — но я решила, что это было бы нечестно. Лучше мы вместе нанесем ей визит — разумеется, если ты захочешь.      — Я бы хотел задержаться здесь с тобой до фестиваля вина, — его слова стали тягучими, как плотнеющие тени, крадущиеся за солнечным днем. — Помню… после Горного Калоса, покинув, наконец-то, холодный Сноубелль, в Жеосеже я как раз попал на фестиваль божоле-нуво. Там было много прекрасной еды, молодого вина, музыки, танцев, секса… Я начал верить, что действительно жив. И потом каждое утро встречал на берегу моря, с бокалом вина и калосским грюйером, слушая джаз. Как будто это может вернуть кого-то к жизни!      Он говорил не спеша, будто боялся разрушить ту картинку, которая до сих пор жила в его памяти. А потом замолчал на тягостные мгновения.      — Знаешь ли, — обратив к ней взор с очень личной тягой к пониманию, продолжил он, — я узнал на той войне: люди не хрупкие. Их желание жизни прочнее стали. Но часто их трагедия в том, что они выживают. И обречены продолжать жить после того, что случилось непоправимое. Случилось с ними, а мир остался прежним, навсегда для них неправильным. Я видел их лица на поле боя, когда они кричали о спасении и желании жизни. Я не узнал этих лиц в госпитале Сноубелля. Я видел их и думал с мольбой: о Ксерниас, что мне сделать, чтобы не стать таким же — пустой, побитой оболочкой, в которой больше нет души!      Лисандр был похож на человека, который нес на плечах весь мир, но понимал, что тот уже рушится, расползается под пальцами, и спасти его невозможно. Дианта молча склонила голову к его плечу, взяв его под руку, без слов, которые едва ли могли бы что-то исправить. И он смог честно продолжить:      — Страшно думать о таком: какая-то часть тебя вдруг умирает, и нет больше в твоей душе места ничему живому. Только руины и холод. С этим ты никого не спасешь. Я об этом думал. Не раз думал. Я хочу верить, — сказал он медленно, — что я буду жив, и многим подарю настоящую, красивую жизнь. И красивый мир.      Слова быстротечно смолкли. И ни он, ни она не спешили разомкнуть хрупкий круг тишины, в котором оставалось только самое важное — просто близость душ, понятная двоим, осязаемая.      — Ты действительно меняешь мир, — сказала Дианта без улыбки, как непритворное утверждение, а не комплимент, — меняешь людей. Это ли не лучшее доказательство того, что ты живешь? — ее голос стал почти шепотом, и напевно процитировал: — «Как много чистых душ под колесом лазурным Сгорают в пепел, в прах, а где, скажите, дым»…      Лисандр обнял ее за плечи. Взгляд его стал ясен и спокоен, как у человека, который наконец услышал нужные слова. Он будто сбросил с себя последние осколки того, что так долго давило.      — Да, это лучшее доказательство! — он ласково провел ладонью по ее щеке, обнажив в теплой улыбке едва заметную ранимость. — И такая жизнь прекрасна! И ты прекрасна! Ты — свидетель того, что я живу. Я хочу кричать на весь мир, что ты у меня есть, моя красота!      Он не отпускал ее, как будто невыносимо было прервать этот момент. И он достал голо-кастер, чтобы запечатлеть его, так ненавязчиво, опасливо, точно боялся, что, если разомкнет пальцы на ее плече, все окажется сном: золотой кулон, ароматное вино, тихий шепот прибоя, любимый голос. И эта жизнь, в которой он еще был жив.      Утренний свет казался слишком хрупким, слишком зыбким, а океанский воздух нес в себе ту странную тишину, что бывает лишь накануне перемен. И в безмолвном движении, когда длинные волны гладили берег, смахивая с гальки следы мокрой обуви, стирая короткую историю, написанную темными отпечатками шагов, уже исчезало то настроение, что родилось с восходом, но что останется в памяти тех, кто был здесь, как отблеск света на воде, как теплый след прикосновения, как эхо забытой песни.