Ëсивара

Сквозь распахнутые сёдзи вливалось холодное сияние луны. Дождь, наконец, закончился; в просторном помещении царила прохлада и лёгкий запах сырой почвы. В дальнем углу комнаты, там, куда едва мог проникнуть золотой свет единственного зажженного фонаря, сидела девочка двенадцати лет от роду. Она играла на сямисэне, и игра эта была умелой, мелодия – чарующей, хоть и простой в исполнении. По тонким нарядно расписанным стенам извивались причудливые тени. Скользя по деревянным поверхностям, они будто пытались угнаться за танцующей девушкой: то сливались с её быстрыми и одновременно плавными движениями, то вновь за ними не поспевали. Взмах длинных рукавов, шелест веера, ловко подброшенного вверх — девушка парила в танце, словно птица над океаном. Свободная, смелая, отдавшая свои крылья ветру. Любая гейша могла позавидовать мастерству "царицы Ёсивары". Её звали Эмику Симидзу. Немногим мужчинам удавалось самолично узнать, насколько хороши умения этой девушки, но слухи о её неземной красоте стремительно распространялись по всем провинциям. Большинство сплетен, как это часто бывает, обрастали всякими небылицами. Имя девушки было настолько на слуху, что даже в глухих бедняцких деревеньках местные пьяницы могли рассказать пару-тройку историй о том, что на самом деле Эмику Симидзу вовсе не человек, а кицунэ, способная одним лишь взглядом соблазнить любого мужчину. В городах, конечно, этим выдумкам не верили, там о девушке разговоры ходили поинтереснее, хоть они и не были такими сказочными... Последнее движение изящной ладони – танец был завершён. Сямисэн тут же замолк, комната погрузилась в приятную тишину, порой прерываемую лёгким шумом ночного ветра. Походив немного по комнате, чтобы перевести дыхание, Эмику села напротив широкого резного трюмо, заставленного всевозможными склянками и шкатулками с украшениями. Внимательно оглядев своё отражение в зеркале, она недовольно повела бровью. — Кику, волосы совсем растрепались. Девочка немедленно отложила инструмент, подбежала к своей госпоже и принялась поправлять той причёску. В случае с Эмику Симидзу "поправить причёску" означало сделать совершенно новую: госпожа была невероятно строга, когда дело касалось её внешности. Аккуратно ведя серебряным гребнем по длинным угольным волосам, Кику спросила: — Вы сейчас выступаете в "Золотом драконе", госпожа? "Золотой дракон" — так назывался один из самых отборных чайных домов в Ёсивара — располагался недалеко от публичного дома госпожи Окада — почти на расстоянии брошенной чашки. Это место посещали лишь представители родовитой знати: даймё, самураи высших рангов, сёгуны и кугэ. Каждая гейша, каждая куртизанка мечтала хоть раз в жизни выступить в стенах этого заведения, чтобы найти себе богатого покровителя, но далеко не всем выпадала такая возможность. Эмику была частой посетительницей "Золотого дракона" — её приглашали в качестве украшения, для того, чтобы радовать мужской глаз. Этим вечером девушка должна была станцевать для влиятельных гостей, и всё бы ничего, да вот только славилась Эмику не одной лишь своей красотой — она была жутко своенравна. Посмотрев на свою служанку через зеркало, девушка улыбнулась одной из самых хитрых улыбок, что были в её запасе. Подчеркнутые красной линией глаза вспыхнули яркими искрами. Без лишних слов. Красноречивее некуда. — Наверное, ждущие меня господа сильно огорчатся,— прислонив к ушам жемчужные серьги, Эмику состроила лицо в наигранном сожалении, — но выходить после ливня, идти по грязной дороге... Для пущего драматизма она на мгновение замолкла. Брезгливо скривилась. Затем продолжила нарочито серьёзным, поучительным тоном: — Запомни, Кику, ни один мужчина не стоит испачканного кимоно. — Даже знатный и очень богатый мужчина? — девочка по-лисьи улыбнулась. — Даже сам Император. Эмику провела пальцами по накрашенным алым губам, мол, секрет, она этого не говорила; подмигнула. Кику, повторив её жест, прыснула со смеха. — Госпожа Эмику, — с резким шумом распахнулись фусума, и в комнату спешным шагом вошла Кими – сестра-близняшка Кику, — вас тётушка к себе вызывает, говорит, срочно. Девушка, не оборачиваясь на пришедшую девчонку, театрально вскинула руку ко лбу, вымученно вздохнула. — Ну никакого спокойствия! Что этой старой выдре от меня понадобилось? — Она не сказала, госпожа, но, — Кими заговорчески улыбнулась и перешла на тон ниже, что означало лишь одно: девочка принесла очередную сплетню, — вы же знаете? К нам мальчика нового взяли. Акио зовут. Прислужницы Эмику были главными сплетницами всего дома: от них ничего нельзя было скрыть; что бы не происходило — будь то покупка домом "новых", очередной кем-то совершенный проступок перед хозяйкой или же чья-то неудачная попытка побега из Ёсивары — сёстры узнавали об этом самыми первыми. Кику вставила янтарные шпильки в высокий пучок — прическа, наконец, была доделана. Стоило лишь Кими упомянуть новенького, как девочка восторженно всплеснула в ладоши и быстро затараторила: — Ой, а я тоже знаю. Его вчера ночью привезли. Он не выходил из своей комнаты, но мне удалось одним глазком посмотреть... — Я видела! — Кими, будто соревнуясь с сестрой за право рассказать всё самой, грубо её перебила. — Худенький он какой-то и бледный. — Эй, не перебивай, я же рассказываю! Лицо Эмику, до этого безмятежно расслабленное, напряглось; губы сжались в тонкую линию, а в глазах загорелся нездоровый огонёк. К своему несчастью, увлечённо спорящие девочки не заметили возникшее недовольство на лице их госпожи, они продолжали друг друга перебивать, рассказывая о том, какие у мальчишки большие янтарные глаза и какая белоснежная у него кожа. — Да, он красивый, госпожа. Почти как вы... Внезапный удар ладонью о столик и громкий звон стоящих на нём склянок заставили сестёр испуганно вздрогнуть и резко замолчать. — Избавьте меня от этой чуши! — Эмику презрительно сощурилась. — И вы ещё имеете наглость сравнивать меня с... Девушка не договорила. Медленно вдохнув прохладный воздух, она мигом смогла унять вспыхнувшее раздражение — негоже было опускаться до таких низких эмоций. Девочки стояли, виновато потупив взгляд. Посмотрев на них, Эмику улыбнулась: всё же был толк в этих мелких сплетницах. "Красивый...Почти как я, говорите?" Последний раз взглянув на свое отражение и мысленно отметив, что выглядит великолепно, она взяла с трюмо изящный веер, расшитый золотыми нитями, и проговорила почти приторно: — Ни один стебель не способен сравниться с красотой цветка. Но вам удалось меня заинтересовать. Посмотрим, что там за мальчик такой...

***

— Ирис мой... Сынок...Ты должен вернуться! Обещай, что вернёшься. Пообещай мне! Они стояли на травянистом холме, под одиноким старым дубом: Акио — совсем близко к обрывистому краю, мать — чуть сзади от него. Женщина кричала до хрипоты в голосе, а сильный ветер, гуляющий между кривыми дубовыми ветками и желтеющими травами, обрывал её слова Акио любил это место: в детстве он часто взбирался на возвышенность, садился под дерево, спиной прислоняясь к твёрдой коре, и смотрел на раскинувшуюся перед ним картину. Представлял себя повелителем этого маленького, но в то время кажущегося таким огромным кусочка земли. Перед тем, как навсегда покинуть родные края, парень пришёл, чтобы в последний раз ими полюбоваться, но побыть в одиночестве у него так и не получилось — за ним последовала мама, не желающая тратить то драгоценное время, которое у них осталось. — Я не могу. Ты же знаешь. Акио всегда сдерживал свои обещания, потому и не раскидывался ими понапрасну. Они же оба понимали: он вряд ли вернётся, долг слишком большой. Обнадеживать было глупо, даже ради мнимого успокоения. Казалось, мать на короткое мгновение смирилась. Тихим шагом она подошла к самому краю холма, встала рядом с Акио. Шумный ветер хлыстал по щекам, растрепывал волосы. Акио смотрел на белоголовые горы, на бамбуковый лес, обрамляющий горизонт. Где-то там, за лесом, находился город Асикага — отец часто уезжал рыбачить в том направлении, а когда возвращался, вдохновенно рассказывал маленькому Акио про разноцветные ирисовые поля, высаженные у городских стен по приказу местного сёгуна. Воображение ребёнка рисовало огромное пёстрое море из причудливых цветов — в Идумоко ирисы не росли, мальчик никогда не видел их вживую, только по рассказам и кривым рисункам отца. И как же сильно он хотел посмотреть на эту красоту своими глазами, но сколько бы не просил взять его с собой, отец почему-то всегда отказывал. "Вырастешь и обязательно там побываешь." Эту свою мечту Акио пронес через всё детство. Но он-то вырос, а насчёт второго отец ошибся... — Тогда пообещай мне... Мать первой прервала затянувшееся молчание. На лице Акио появилось слабое подобие улыбки — он уже знал, о чем она его попросит. — ...пообещай, что ты хотя бы постараешься. Сын, поклянись, что ты не сдашься! Постараешься вернуться! На последнем слове голос женщины сорвался. Она медленно опустилась на сухую траву, вновь горько заплакала. У Акио сжалось сердце. — Тогда, — он и сам был на грани слез, было больно видеть мать в таком состоянии, — поклянись и ты. Женщина подняла усталые, измученные глаза на сына. — Что бы не случилось...Как бы тяжело не было... у тебя есть ради кого жить. Не смей себя винить.— он впервые в своей жизни повысил на мать голос, надеясь, что хоть так она его услышит. — Это было моё решение. Не твоё. Дрожащей рукой женщина вытерла слезы, несколько раз кивнула. Для Акио этого было достаточно. — Хорошо, — он улыбнулся ей, — я обещаю сделать всё возможное, чтобы вернуться домой... Акио лежал на футоне, уставившись пустым невидящим взглядом в потолок. Перед глазами стояли те самые белые горы и бамбуковый лес на горизонте, но с каждым мгновением этот образ терял краски, очертания становились всё неопределённее и туманнее. В какой-то момент образ и вовсе рассеялся — родные горы Идумоко сменились толстыми деревянными балками потолка. Внезапно Акио поймал себя на мысли о том, что понятия не имеет, как долго вот так неподвижно лежит и смотрит в одну точку. Приподнялся: затёкшее тело тут же отозвалось роем колючих мурашек — по-видимому, очень долго. Шла вторая ночь, как он находился в публичном доме. После короткой встречи с хозяйкой, старая госпожа — своего имени она так и не сказала, но велела Акио называть её тётушкой — первым делом отвела его в помещение с огромными деревянными бочками, заполненными водой. На водной поверхности, из-под которой ввысь струился пар, плавали лепестки лилий и веточки криптомерии. Бочки поменьше были с иного рода наполнителями: одни забиты опилками, другие – галькой. Для Акио всё это было ново: даже баня отличалась от той деревенской, к которой он привык. Парень понятия не имел, что ему можно трогать, а что нельзя; не знал, зачем нужны те же опилки и камни. Боясь сделать что-то не так, слегка застопорился, отчего вновь получил слабый подзатыльник от старухи. — Да что же ты такой дубинноголовый? Лезь в бочку, вычистись, заодно и обогреешься. Замёрз же, как заяц степной. Отругав мальчишку за нерасторопность, она без каких-либо объяснений вышла из комнаты. Акио, не зная, как долго пробудет в одиночестве, рваными движениями, пока никто не зашёл, сбросил с себя всё ещё мокрую одежду и быстро залез в приготовленный для него чан с парующей водой. Белоснежная кожа мгновенно поалела, руки бессильно повисли по обе стороны деревянного корыта, а по телу прокатилась блаженная истома. Воздух пах хвоей, древесиной и немного сыростью. Слышны были глухие удары дождя по крыше, гром. Акио прикрыл глаза. И только тогда понял, насколько же сильно, оказывается, устал... Разлука с семьёй, долгий путь, холод, пугающая неизвестность; странная, толком необоснованная обида то ли на трусливого себя, то ли на свою несостоявшуюся жизнь... Но все переживания вместе с дорожной грязью постепенно растворились в плеске воды. Вслушиваясь в мелодичное постукивание дождя, парень окончательно расслабился, согрелся и даже сумел на короткое время позабыть о том, где именно находится. После бани всё происходило рвано и куда напряженнее: зашёл слуга, принесший полотенце и чистое темно-зелёное кимоно, попытался помочь Акио переодеться. Парень, придя в ужас от одной лишь мысли, что его могут увидеть обнажённым, надрывно запротестовал, а слуге ничего не оставалось, кроме как пожать плечами и позволить мальчишке справиться самому. Затем Акио провели в выделенную для него комнату, попутно рассказывая о здешних порядках. Хоть парень в силу своего незнания и не мог по достоинству оценить всё то убранство, встречающееся ему на пути — расставленные фарфоровые кувшины с цветущей азалией, красочные панно, расписанные акварелью бумажные перегородки — но то, что публичный дом госпожи Окада был не из простых, понял сразу, как только переступил порог гэнкана. Достаточно было находиться в окружении этой роскоши, чтобы чувствовать себя, как нечто чужеродное, отличающееся от этого мира. Словно маленький серый камушек в шкатулке со сверкающим жемчугом. Публичный дом госпожи Окада имел два этажа: первый был полностью предназначен для гостей — комната приёма, где посетитель мог обсудить с тётушкой предлагаемый ему "товар", банные для отдыха и часеки — чайные комнатки, огороженные друг от друга расписными ширмами. Второй этаж был поделен на два крыла — в одном проживали и обслуживали своих гостей девушки, в другом — юноши. Мальчиков в этом заведении было немного – четыре человека, не считая Акио. С одним из них парень даже успел познакомиться. Его звали Нобу, и он был самым старшим из юношей дома. Высокий, статный, а главное – прекрасно знающий всё о любовном искусстве, он славился среди определённого числа посетителей. Нобу — в шёлковом, сползающем с широких плеч нагадзюбане — выпорхнул из своей комнаты ровно в тот момент, когда мимо проходил прислужник с Акио. Заметив новое лицо, он тут же загорелся желанием прицепиться к мальчишке. — Какая славная мордашка! — Нобу едва ли не с разбегу навалился на парня, схватил того за костлявые плечи и повернул к себе. Акио попытался отстраниться, но хватка мужчины была стальной. — Добро пожаловать в наш дом. — Нобу наклонился ближе, и Акио отчётливо почувствовал исходящий от него запах крепкого вина. — Как тебя зовут, куколка? В разговор вмешался прислужник. Он стал раздражённо ворчать на Нобу, стыдя его за то, что "вместо того, чтобы гостей развлекать, вечно к людям цепляешься". На праведный гнев слуги он лишь звонко рассмеялся и продолжил расспрашивать мальчишку. Акио никогда не разбирался в людях, потому не мог понять: Нобу со своей очаровательной улыбкой и ласковым тоном показался ему довольно дружелюбным, но было в нём ещё что-то... Возможно, то было нежелание Акио заводить знакомства или его полное недоверие к окружающим, но отчего-то он чувствовал в Нобу опасность. Будто актёр в театре — играет в маске, а что под ней — неизвестно. В какой-то момент нагадзюбан Нобу всё же соскользнул с плеч, открыв иссиня-фиолетовые следы на коже, и мужчина, будто не замечая растерянного, прикованного к ним взгляда мальчишки, как бы невзначай коснулся своей шеи — медленным движением пальцев ведя невидимые дорожки от одной отметины к другой. Акио, смутившись, тут же уставился в пол, лицо запылало огнём. Нобу же, искренне упивающийся этой невинной застенчивостью, сально улыбнулся. — Так ты ещё нетронутый мальчик... Прелесть какая. Интересно, сколько заплатят за твой зад? Я бы дорого оценил. Парень, более-менее успокоившись после бани, вновь запаниковал. Внутри будто оборвался кусок льда. Руки предательски задрожали — Акио завёл их за спину, чтобы никто не увидел. Он ведь, казалось, смирился... Он ведь не настолько трусливый... Он ведь знал, на что идёт... "Это было моё решение..." Внутренний голос, заглушаемый разными мыслями, шептал тоскливое: "Хочу домой..." — Нечего пугать мальчишку! — Слуга дёрнул Акио за рукав. — Вон, побелел как... — Что со мной будет? — сказано было чуть громче, чем полагалось. Прислужник посмотрел на Акио с недовольством, Нобу же — с лёгким сочувствием. — То есть... Я... Когда ко мне п-приведут... гостя? Слуга раздражённо фыркнул: — Не терпится, что ль? Когда купят, тогда и приведут. Что за вопросы? Нобу закатил глаза. — Как же ты мне надоел, ворчливый гусь. Прислужник аж побагровел от возмущения, но ответить что-либо побоялся — себе дороже будет. Мужчина же, вплотную приблизившись к парню, почти невесомо прикоснулся к его щеке. Ласковым голосом, словно успокаивая маленького ребёнка, проговорил: — Всё не так ужасно, как тебе кажется, Аки, — от чужого прикосновения и непривычной формы своего имени Акио недовольно поморщился, но Нобу явно не придал этому большого значения. — Знаешь, спать с мужчинами бывает очень приятно. И, если это тебя хоть немного успокоит, дом, в который ты попал, один из лучших в Ёсивара. Нас посещают много благородных мужчин. Никто не причинит тебе вреда. "Никто не причинит мне вреда..." Он лежал на футоне, смотрел в деревянный потолок и множество раз повторял про себя одни и те же слова. Пытался не думать о своей семье, пытался забыться, но мысли всё равно возвращали в родной дом. Пытался быть сильным, но страх был сильнее. Он боялся ожидания, боялся, что в любой момент в комнату зайдёт незнакомый ему человек, которого придётся...развлекать. Акио боялся боли, того, что с ним могут сделать. И самое главное : он боялся, что впервые в жизни не сможет сдержать свое обещание...