Ëсивара

— Господин, как всегда, полон сил. — кончики пальцев медленно поглаживали чужую кожу, оставляя на ней дорожки мелких мурашек. Дразнящий низкий шепот зачаровывал. — Такой жаркий, дикий, такой голодный... Признаться, я опасаюсь, что когда-нибудь после наших с вами игр разучусь ходить. Из уст лежащего вырвался самодовольный хрипловатый смешок. Нобу, похабно облизнувшись, навалился сверху на коренастое тело своего "ночного господина" и прильнул к его шее, вцепившись в неё зубами — не слишком сильно, но ощутимо болезненно. Мужчина под ним зашипел с каким-то извращенным наслаждением, а Нобу, зажмурившись, попытался побороть своё навязчивое желание стиснуть челюсть покрепче. Вместо этого он разжал зубы и почти заботливо зализал алеющее место укуса. Догорал фитиль подвешенного в углу комнаты золотого фонаря — их время истекало. Нобу отстранился. Медленно покачивая бёдрами, прошёлся туда, где недавно было сброшено одеяние. Понимая, что гость неотрывно наблюдает за ним, а значит, представление ещё не закончено, наклонился, открыв своему господину вид на обнажённые красные ягодицы. За спиной послышался судорожный выдох. — Хороший мальчик. В следующий раз заплачу больше. Подольше с тобой поиграем. — Как того пожелает господин. Одним рывком Нобу оказался совсем близко к уже начавшему одеваться мужчине. Тот поддался вперёд, явно намереваясь затянуть его в прощальный поцелуй, однако Нобу, показав взглядом на потухший фонарь в углу комнаты, лишь нахально усмехнулся. — Время, господин. Этой ночью я вам больше не принадлежу.

***

Он шёл по слабоосвещенному коридору, держа перед собой до краёв заполненный вином керамический кувшин. Порванный нагадзюбан то и дело сползал с плеча, и Нобу приходилось останавливаться через каждые несколько шагов, чтобы кое-как поправить падающую ткань. Этот птичий помёт — его ночной посетитель — совсем не церемонился, когда раздевал мужчину. "Испортил мне одежду. А новое шёлковое кимоно не подарит. Скупердяй навозный." Только подумав о своём последнем клиенте, которому в тайне дал нелестное прозвище "гниломудый", мужчина скривился и высунул язык так, будто хотел вызвать рвоту. Кувшин вина он так и не донёс до комнаты — остановился посреди коридора и одним большим глотком осушил половину сосуда. — Не успел выпроводить своего посетителя, а винную уже обчистил. Нобу давно уловил чьи-то шаги поблизости, а потому даже не дрогнул, когда сзади послышался голос Эмику. — Ну и как оно на вкус? Ответ последовал не сразу. Прилипнув к горлышку кувшина, словно умирающий от жажды, добравшийся, наконец, до воды, мужчина выставил указательный палец вверх, как бы говоря тем самым: подожди. Эмику закатила глаза. Через несколько больших глотков, Нобу всё же оторвался от сосуда, тыльной стороной руки вытер губы и широко улыбнулся. — После того, как в тебя всю ночь суют десятки вонючих членов — самое то. Попробуешь? — с совершенно невинным выражением лица он протянул девушке кувшин с остатками крепкого напитка. — Ты жалок.— Эмику брезгливо скривилась и закрытым веером отвела его руку от себя. Каждым своим телодвижением, каждой ужимкой на красивом, вечно гордом лице она отчётливо показывала, насколько Нобу был ей неприятен. — Напрасно отказываешься. Вино довольно вкусное, — пожав плечами, мужчина легонько встряхнул кувшин и сам осушил его до последней капли. Девушка, хмыкнув напоследок, хотела пройти мимо, но Нобу вдруг заговорил неожиданно серьёзным тоном: — Забавно, Эмику, что именно ты постоянно твердишь о жалости, — она вопросительно повела бровью; мужчина хитро ухмыльнулся. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Передо мной можешь быть честна, я же тебя насквозь вижу. Нобу на мгновение замолчал, давая девушке возможность как-либо отреагировать, однако Эмику не проронила ни слова. Тогда он вновь продолжил: — Ты же уже видела его... Мы оба видели. — мужчина говорил медленно, чеканя и отделяя каждое слово. — Мальчишка ещё мал, он как белоснежный бутон, но ты знаешь, что время его придёт. Бутон расцветёт. Все здесь понимают, насколько прекрасен будет этот цветок. Настанет его пора, а о тебе, царица Ёсивары, многие забудут. И тогда некого будет жалеть, кроме себя. Эмику напряжённо замерла, словно королевская кобра перед нападением; металлическим взглядом неотрывно вцепилась в мужчину. И лишь алые губы по обыкновению были изогнуты в высокомерной улыбке. — Надо же. С появлением этого белоснежного бутона вы все так обо мне забеспокоились. Это льстит. Однако, хочу открыть тебе небольшую тайну, — перейдя на шепот, она слегка наклонилась к Нобу, — не каждый бутон способен пережить бурю.

***

Этой ночью было неспокойно. Безнадёжно-тоскливо выл ветер, нагоняя спящим людям кошмарные сны, бодрствующим — печальные мысли. Непрерывной струёй хлестал дождь. Акио пытался заснуть, но при всем своём желании сон никак не хотел приходить. Отчего-то было жутко. Виной тому бушующий ливень или бесконечное ожидание неизвестности? Он не знал наверняка, ощущал лишь липкое беспокойство, плохое предчувствие. Этой ночью должно было что-то случиться... Дни его новой жизни в доме тянулись один за другим. Акио всё также вздрагивал от любого шороха, проживал каждое мгновение в холодном напряжении, хотя всё было по-прежнему тихо: никто его не покупал. Каждый следующий день, как предыдущий; каждая ночь — уже привычный страх, одна и та же мольба в пустоту – "лишь бы никто не вошёл в комнату". Парень давно бы потерял ход времени, если бы не маленькие засечки, которые он выцарапывал бамбуковой палочкой на деревянном полу под татами. Одна прожитая ночь - одна засечка. Занятие само по себе было бессмысленным, но приносило Акио странное успокоение с обманчивой надеждой на то, что, возможно, когда-нибудь он отсюда выберется. И по возвращению домой, к семье, будет знать, сколько дней, или месяцев, или лет провел в Ёсивара. Сегодня ночью на полу была выцарапана десятая засечка. Акио считал, что ему отчасти повезло: он прибыл в холодную пору, когда Ёсивара, словно огромный лесной зверь, готовилась впасть в зимнюю спячку. И пока сердитая тётушка сетовала на плохую погоду — главную виновницу малого числа гостей, Акио мысленно благодарил всех известных ему богов за каждую упавшую на землю каплю дождя. Самому себе лгать не получалось: как бы сильно парню не хотелось домой, как бы усердно он не старался подавить в себе страх предстоящего, внутренний голос буквально кричал — "уж лучше просидеть остаток жизни в этой комнате, лишь бы никто не трогал". Только в голове проскальзывала подобная мысль — становилось мерзко, и злость, ненависть на самого себя была настолько удушающей, что возникало огромное желание причинить себе боль. Да вот только Акио даже этого сделать не мог. Он был всего лишь жалким трусом. За пределы своей комнаты парень не выходил; помня о безумной Эмику и её предупреждениях, старался быть как можно неприметнее. Порой Акио позволял себе смелые и в то же время глупые мечты о том, как ему удаётся незаметно выйти из дома, затеряться в извилистых улицах Ёсивары, бесшумно в ночи проскочить мимо стражи... И бежать, бежать, пока не иссякнут силы, через лес на главный тракт, а там и до Идумоко... Коротая дни в четырёх стенах, Акио делал то единственное, что было ему доступно — спал, берёг силы. Нередко во снах он вновь и вновь проживал момент их прощания с семьёй. Парень как на яву видел заплаканные лица своих братьев и сестрички, смотрел на них оцепеневший и даже не мог произнести прощальных слов. А когда дети бежали к Акио, чтобы в последний раз обнять, он просыпался... Просыпался и от отчаяния безмолвно кричал в скрученное комком тонкое одеяло. Даже во снах им не удавалось проститься... Порой к Акио заходил Нобу. Парню казалось, что своим появлением мужчина будто притягивает ураган — от него в комнате сразу становилось слишком шумно. Всё, что было связано с Нобу, вызывало у Акио некое противоречие. Он не понимал, как относится к мужчине — с одной стороны, когда Нобу навещал его, парень чувствовал что-то похожее на лёгкую радость — с ним удавалось на некоторое время позабыть о своих переживаниях. С другой — Акио словно преследовало стойкое убеждение, что вся эта доброта, вся легкость и открытость мужчины — ложь. Почти всегда Нобу приходил подвыпивший. С собой он приносил кувшины с крепким вином, саке и другими напитками, названия которых Акио не помнил. Всё это Нобу шутливо называл "подношениями", но пил сам — один раз Акио попробовал саке и понял, что это ещё ужаснее, чем тот горький фрукт. Нобу был единственным, кто хоть что-то объяснял парню. На лице мужчины Акио никогда не видел ни раздражения, ни насмешки, когда он, с трудом подбирая слова и багровея от стыда, пытался расспросить его о том, как... вести себя с гостями. Так, Нобу рассказал парню, что перед тем, как обслужить мужчину, необходимо себя подготовить. Для того, чтобы не было слишком болезненно. Акио узнал о назначении склянки с гвоздичным маслом, которая стояла у футона и которую он заметил ещё в первый день, как только зашёл в свою комнату. Некоторые советы Нобу приводили Акио в ужас. — ...ты можешь взять в рот орган мужчины. Только нужно с зубами поаккуратнее. — Что? Какой орган? — смысл слов дошёл не сразу, но как только он понял, о каком таком органе говорит Нобу, кровь разом отхлынула от лица. Акио сам почувствовал, как стал белее белого. — Ты такой сладкий, когда пугаешься! — Нобу тогда очень громко смеялся. Закинув руку Акио на плечо, мужчина притянул его к себе, — но здесь нет ничего такого. Многим это нравится. О том, кто такая Эмику Симидзу, Акио также узнал от Нобу. Оказалось, что женщина — таю. Она была единственной, кто за всю историю существования Ёсивары удостоился титула "царицы". Многие благородные мужчины падали перед ней на колени. Ходили даже слухи, что Эмику отказала самому Императору, когда тот пожелал видеть её в числе своих наложниц. — Словно ожившая героиня сказок: прекрасная внешне, гнилая внутри. Здесь Эмику позволено всё. Она приносит большие деньги дому, а потому хозяйка закрывает глаза на все её ухищрения. Акио тогда вскользь, особо не вдаваясь в подробности, рассказал Нобу об их знакомстве с Эмику. Мужчина был вовсе не удивлён её поведению. Акио показалось, что Нобу хотел что-то сказать ему, но будто отчего-то передумал. Больше они об Эмику не говорили. Размышляя под монотонный стук дождя, Акио всё же удалось забыться, но покой его долго не продлился. Продрав глаза, парень увидел стоящего около фусума слугу. — Вставай, к нам господин пожаловал. Он желает на тебя взглянуть. Акио ощутил, как у него на миг остановилось сердце, а после булыжником сорвалось вниз.