Ëсивара

Ей только девять дней.

Но знают и поля и горы:

Весна опять пришла.

Мацуо Басё

В его покоях властвовала тьма. Ни свечей, ни фонарей уже давно здесь не имелось, даже луч самого солнечного дня не всегда мог преодолеть плотные ширмы и пробиться сквозь них во мрак. В его покои никогда не заходили — не дозволялось ни слугам, ни даже собственному сыну, который, как и любой двухгодовалый ребёнок, отличался крайней любознательностью, стремлением облазать каждый закоулок отцовского замка, а также умением доводить нянек до седых волос и дергающегося глаза. В своих покоях он и сам был редким гостем — половина его жизни проходила в дороге, другая — в Зале для аудиенций, где выслушивались посетители, принимались решения, писались законы. Там он, утомлённый тянущимися один за одним днями, по обыкновению и засыпал. В покои заходил, когда было совсем невыносимо. Чаще глубокой ночью, когда чувство вины сжирало настолько, что хотелось выть волком. Раздвигал ширмы, позволяя лунным бликам тихо блуждать по помещению, вырывать из черноты силуэты мебели, шёлковые гобелены, давно увядшие цветы в вазах. Подходил вплотную к окну и долго — очень долго — всматривался в распростертый горизонт. Лунным светом были залиты предгорья. С каждым новым днём под натиском возрождающейся природы суровая зима отступала, снега таяли, струясь вглубь земли. В стылом дыхании ветра ощущался приход весны. Он никогда не чувствовал себя настолько неживым, как в пору просыпающейся жизни. Весна будто усиливала это ощущение, и он казался себе оторванным от всего мира, мёртвым. Рэито упал на колени. Согнувшийся стан, сгорбившийся, словно под бременем непосильной ноши, он закрыл лицо руками, и горькие слезы полились из его глаз. Даймё безмолвно молил о прощении. Слышит ли она его мольбу? Отчего-то он точно знал, что да, слышит, знал даже, что давно простила, а быть может, и вовсе не держала обиду. Однако от этого было отнюдь не легче. Никто никогда не должен был видеть его таким. Даймё Восточной провинции, великий воин, уважаемый князь, от которого ожидали силы, стойкости духа, мудрости, в этот самый миг походил на изможденного, уязвимого человека, но здесь — в своих покоях, в полном одиночестве — он в первый и единственный раз позволил себе эту слабость. Лишь тишина, ночь и промозглый ветер стали тому свидетелями. Тысячи мыслей неизменно занимали голову Рэито: думы о своём народе, о благополучии провинции, о должном снабжении войска продовольствием, о Томоэ — его невероятном счастье и вместе с тем огромной боли. Погрязнув в делах империи и совсем не уделяя собственному ребёнку надлежащего внимания, Рэито прекрасно осознавал, что является ужасным отцом, каким, впрочем, был и его отец когда-то. Понимание этого окончательно закрепилось сегодняшним вечером, когда мужчина, выкроив свободное время, пришёл в покои сына, чтобы уложить того спать. У постели Томоэ сидела нянька, которая рассказывала своему маленькому господину сказку о драконах. Ребёнок слушал её во все уши, но вдруг, взглянув на подошедшего к ним ближе отца и будто его испугавшись, громко заплакал. — Ничего-ничего, господин, — говорила прислужница, качая на руках плачущего Томоэ. — Он вас просто давно не видел, потому и не признал. Рэито был опечален, но не тем, что сын, как выразилась прислужница, не признал его. В этом целиком и полностью была вина мужчины. Его ребёнок при живом отце оказался почти что круглым сиротой. У Томоэ была целая свита нянек, опекающих его, однако родительской любви мальчик был лишён. Увы, ребёнок повторял историю самого Рэито. По долгу титула мужчина, не желая того, всё же превратился в подобие своего отца. Постыдные слезы высохли. Тишину порой прерывал гуляющий в покоях ветер. Не одна лишь боль за сына тревожила сердце даймё. С того дня, как Рэито посетил столицу, мысли его всё чаще стал занимать юноша с невероятно печальными глазами. — Акио... Произнесённое шёпотом имя сжало в холодные тиски сердце. Рэито давно уж не был тем мальчишкой, который по юношеской глупости не умел распознавать своих желаний. Справедливее было бы сказать, что он всегда являлся тем, кто прекрасно знал, чего хочет, но на протяжении всей жизни был вынужден прятать свои чувства глубоко внутри — не от себя, а от других, потому как "даймё не положено". Врать, скрывать, подавлять свою природу — и так в течение многих-многих лет. Однако сейчас, когда не осталось больше тех, кто мог бы ему что-либо запретить, играть в прятки с самим собой не имело смысла. Рэито, наконец, мог быть откровенен. И он признавал: Акио его привлёк, хоть сперва и думал, что лишь красотой и телом. Не исключал и долгое отсутствие телесной близости, однако быстро понял, что далеко не в этом дело. Акио был красив, но красивых много, и совсем не внешность парня приглянулась мужчине. В этом юноше ощущалось то противоречие, с которым жил и сам Рэито. Впервые посмотрев в глаза Акио, мужчине в голову пришло слово "мертвый", и это сравнение — теперь он точно знал — было неверным. В глазах юноши отражалась вселенская грусть, огромная боль, но эти самые глаза смотрели на всё с отчаянной жаждой жизни. Он был человеком, когда-то чуть её не утратившим, но всё-таки продолжившим жить — шрам на белоснежной шее только подтверждал догадки Рэито. Акио был цветком, но тем, который просто так не сорвёшь; цветком, который поместили в ужасную среду, а он, наперекор всему и всем, продолжил цвести; нежным цветком с огромной внутренней силой. Живой-мёртвый, изящный-сильный — Акио был создан из противоречий, и именно это понравилось Рэито. Холода не позволили мужчине ещё раз посетить Ёсивара, однако не было ни дня, чтобы он хотя бы мельком не подумал о юноше. Быстрота зарождения чувств его смущала. Рэито все чаще задавался вопросом: возможно ли полюбить человека за такой короткий промежуток времени? Увлечься — да, а вот именно полюбить... Впрочем, для таких громких слов было ещё рано. А что насчёт самого Акио? Рэито мог бы выкупить юношу и привести к себе, вот только как Акио бы к этому отнёсся? Мужчина подумал, что ставить его перед таким выбором подло, потому как в действительности выбора-то у него и не будет; это как предоставить из двух зол меньшее. Рэито хотел бы сделать всё по-другому, чтобы вольно, чтобы на равных. А ведь всё это будет неправильно по отношению к ней... Одними губами он прошептал беззвучно: — Прости меня... В покои внезапно ворвался вихрь хлесткого ветра, принёсшего с собой чистый запах свежести и чего-то весеннего, а на колени Рэито упал крошечный цветок дикой сливы. Мужчина недоуменно уставился на него, затем, сжав цветок в ладони, вышел на балкон и как-то растерянно огляделся по сторонам. Как такое возможно? Откуда этот цветок? Здесь — в восточной части империи — слива распускалась только к середине весны. А вот на юге... Рэито вновь посмотрел на цветок. Неужели он прилетел сюда аж со столицы? Подхваченный ветрами кусочек весны преодолел такой огромный путь, чтобы в конце концов приземлиться к нему на колени. А может, это знак, посланный ею? Словно ответ на его сомнения. Словно прощение. Его мир был ещё укрыт снегами, а в Ёсивара должна уже расцвести сакура... Поднеся сжатую ладонь с цветком к губам, Рэито поднял глаза к небу. Фиолетово-синее, предрассветное, оно могло показаться холодным и пустым. Если бы не пара крошечных звезд, переливчато мерцающих на юге.

***

Его путь был далёк и безумен — никогда ещё Рэито с таким отчаянно-пылким рвением не срывался в дорогу. Черногривый Генко, явно засидевшийся за зиму в конюшне, мчался подобно стремительной молнии. Ветер пытался нагнать их, да не поспевал, — они были быстрее, ловче, яростней. Из-под копыт массивными волнами вздымался талый снег, летели комья сырой земли. Совсем не чувствуя усталости, путники неслись на встречу весне; к их прибытию в столицу она уже господствовала вовсю. Устроив жеребца в городскую конюшню, Рэито передал мальчишке-посыльному письмо, предназначенное для госпожи Окада. Затем долго бродил по торговым лавкам. Ворота Ёсивары он пересёк лишь под вечер. В цвету это место было несравненным — совсем не то унылое запустение, которое представилось мужчине зимой. Ёсивара, на долгий срок подвергнутая в глубокую печаль, наконец возродилась. Сейчас она была самим воплощением весны. Бушующее цветение розовых деревьев, высаженных вплотную вдоль каждой дорожки, переплетение веток с висящими на них бумажными фонариками — все рассказывало о чем-то диком, необузданном, словно обнажая таким образом саму суть Ёсивары. Она горела в зажжённых огнях, даже не смотря на то, что последние лучи закатного солнца всё ещё золотили каждый её закоулок. На главной улице было не протолкнуться — толпы весёлых громких посетителей сновали во все стороны. Кто-то хохотал, кто-то пел, из распахнутых дверей идзакая слышались хмельные возгласы, брань, звуки бьющейся утвари. Раздался гулкий бой барабанов, и весь пестрый люд по сигналу расступился, освобождая центральную дорогу. Рэито из любопытства решил взглянуть: по широкой тропе, занимая собою все пространство, с гордо поднятыми острыми подбородками шествовали ойран. Шеи и лица их были густо набеленными, а шлейфы кимоно настолько длинными, что позади, поддерживая ткань, хвостом волоклись несколько десятков прислужниц. Вдруг величавое хождение прервали пакостные карлики в шутовских нарядах. Выбежав на дорогу, они начали прыгать, исполнять чудаковатые танцы, кривляться, показывать языки, крутиться под ногами ойран, вызывая у них приступы гнева, у наблюдателей же — беспечные смешки. Один из карликов подлетел к ближайшей ойран и игриво дёрнул рукав её кимоно, тут же получив закрытым веером по лбу. Толпа разразилась смехом. Понаблюдав за представлением ещё какое-то время, Рэито начал продвигаться вглубь. Завернув за поворот и выйдя на узкую улочку, он увидел стоящие рядами публичные дома, за окнами-решетками которых находились молодые люди. Девушки и юноши разных возрастов, некоторые из них похабно шутили, зазывая к себе посетителей, подмигивали, облизывались, другие же — тихонько отсиживались в углу, стараясь не привлекать лишнего внимания. Лёгкая улыбка, до этого игравшая на лице мужчины, как-то сразу угасла, стоило лишь воззреть ему эту картину. Люди в клетках, живой товар — вот что предстало перед ним. Рэито знал, что за такими решетками сидят "дешёвые" куртизанки, жизнь которых была в разы хуже многих обитавших здесь. Ёсивара при всей своей красивой наружности и беззаботности была темницей и губительницей душ. Любая сверкающая монета всегда имеет оборотную сторону. Рэито стало не по себе — он ведь являлся частью строя, поощряющего торговлю людьми. Мужчине претила идея рабства, однако он все равно купил ночь с Акио и собирался сделать это вновь, потому как не мог иначе. Здесь неважны были мотивы, все одно и тоже. Быть против рабства, но продолжать посещать Ёсивара — если это не лицемерие, тогда что? Остаток пути Рэито прошёл без запала, погрузившись в свои размышления, но стоило только приблизиться к тому самому дому и увидеть в вечерней дымке знакомый силуэт, как все мысли враз покинули его, а сердце забилось пойманной птицей у самого горла. Мужчина вдруг почувствовал себя совсем ещё юнцом — робким, застенчивым. Эти ощущения были какими-то необычайно новыми, хоть он и знал, что когда-то давно испытывал подобное. Когда-то очень-очень давно. Акио стоял к нему спиной. Даже на значительном расстоянии Рэито подметил в нём некоторые перемены: за зиму парень будто возмужал, чуть прибавил в росте, волосы стали длиннее. Стоя как вкопанный и подбирая подходящие слова, мужчина даже не понял, в какой момент Акио заметил его. Взгляд тёмных глаз поймал взгляд напротив. Рэито мысленно вернулся к их первой встрече, вспомнил выражение глаз Акио в тот миг — сосредоточение невысказанной печали, средоточие всего. Теперь эти глаза смотрели пристально и живо, будто от них исходил внутренний свет, который так и манил, затягивал. Мужчина только сейчас в полной мере осознал: как же сильно он скучал по этим медовым глазам! Неторопливо, будто страшась спугнуть, Рэито приблизился к Акио. Они долго смотрели друг на друга, молчали. Их окутала хрустальная тишина: растворились все звуки веселья, затихла музыка, хмельные крики, остался лишь шелест гуляющего в ветвях ветра и гулкое биение сердца...сердец? Все раннее обдуманные слова испарились. Не зная, как вымолвить хотя бы что-то, Рэито медленно протянул к Акио руку, дотронулся кожи за мочкой уха, легонько пощекотал, стараясь вложить в этот жест больше смысла, больше нежности, чем мог бы произнести. Акио прикрыл глаза и слегка наклонил голову к руке мужчины. А затем, шумно выдохнув, резко обнял Рэито за шею — с такой невероятной силой, с таким отчаянием, словно боялся, что он сейчас исчезнет. По телу Рэито прокатилась лёгкая дрожь, а кожа с головы до ног покрылась мурашками. Над его ухом раздался надрывный шепот: — Вы вернулись. Вы все же вернулись. Я столько ждал, уже и не верил...Так ждал... Он почти сразу отстранился, виновато улыбнулся и склонил голову в поклоне, будто извиняясь за свой внезапный порыв. Рэито с трудом подавил разочарованный вздох и тут же притянул Акио назад к себе, заключая в крепкие объятия, чувствуя, как парень чуть ли не обмякает в его руках. — Я скучал, Аки. Сильно скучал. Они стояли под цветущей сливой. Нежно-розовые лепестки, подхваченные вечерним ветром, кружились, оседая, и создавалось впечатление, будто это снег падает им на головы. "Как тогда, — подумал Рэито, — в тот вечер, когда мы простились". Ему показалось символичным то, что в вечер их прощания, когда он думал, что они с Акио больше никогда не увидятся, белым водопадом с неба срывался снег, а сейчас они вместе, зима сменилась весной, снег заменился падающими цветами. Рэито улыбнулся своим мыслям: и когда он стал таким романтиком? — Я написал письмо госпоже Окада, — прошептал мужчина; они всё ещё стояли, обнявшись. — Этой ночью ты мой. Акио, спрятав лицо в складках его одеяния, издал короткий, еле слышный смешок, и Рэито понял, как собственнически прозвучали эти слова. — Ты голодный, Акио? Мы можем пойти в "Дракона" или, если ты пожелаешь, можем выйти за пределы Ёсивары. Покажу тебе столицу, познакомишься с Генко. Как тебе? Акио кивнул, почти не разбирая сказанного, словно завороженный. Он все ещё не мог поверить в реальность происходящего. Парень прижимался к господину Накано, а гадкий внутренний голос где-то на задворках разума кричал, что цепляться мёртвой хваткой за кимоно даймё, наверное, неправильно. Хотя Акио было всё равно. Он лишь с удивлением думал о том, что ему невероятно сильно нравится, как господин Накано произносит его имя. — Аки? Ты меня слышишь? — Да, — он пару раз мотнул головой для убедительности. — Да, пойдёмте. — Куда? — Рэито с трудом сдерживал смех, глядя на него. — Куда-нибудь. Всё равно. Хотя нет, — Акио положил ладонь на грудь мужчины, прикрыл глаза, слушая его ровное дыхание, наслаждаясь моментом, — давайте ещё так постоим немного.