Ëсивара

Ах, сколько б ни смотрел на вишни лепестки В горах, покрытых дымкою тумана, — Не утомится взор! И ты, как те цветы... И любоваться я тобою не устану! Ки-Но Томонори

***

В хозяйской комнате, как обычно, горело лишь три свечи — госпоже Окада по необъяснимой для всех причине нравился этот вечный полумрак огромного помещения. Солнце будто обходило стороной эту часть дома; наружные створки комнаты почти всегда были закрыты, а запах сандалового дерева и крепкого табака заполнял пространство настолько, что, казалось, протяни руку — и почувствуешь густую смесь под пальцами. Когда тётушка зашла в комнату, она застала хозяйку, сидящую за столиком и пристально смотрящую на тлеющий огонёк свечи. Во рту она держала свою курительную трубку. Взгляд госпожи Окада был напряжённо-озадаченным, она о чем-то усиленно размышляла, однако стоило лишь тётушке подойти поближе к её столику, как эта таинственная аура задумчивости вмиг улетучилась. Выпустив кольцо едкого дыма вверх, хозяйка вопросительно уставилась на старуху. — Мальчишка-посыльный прибегал, госпожа. Вот, передал, — тётушка положила на стол свиток, обмотанный иссиня-фиолетовой лентой. Внимание госпожи Окада сразу же привлекла сургучная печать на свитке — лиловая с золотым четырёхлистным ирисом. Неспешно проведя пальцами по замысловатым вензелям, она лениво, тягуче выговаривая каждое слово, произнесла: — Герб клана Накано... Интересно... В тот же миг фамильная печать была беспощадно разорвана, а синяя лента брошена в сторону. Развернув свиток со звонким, свойственным лишь дорогой бумаге шелестом, госпожа Окада принялась читать. Склонившись напоследок в учтивом поклоне, старуха направилась к выходу, по пути окидывая комнату цепким придирчивым взором. Будучи человеком чистоплотным, следящим за порядком в Доме, она сумела выискать скопившуюся в углах паутину, и даже темнота помещения не смогла этого от неё скрыть. Сделав мысленную зарубку проконтролировать выполнение тщательной уборки, тётушка словно почувствовала прожигающий спину взгляд госпожи Окада, обернулась. И действительно — хозяйка, всё также держа трубку в одной руке, письмо — в другой, смотрела на неё такими изумленными глазами, что старухе стало не по себе. — Что, госпожа? — с волнением и долей любопытства спросила она. — Что пишет даймё? Странная тишина вдруг повисла в комнате. Тётушка, шурша ногами, приблизилась к хозяйке. — Акио... Опять этот Акио... Старухе удалось заметить, как дрогнули тонкие губы госпожи Окада, вот только впервые она не смогла распознать — то был страх, беспокойство или же с трудом подавленная улыбка? Хозяйка зорко вгляделась в письмо, будто желая убедиться, правильно ли поняла написанное. Лишь после заговорила хриплым утробным голосом: — Он просит предоставить мальчишке неприкосновенность. — То есть... Смысл слов дошёл до старухи сразу, но когда дело касалось Акио, всё становилось не таким очевидным. Хоть тётушка частенько бранилась, именуя всех "дубинноголовыми", она искренней родительской любовью любила каждого ребёнка, проживающего в Доме госпожи Окада. Куртизанки, кагэма, прислужники, совсем юные и молодые, — для неё все они оставались детьми, которым, увы, пришлось слишком рано повзрослеть. Так уж вышло, однако, что Акио пробуждал в старухе какую-то горькую печаль, хоть она и не до конца понимала, почему именно он, ведь тяжёлая жизнь и поломанные судьбы здесь были у каждого. Единственное, что тётушка знала точно, так это то, что попытка Акио убить самого себя оставила свой отпечаток и на ней. Возможно, этим и объяснялось её отношение к мальчишке; в глубине души она боялась, что он осуществит то, что не смог тогда. И потому, узнав, что в письме говорится об Акио, старуха почувствовала необъяснимую глухую тревогу. Царственно облокотившись о расставленные вокруг подушки, госпожа Окада прикрыла глаза, легонько прикусила наконечник курительной трубки и, глубоко втянув, а после выдохнув дым в потолок, неожиданно громко рассмеялась. — Даймё не хочет, чтобы мальчишку кто-либо покупал. Кто-либо, кроме него. Она передала письмо старухе. Прищурившись и поднеся бумагу к свече, тётушка стала вчитываться в иероглифы, как ей показалось — грубые, явно выведенные рукой властного, волевого человека. — Даже не просьба. Приказ. — заключила она, и, дойдя до последней строки, вначале не поверила своим глазам. Приоткрыв в удивлении рот, старуха уставилась на хозяйку, а та, увидев её немое замешательство, медленно кивнула, как бы говоря: "ты правильно поняла". — Он будет платить по пятьсот рё за каждую встречу с мальчишкой,— уста госпожи Окада скривились в улыбке, предвкушающей скорою наживу. — Пятьсот золотых лишь для того, чтобы Акио не трогали другие! Не хочет делить свою игрушку или же дело в обыкновенной брезгливости? Она вновь хрипло рассмеялась, и старухе неистово захотелось прервать этот смех — лишь поэтому она задала вопрос, ответ на который был очевиден и так. — Вы примите условие господина Накано? Госпожа Окада тут же умолкла, посмотрела на неё с недобрым прищуром. В глазах блеснули кинжалы. — А кто мы такие, чтобы отказывать даймё? Тётушка лишь согласно кивнула. Когда старуха уходила из комнаты, то почувствовала, как в стеклянной тоске сжимается собственное сердце. Она всё прекрасно поняла — ни один десяток лет был прожит, чтобы не суметь понять. Акио только что стал самой настоящей "золотой жилой". Мальчишка заинтересовал даймё, и пока этот интерес жив, гость будет платить. Акио будет приносить большие деньги. И даже если он выплатит свой долг перед Домом... Хозяйка не отпустит его просто так. Теперь уж точно не отпустит.

***

Акио было любопытно узнать Эдо за пределами Ёсивары. Он радовался возможности вырваться из тесной клетки, впервые за столь долгое время ощутить себя свободным. Вне своей тюрьмы, вне её спёртого воздуха дышалось легче. Здесь, в самом сердце столицы, небо усыпала россыпь звёзд-самоцветов, весенний ветер разносил сливовый аромат, нежно пели свои песни угуису — и это всё казалось Акио более чем. Более ярким, более сладким, более громким, чем когда-либо, словно чувства его все разом обострились. Юноша знал, что причиной этому было отнюдь не то, что стены Ёсивары остались позади. Единственное, что в данный момент имело для него значение — шагающий рядом человек. И весь этот водоворот чувств, бушующее цунами внутри — из-за него. Их прогулка затянулась до глубокой ночи — самой короткой в жизни парня и самой длинной одновременно. С горящими глазами Акио следовал за господином Накано по пятам. Мужчина разговаривал обо всём на свете, Акио же предпочитал слушать. Ему нравился чарующий, успокаивающий голос господина Накано, он словно растворялся в мягких тягучих волнах, тонул без шанса на спасение. На главной площади города фестиваль не уступал таковому в Ёсивара. Каждая веточка светилась серебряными лучами, дома, облаченные фонарями и бумажными фигурками, напоминали крылатых огненных существ. В небе с шипящим треском разрывались красочные фейерверки. Какофония звуков будоражила: птицы, люди, крики, ругань, задорный смех, детский плач, музыка. И среди всей этой разноголосицы — бархат одного-единственного голоса. Они прошлись по мощёным переулкам, забрели на улицу с большим каменным фонтаном, по кругу которого были расставлены бесчисленные торговые лавки. Из-за буйства цветов, огней, красок казалось, что ночь и вовсе отступила. Купцы, будто соревнуясь, кто кого перекричит, с каждого угла голосили о своём товаре. — Шкатулки! Резные шкатулки, покупайте! — Чай! Прямиком с южных полей! Увидев прогуливающихся, один из самых громкоголосых торговцев начал зазывать их к своей лавке, вертеть перед самым носом мешочками со всякими специями, любезно предлагая купить. Правда, вся учтивость купца быстро улетучилась, стоило лишь господину Накано распчихаться, да так, что верхушки пряностей разлетелись в разные стороны. Акио чуть смехом не подавился. Торговец же, вмиг сделавшись красным, как сычуаньский перец, отчаянно затряс своими толстыми руками. — Ах вы ж вахлаки! Дикари! Я... Я ж вам сейчас устрою! Акио посмотрел на господина с толикой волнения, внутренне готовясь к неприятностям — не у них, а у торговца, явно не понимающего, на кого сейчас кричит. И каково же было удивление парня, когда на лице мужчины он увидел не злость, вполне ожидаемую, а хитрую улыбку, скользнувшую лёгкой тенью по губам. — Бежим! — крикнул он Акио, и, схватившись за руки, они побежали сквозь толпу, под ругани торговца и изумленные взгляды прохожих, оборачивающихся им вслед. Выбежали в городские сады и только тогда остановились, переводя дыхание. Потом долго смеялись, как двое вредных мальчишек, совершивших какую-то мелкую пакость. — Нужно будет вернуться и заплатить за сдутый перец, — сквозь смех проговорил господин Накано, и Акио с восхищением подумал о том, насколько же мужчина великодушен. Он слышал о нескольких случаях, произошедших в соседних деревнях, когда господы на дерзость крестьян забивали тех до смерти палками. Акио отчего-то точно знал, что господин Накано на такое не пойдёт, однако опаска за судьбу торговца на мгновение все же мелькнула. Парень считал, что власть в основе своей бесчестна, а человек, обладающий этой самой властью, по природе не может быть милосерден. Господин Накано в который раз доказывал обратное. Они прошли пруд. В нем отражались далёкие звезды. Прохлада отступившей зимы ещё исходила от уже поросшей травою водяной глади. — Когда потеплеет, можно будет взять лодку. Потом Акио познакомился с Генко. Конюху с трудом удалось вытащить жеребца из стойла: животное долго брыкалось, красноречиво показывая свое недовольство и нежелание общаться, но после того, как господин Накано достал из дорожного мешка морковку, упрямец тут же превратился в покладистое милое существо. — Ну вот, шёлковый. Это была тактика великого лжеца. Получив желаемое, Генко вновь взъерошился, сел на круп. Господин Накано неуклюже пытался приструнить жеребца, но тот лишь насмешливо фыркал над его жалкими попытками. Акио звонко смеялся, наблюдая за развернувшейся картиной. Умный Генко, казалось, такому исходу был рад. Он забавно шевельнул ушами. — Смешно тебе, да? — в наигранно-серьёзной манере проговорил господин Накано, обращаясь к хохочущему парню, затем взглянул на жеребца и взлохматил ему гриву. — Ты ведь этого и добивался, вредитель! В невыгодном свете меня выставить пожелал? Генко фыркнул, высокомерно задрал голову и отвернулся, будто слова хозяина глубоко и сильно его обидели. Акио не переставал смеяться — это было выше всяких сил. Мужчина нравился ему таким — шутящим, по-забавному неловким, потешным. Акио ощущал исходящее от него тепло родного дома. Тем не менее, непостижимым для парня оставалось одно: как господин Накано мог сочетать в себе величественную холодность, благородство в каждом действии и какое-то детское ребячество. Акио не мог представить вот такого даймё на людях, даже в кругу ближайших. Ему казалось — ему хотелось верить, — что мужчина позволяет себе расслабиться, сбросить гнёт бесчисленных "должен" и "обязан" лишь с ним. Мысль того, что вот он — настоящий, искренний и только для него одного, — самонадеянно грела сердце Акио. Рэито слушал этот звонкий смех, откровенно наслаждаясь им. Он вдруг подумал, что готов изображать из себя шута хоть целую вечность, лишь бы с этого прекрасного лица не исчезала улыбка. Спустя столько лет в уставшей и замёрзшей душе пробудилась весна. Рэито медленно выдохнул застоялый воздух, вместе с ним и мысленное признание: он действительно полюбил. Влюбился, как мальчишка. Он как-то плавно и незаметно для самого себя погрузился в размышления о природе этих чувств, задаваясь одним лишь вопросом: почему всё закрутилось настолько быстро? Впрочем, даже не это больше всего мучило мужчину. Он на мгновение окунулся в прошлое, и оно заволокло туманом, навеяло воспоминания о юношеских страхах, как казалось Рэито — давно пережитых и навсегда забытых. Он думал, что с тех времён разучился бояться, теперь же, видя перед глазами картины минувшего, вновь страшился принять неправильное решение. Главным для Рэито оставался сам Акио. Ощущает ли он то же самое, что даймё? Правильнее будет дать юноше время или же поговорить сейчас, признаться в чувствах? И как он это воспримет? Рэито не хотел принуждать, хоть как-то давить на парня. Мужчина отчётливо видел — Акио слишком зациклен на разности их положений, и потому понимал, что, признайся он сразу, парень с большой вероятностью испугается. — Морковь любишь, красавец? Голос Акио вырвал Рэито из размышлений. Увидев, как парень приближается к Генко, мужчина встрепенулся — забеспокоился, что жеребец его укусит, однако Генко аккуратно принял морковь из рук Акио и даже дал себя погладить, прикрыв от удовольствия глаза. Изумленный Рэито в насмешку выпалил: — Посмотри на него! Генко, ты ещё хвостом пошевели, как пёсик. Надо же, продался за морковку! Жеребец понял, что хозяин так бессовестно и открыто над ним потешается, поджал уши и звонко цокнул копытом о валяющийся на земле камень, показав тем самым своё негодование. Акио встал на защиту животного: — А вы завидуете, господин? Или же ревнуете? И, мгновенно осознав, какую ляпнул глупость, отвесил себе мысленную оплеуху. Едкий внутренний голос тут же противно зашипел: "Молодец! Именно так с даймё и разговаривают! Неотёсанная деревенщина!" Злясь на себя и своё невежество, парень глухо произнёс: — Простите. — Что? — тонкая перемена в голосе юноши сперва привела Рэито в легкое замешательство, но он довольно быстро всё понял. — Акио, я же говорил... Мужчине потребовалось немало сил, чтобы не закатить глаза. Склонившись над Акио, Рэито схватил того за плечи, резче, чем полагалось, о чем сразу же пожалел: не хватало ещё ненароком напугать юношу. Акио, однако, даже не моргнул. — Смотри на меня, — даймё осторожно приподнял за подбородок голову парня. — Акио, смотри мне в глаза. Парень не противился. Покорно взглянул на мужчину. — Кого ты видишь перед собой? — Рэито не знал, как ещё достучаться до мальчишки; приблизившись настолько близко, насколько позволяла ситуация, он говорил спокойно, но твёрдо, чеканя каждое слово. — Даймё на троне? Может, самурая? Императора? Кто стоит перед тобой прямо сейчас? Лицо Акио отразило лёгкое замешательство. Он слегка нахмурился и поджал губы, однако не проронил ни слова. Рэито и не нужен был его ответ. Мужчина больше всего желал, чтобы парень наконец понял, что... — На мне ни доспехов, ни церемониальных одежд. Перед тобой стоит совершенно обычный человек, — он тяжело вздохнул, прикрыв на миг глаза, затем, улыбнувшись, продолжил: — Человек, который совсем недавно убегал от разъяренного торговца. Человек, над которым издевается собственная лошадь. Генко, услышав, что речь идёт о нём, горделиво задрал голову, но внимание на него так никто и не обратил. Рэито усмехнулся собственным словам, ожидая от Акио того же, но, не заметив в его выражении ни намёка на весёлость, сам резко посерьёзнел. Невесомо, подобно ночному ветру, прикоснулся к щеке парня и добавил почти что шёпотом: — Человек, которому приятно проводить с тобой время... "...который полюбил." — Я прошу тебя лишь об одном, — Рэито вновь вздохнул, понимая, что слишком много требует от робкого воспитанного парня, — позволь мне рядом с тобой забыть про свои роли. — Господин... Слова, скопившиеся где-то в глотке, застряли там тяжелым комом. Отчего-то Акио было физически больно говорить, будто что-то мешало. — То, что вы просите... Даймё не торопил, и Акио был безмерно благодарен мужчине за это. Юноша долго старался ухватиться за наиболее правильный ответ, но какая-то часть него отчаянно сопротивлялась, оглушительно крича: "ты не можешь позволить себе быть равным ему!" Преодолеть этот поток нападок на себя самого парню помогло легкое прикосновение — господин Накано дотронулся до его ладони и тут же опустил руку. Одно лишь прикосновение... Акио посмотрел на мужчину, будто впервые его увидев. Обходительный, добрый, искренний — всегда искренний. Акио никогда не встречал подобных ему, был уверен, что никогда не встретит. В конце концов, так и не найдя "правильных слов", юноша решился сказать всё так, как думает. За искренность платят искренностью. — Для меня это тяжело, господин, поймите, — Акио взял мужчину за руку; по ладони тут же разлилось приятное тепло, а по спине пробежали мурашки. — Мне тоже хорошо вместе с вами, настолько хорошо, что иной раз я совсем забываюсь, с кем разговариваю. Я необразован, не знаю всех тонкостей этикета и больше всего боюсь ненароком оскорбить вас. — Аки... Мужчину словно волной с ног до головы окатило приливом нежности, и в то же время необъяснимая тяжесть сдавила грудную клетку. Ему было больно за Акио. Рэито знал, что в Ёсивара — как и во всей империи — существовал незримый свод правил, заставляющий таких как Акио преклоняться перед такими как он. И даймё всем сердцем ненавидел эту систему, больше всего за то, что сам же и являлся её ключевым звеном. Акио всё так же держал его за руку, а Рэито, повинуясь непреодолимому порыву, крепче сжал юношескую ладонь и, поднеся её к губам, поцеловал дрожащие длинные пальцы. Акио еле слышно выдохнул. Сердце бешено колотилось, а лицо вдруг залилось румянцем — благо, что в ночной полумгле этого было не разглядеть. — Ну как ты можешь меня оскорбить? Напротив, мне бесконечно приятно видеть тебя настоящим. Без всех этих условностей, соблюдения ненужных правил, — Рэито медленно отвёл руку парня от своего лица, но не нашёл в себе силы прервать касание, разжать пальцы. — Пообещай мне одно, — тут его ласковый, мягкий тон сменился строгим, придающим сказанному необычайную серьёзность. — Кто я за пределами этих стен — не столь важно. Здесь мы с тобой будем на равных. Обещай мне, Акио. Юноше сложно было вообразить подобное. То, что хотел от него господин Накано, было на грани между сказочным и безумным, и если бы не эта подчёркнутая строгость в словах мужчины, Акио бы подумал, что даймё просто насмехается над ним. Сколько раз ему в голову вбивали одно и то же утверждение: "ты раб, Акио, кагэма, раб-раб-раб..." Столько, что, как бы не противился поначалу, как бы не отрицал, в конце концов да свыкаешься — да, раб; да, кукла в руках любого, кто купит. И теперь, когда даже мнимая свобода уже сто раз растоптана, господин Накано просит невозможного — почувствовать себя равным ему. — Как?! — отчаянно вырвалось у Акио. Грустная улыбка коснулась губ мужчины. Он крепче сжал руку юноши. — Давай начнём с простого. Ты прекращаешь извиняться за каждое своё слово. И зовёшь меня по имени. На "ты". Акио замер, со странным выражением глядя в сверкающие черным глаза напротив. Генко, который всё это время щипал редкие травинки, приблизился к хозяину и пару раз легонько ткнулся ему в спину, требуя внимания. Господин Накано добродушно отмахнулся от него. Вновь взглянул на Акио. — На равных, Аки. Хорошо? — Да... Слишком робким был его ответ. Даймё, не удержавшись, хмыкнул. — Не убедил. Акио глубоко вдохнул ночной воздух, медленно выдохнул, освобождаясь от оков неловкости и страха. — Хорошо... Рэито. Этой ночью одна из границ между ними была наконец стёрта.

***

— Знаешь, ты очень понравился Генко. Я испугался, когда ты к нему так близко подошёл. Обычно он никого к себе не подпускает. Когда луна достигла наивысшей точки небосвода, они вернулись в Ёсивара. Глубокой ночью веселье только наращивало обороты, однако они смогли найти укромное местечко позади Дома госпожи Окада, прямиком под старой накренившейся елью. Скамьёй им служила найденная там же плоская сухая деревяшка с постеленным на неё плащом Рэито. Густые еловые лапы скрывали их от всего мира, но порой даже сюда долетали звуки музыки с хмельными выкриками. Рэито развалился на деревяшке, положив голову к Акио на колени, и парень, поначалу напряжённый, вскоре расслабился и даже не заметил, в какой момент его пальцы стали неспешно перебирать длинные волосы даймё. — Вы,— Акио тут же поспешил исправить себя, — ты...как-то приручил Генко? Он не похож на домашнюю лошадь. — Разбираешься? Парень с лёгкой грустью улыбнулся. — Отец разбирался. Я так, несколько пород знаю. Их тайное убежище освещалось одним каменным фонариком, торчащим из-под земли около елового ствола. Камень блестел во тьме, отражая красноватые блики огня, а пламенные отблески плясали на лице Рэито: то отбрасывали резкие тени, то высвечивали горящие глаза, старый шрам, острые скулы, шепчущие губы. Акио смотрел на него сверху вниз. Наблюдал. Любовался. — Генко — дикая лошадь, да. Я, — Рэито на крохотное мгновение запнулся, но Акио вначале не придал этому особого значения, — я нашёл его совсем ещё жеребёнком. Истощенным, со сломанной ногой. Думал тогда, что он и месяца не проживёт. — Бегает он сейчас прекрасно, — парень слегка потер бок, намекая на недавнее катание. От скорости, которую набрал Генко, он чуть не выпрыгнул из седла и удержался лишь благодаря Рэито. — Вы...ты его выходил... — Не я. Акио показалось странным то, как Рэито это произнёс — как-то резко, обрывая на полуслове, дрогнувшим, искаженным какой-то непонятной интонацией голосом. Парень, однако, не успел глубоко задуматься о причине этой перемены, мужчина вдруг спросил: — Знаешь, почему я назвал его Генко? — Так зовут черную кицунэ в одной детской сказке, — ответил Акио, не задумываясь. — Из-за окраски, вероятно. В тот же миг Рэито приподнялся на локте и посмотрел на парня удивленным — на грани неподдельного восторга — взглядом. — Ты родом из Восточной провинции? — на его губах заблестела улыбка. — Эта сказка наших земель. — Да, — Акио глянул на него не менее изумленно, — я из Идумоко. — А Империя-то тесна, — задумчиво протянул Рэито и, окончательно поднявшись с колен парня, принял сидячее положение. — Некогда мне доводилось бывать в Идумоко. Возможно, наша с тобой встреча, Аки, была заранее предопределена. Как ты думаешь? До Акио с запозданием начала доходить вся суть их разговора — Рэито оказался даймё Восточной провинции, не просто какого-то куска земли, а его родной провинции! Сложно было поверить в такое совпадение. На протяжении стольких лет они находились в относительной территориальной близости друг от друга, но волей случая встретились именно здесь, в Эдо, за сотни сотен ри от дома. Разве так бывает? От переизбытка чувств у Акио начала кружиться голова. Перед глазами пронеслись стеклянные образы прошлого, того, с чего всё начиналось: суровая зима, смерть отца, боль, липкий страх за каждый новый день, бесконечная пытка наблюдать за слабеющими от голода детьми и осознавать свою беспомощность, слезы матери, долги и, наконец, купец, потребывавший деньги раньше оговорённого срока и угрожающий обратиться к даймё. Акио мельком взглянул на Рэито. Странно всё это... Они могли встретиться ещё тогда. Сейчас парень не сомневался — даймё Восточной провинции Рэито Накано — человек мудрый, в ситуации с купцом-обманщиком он наверняка бы принял справедливое решение. Однако всё сложилось бы совсем не так, как сложилось. Не было бы ни той сладкой ночи, ни трепещущего внутри тепла от одной лишь мысли о нём, ни возможности касаться, ощущать его касания. Неужели нужно было всё потерять, отказаться от дома, от семьи, чтобы в итоге обрести что-то очень ценное, встретить того, кто станет так дорог сердцу? Слишком жестокая игра судьбы. С другой же стороны, Акио не мог знать, какой была бы его жизнь, не попади он в Ёсивара, и куда приведет его эта история, юноша тоже не догадывался. А всё то, что происходит между ними с Рэито сейчас... Стоит ли оно тех потерь, той боли, что пришлось и придётся ещё пережить? Акио пока не мог ответить на этот вопрос. — Аки, — обеспокоенный голос Рэито заставил его вынырнуть из мыслей и взглянуть на мужчину, — всё хорошо? Ты весь дрожишь. Зайдём в дом? Было совсем не холодно, но парня действительно отчего-то била дрожь. На предложение Рэито пойти в дом Акио отрицательно покачал головой, и в то же мгновение ощутил, как на плечи опустилась мягкая ткань — даймё укутал его в свой шерстяной хаори. Обоняние уловило лёгкий дымно-горьковатый и какой-то морозный запах — то был аромат бескрайних степей и зимнего ветра. Акио, закутавшись в хаори, с наслаждением вдохнул его. Так пах Рэито. — Спасибо тебе, — робко вымолвил Акио, ладонью накрывая руку мужчины. — Спасибо за то, что вернулся... "За то, что пришёл в мою жизнь, заполнил её." — продолжил мысленно, но вслух, конечно же, этого не сказал. Рэито был рад тусклому освещению — он не хотел, чтобы Акио увидел, как запылало его лицо после этих слов. Мужчина вконец смутился. Этот юноша самым непостижимым образом пробуждал в нём давно канувшие в пропасть чувства, терзал душу, заставляя ощущать себя живее всех живых. Пальцы рук их были переплетены, и Акио кожей чувствовал металлический холод — то был массивный перстень даймё, привлекший внимание парня ещё в их последнюю встречу. — Это ирис на камне, так ведь? — Это? Да, это... — Рэито торопливо снял кольцо, протягивая его Акио, —...фамильный герб клана Накано. — он глянул на то, с каким пристальным вниманием и с почти нежным трепетом Акио рассматривает изображенный на перстне четырёхлистный ирис. — Тебе нравятся эти цветы? — Они всегда казались мне такими волшебными, словно не из нашего мира. Парень и не заметил, как пустился в долгий рассказ о своей мечте; о том, как, будучи ребёнком, слёзно просил отца взять его с собой в Асикага, где, по словам родителя, раскинулось целое радужное море; о том, как бегал по окрестностям Идумоко в тщетных поисках этих цветов; о том, как мать прозвала его Ирисом, а деревенские мальчишки, услыхав однажды, долго потом над ним посмеивались. Рэито слушал Акио с замиранием сердца, старался даже дышать тише, чтобы не прервать ненароком. Он осознавал, что всё то, о чем говорит юноша — не просто рассказы о детской мечте; это, скорее, откровение, знак доверия. Лед тронулся — Акио, чувствуя безопасность, постепенно открывался ему, и от этого становилось одновременно и радостно, и трепетно, и тревожно. Доверие этого израненного человека стало бесценным даром для Рэито, и он был просто обязан им дорожить. Ещё раз покрутив в пальцах фамильное кольцо, посмотрев на фиолетовые переливы камня, Акио отдал его мужчине. — Почему ирисы стали символом рода Накано? — Ну, — Рэито как-то неопределённо пожал плечами, — считается, что Рюу Накано — первый из нашей династии — с помощью ириса излечился от полученной в бою смертельной раны. И что якобы отвар, приготовленный из лепестков ириса, является целебным только для потомков клана Накано, для всех остальных — это губительный яд. Так гласит семейная легенда. Какая же, на самом деле, глупость. — Акио тут же одарил мужчину недовольным взглядом, и Рэито не смог сдержать смешок. — Не смотри на меня так. Это ведь действительно глупая детская сказочка. А насчёт фамильного герба, я полагаю, всё куда проще: Рюу Накано просто нравились ирисы. И всё, без каких-то там причин и тайных смыслов. — А я верю легендам, — твердо сказал Акио. — Они ведь откуда-то появляются. — Выдумываются. Как и сказки. — Сказкам тоже. — стоял на своём парень. — В любой сказке прячется истина. Как и в любой легенде. Да, они всегда преувеличивают, приукрашивают, но никогда не врут. Рэито ничего не сказал, какое-то время они просто молчали — и вновь каждый о своём. Акио думал о причине безмолвия Рэито, Рэито же — о том, что когда-то уже слышал похожие слова. — Есть одна история, — Акио осмелился первым нарушить тягостную тишину, — о Звезде и Полумесяце... Слова легенды, которую однажды рассказывала тётушка, теперь лились из его уст, словно из глубины истекающей кровью души. Проговаривая её, Акио проживал боль влюбленной Звезды, как свою собственную. В каждой сказке таится истина, и истина этой заключалась в том, что крошечной звезде непозволительно любить ночного властителя — велика вероятность навсегда погаснуть. Акио не хотел повторить её участь. Он обещал Рэито относиться к нему так, будто они равны, но помимо их уютного мирка "здесь и сейчас" существовал ещё мир за пределами Ёсивары — мир большой и реальный, где Рэито — даймё Восточной провинции, а Акио — кагэма. И как бы мужчина не относился к нему — рано или поздно он уйдёт, уйдёт и больше не вернётся. Звезда любила Полумесяц, горела лишь для него и в конце концов погасла. Акио гаснуть не хотел. — Мне не нравится эта легенда, — сказал Рэито, когда юноша закончил свой рассказ, — совсем не нравится. Они ведь не из разных миров, они оба ночные светила. И даже если бы различий между ними было действительно много, — он серьёзно посмотрел Акио в глаза, будто прекрасно понял, что его тяготит, — никто и ничто не в силах помешать тем, кто хочет быть вместе, кто любит. Акио опустил взгляд. Уставился в одну точку на темной земле, и какое-то время молча боролся с подступающими слезами. Рэито ведь прав... Прав ведь? Не думать, броситься в буйную реку, полностью довериться её течению. Любить. И будь что будет. — К ёкаю всё! — прошептал Акио и, ухватив даймё за руку, резко поднялся и потянул его за собой. — Пойдём. У меня кое-что для тебя есть.

***

Они прошли в его комнату. — Сейчас-сейчас, — юноша беспокойно засуетился, — подожди здесь, пожалуйста. Рэито послушно остановился, а Акио, спотыкаясь раз-другой о разбросанные по татами подушки, зажёг несколько фонариков и тут же скрылся за расписной ширмой. Рэито огляделся: внимание его сразу же привлек аккуратно лежавший футон, и в памяти моментально вспыхнули воспоминания об их первой ночи. Акио — такой красивый, обнажённый, со сладкой поволокой в глазах, с искусанными губами. Идеал, произведение искусства, не иначе. Усмехнувшись своим мыслям, Рэито перевёл взгляд на ширму, за которой сейчас находился юноша. До ушей мужчины долетал непонятный шум — Акио будто что-то перекладывал с места на место, бормоча при этом себе под нос. На самой ширме длинным ровным полотном висело огненно-красное кимоно, и Рэито сразу узнал в нём свой подарок. Прошло довольно много времени, а оно выглядело совсем новым, неношеным. — Аки, ты так ни разу и не надел кимоно? Из-за перегородки послышался голос юноши: — Я думал, мы больше никогда не увидимся, — он звучал обречённо-тоскливо и как-то глухо, надтреснуто. — Хотел навсегда сохранить твой подарок. Как память. Рэито не смог сдержать трогательной улыбки, однако чувство вины его всё же кольнуло. Он ведь действительно мог никогда больше не приехать в Ёсивара, они действительно могли больше никогда не увидеться. Более того, этот его приезд сюда был спонтанным; тогда, оставляя мальчишку под падающим снегом, мужчина не намеревался возвращаться, хоть с той их встречи ежедневно думал о нём, взвешивал все за и против, метался в сомнениях. А потом наступили свирепые холода, и у Рэито появилась отговорка, предлог не ехать. Он погряз в своих обязанностях даймё, отвернулся как от Акио, так и от собственного ребёнка, продолжая оправдывать самого себя занятостью да суровой зимой. И ведь он ни разу даже мысли не допустил о том, что Акио, возможно, каждый день выходит на энгаву, высматривает его, ждёт, надеется... Вдруг, осознав всё это, он ощутил жуткое отвращение к себе — чувство не новое, а лишь в очередной раз получившее своё подкрепление. Мужчина слегка мотнул головой, как бы отгоняя от себя всё дурное, что успел надумать. Как бы то ни было, сейчас он здесь, рядом с Акио. Он вернулся. И будет возвращаться снова и снова — пока этого будет желать сам юноша. Рэито будет любить его. Если только Акио позволит ему это. Парень наконец вышел из-за ширмы. Руки были заведены за спину, он что-то прятал, однако не стал затягивать момент: подойдя к Рэито, он протянул к нему сомкнутые ладони. — Я...я не знаю, понравится тебе или нет, но... Акио медленно разжал пальцы, и на исполосованных шрамами ладонях Рэито увидел вырезанный из дерева цветок с извилистыми тонкими лепестками. — Акио... — только и смог изумленно прошептать мужчина. В данный момент в нем было всё: легкое смятение, робость, — ведь для него никогда никто подобного не делал, — неподдельное счастье и чувство непомерной благодарности. Юноша довольно просиял и передал фигурку в руки мужчины. — Я хочу, чтобы у тебя было что-то напоминающее обо мне. Рэито воззрился на деревянный ирис, страшась даже коснуться его; работа была настолько тонка и изящна, что мужчина опасался, как бы не сломать. — Он восхитителен, Аки, — не отрывая взгляда от цветка, всё так же шёпотом проговорил он. — Спасибо. Акио, улыбнувшись, кивнул. — Знаешь, — Рэито осторожно положил фигурку на столик и потянулся за ворот своего кимоно, — у меня ведь тоже есть подарок для тебя. Теперь парень во все глаза наблюдал за тем, как мужчина достаёт из-за пазухи небольшой сверток, ловко разматывает лоскутки и выуживает из ткани сверкающие всеми переливами синего подвески. Настал черёд Акио сильно удивляться: брови юноши взлетели вверх, он весь мигом напрягся, побледнел, а когда Рэито протянул руки, чтобы надеть украшение ему на шею, сделал несколько шагов назад и отрицательно покачал головой. — Нет-нет-нет, — почти что с ужасом Акио глядел на подвески в руках Рэито. — Я не приму этот подарок. Не надо. Я не могу... — Тебе не нравится? — испуганно спросил мужчина, но, посмотрев на Акио, который будто замер в какой-то безысходности, мгновенно понял причину его отказа. Хитро усмехнувшись, он продолжил: — Не-а, Аки, ответ неверный. Подобные отказы я не принимаю. Если только эти подвески действительно тебе не нравятся. Если так, то я их просто выкину. Рэито покрутил украшение в воздухе, как бы дразня, и Акио беспомощно зажмурился. — Нравятся. Но я не могу, это... слишком большая роскошь. — Если не примешь подарок, очень сильно меня обидишь. Почти строго произнесенные слова заставили Акио закрыть открытый было в очередной попытке возразить рот. Коротко вздохнув, он повернулся к мужчине спиной и одной рукой приподнял свои волосы на затылке. Лицо Рэито вмиг осветилось победной улыбкой. Подойдя вплотную к юноше, он с трепетом, с осторожностью надел украшение на белоснежную шею. Акио глянул в зеркало, находившееся как раз напротив, и изумленно охнул. Подвески сияли ярче самих звезд, неизвестные юноше благородные синие камни были окольцованы серебряными ободками. Он несмело дотронулся до украшения, всё ещё не веря, что оно принадлежит ему. Рэито стоял позади юноши, держа ладони на его плечах. Взгляд мужчины был целиком и полностью прикован к отражению Акио. — Какой же ты красивый. Горячий шёпот прошёлся по коже, обжигая. Со всей внимательностью Акио вперился в зеркало, словно стремясь найти в своём отражении подтверждение слов Рэито. Красивый? Много кто говорил ему подобное, но юноше всё это никогда не нравилось: он не любил бросаться в глаза, хоть как-то выделяться, предпочитал жизнь тихую, без привлечения внимания. Теперь в нём будто что-то изменилось. И ведь это всё он, один лишь он. Только сейчас Акио так явственно и четко ощутил, насколько сильно ему нравится, когда Рэито им восхищается, когда зовёт этим глупым сокращённым Аки, когда говорит, что он красивый. То, что раньше раздражало, ныне — произнесённое устами мужчины — доставляло какое-то особое удовольствие. Всё, что Рэито говорил о нём: совершенство, идеал, произведение искусства, красивый — всем этим Акио будет. И лишь для Рэито. Только для него одного. — Спасибо тебе, — шёпотом выдохнул парень. Словно околдованный, Рэито неторопливо склонился к его шее, одним лишь дыханием породив мелкие мурашки вдоль позвоночника. Акио в предвкушении замер, однако мужчина, приблизив губы к его мраморной коже, вдруг остановился, так и не коснувшись. Поймав слегка разочарованный взгляд парня в отражении, посмотрел пристально, безмолвно спрашивая разрешения. Акио несколько раз кивнул в плохо скрываемом нетерпении и прежде, чем прикрыть веки, увидел в зеркале лукавую ухмылку и огненный блеск глаз Рэито. Юноша ещё не знал, на что соглашается... Жарким несдержанным поцелуем Рэито впился в нежную кожу. Акио шумно втянул воздух сквозь зубы, крепче зажмурился. Внутри громко заколотилось сердце. Как же долго они этого ждали! Мужчина, словно дорвавшийся наконец до запретного клада, с неутолимой жадностью стал выцеловывать его шею, кусать; эти ненасытные прикосновения разительно отличались от тех легких, нежных, что были в их первую ночь. ...и эта его неистовая, жёсткая, несдержанная ласка безумно нравилась Акио. Рэито показывал ему ещё одну свою грань — страстного, пылкого, почти дикого... Мужчина прижал юношу к себе, настолько крепко, что Акио бедром почувствовал его возбуждение. Парень довольно улыбнулся: то, что Рэито так быстро на него реагировал, необычайно будоражило кровь. Одним резким движением мужчина сорвал пояс его кимоно. Струящаяся ткань сползла с прекрасного тела; миг — и Акио предстал перед ним полностью обнаженным. Лишь синие камни ярко сияли на белой шее. — Смотри на себя, — властным с хрипотцой голосом приказал Рэито. Одной рукой он схватил Акио за подбородок, удерживая голову так, чтобы юноша глядел на своё отражение в зеркале и никак не мог отвернуться. — Смотри же, — другая рука скользнула по тяжело вздымающейся груди, задев один сосок, второй, не задерживаясь, лишь играя, дразня, — посмотри, насколько могущественна природа, раз ей под силу было создать такое совершенство... Акио тяжело дышал. Внизу живота мучительно-сладко ныло. Он послушно взглянул на себя: было ужасно неловко, несколько раз он предпринял слабые попытки отвернуться, но Рэито не дал ему этого сделать. Раскрасневшийся от жгучего смущения, с приоткрытыми губами, с утопающими в томной поволоке глазами, с испариной на лбу — таким развратным Акио видел себя впервые. Тело пронизывала мелкая дрожь, но он задыхался от жара. Всё вокруг них пропиталось густым пламенем. Акио открыл было рот, чтобы сделать такой необходимый ему сейчас глоток воздуха, но вместо этого, ощутив вдруг пальцы Рэито на своём члене, протяжно застонал, опрокидывая голову назад — на плечо мужчине. Рэито усмехнулся, небрежно мазнул поцелуем по его скуле и задвигал рукой, вырывая из уст стоны и невнятную мольбу. Он и сам едва сдерживался, мышцы скручивало сладчайшим спазмом, перед глазами плыло, однако желание слегка помучить Акио оказалось сильнее жажды овладеть им как можно быстрее. Парень дрожал под его ладонью, подставлялся под дразнящие прикосновения. Рэито слышал гулкое биение его сердца. Лишь почувствовав, как юноша весь напрягся, он резко остановился и безжалостно сжал основание его члена. Акио тут же недовольно всхлипнул. Его будто облили ледяной водой, скинули в черную пропасть, в пустоту. То ли мстя Рэито за прерванное блаженство, то ли требуя таким образом продолжения, юноша яростно вцепился ногтями в бедро даймё. Это возымело действие — бросив короткий смешок, Рэито возобновил движение. Акио с тихим стоном закатил глаза. Вновь поднимающийся жар, вновь громкое частое дыхание, предвкушение полёта, ожидание...и вновь жестокое падение. Рэито снова пресёк его удовольствие. Акио жалостливо взвыл, забился в возмущении, вырываясь из крепкой хватки. Нещадный, злой, свирепый мучитель... ... отпустил его. Развернув лицом к себе, Рэито принялся вытирать влажные то ли от слез, то ли от пота щёки. — Ну-ну, сокровище моё, — мягко проговорил мужчина, заглядывая в помутневшие глаза парня, — Аки, нетерпеливый ты мой... Он обнял юношу, запечатлел шёлковый поцелуй на плече. От яростной страсти не осталось ни следа, одним мгновением на смену ей пришла тончайшая нежность — коварная, опасная в своей непредсказуемости. Рэито осыпал его неторопливыми ласками, скользил губами по изящным ключицам, спускаясь всё ниже, оставляя влажные узоры на груди, на животе. Он не отступал от своей игры, с хищной изворотливостью расставлял изощрённые ловушки, и Акио наивно верил, по собственной воле шёл в уготовленный для него капкан. Дрожащими пальцами парень отчаянно цеплялся за мужчину, срывая одеяния с его широких плеч, царапая сильную рельефную грудь, отвечая бессвязным, сбивчивым шепотом на все его прикосновения. И вдруг в один момент произошло нечто, вырвавшее у Акио весь воздух из лёгких: Рэито медленно опустился пред ним на колени. Юноше хватило одного лишь взгляда горевших безумием глаз, чтобы догадаться... — Нет! — с ужасом воскликнул он. – Что...что вы делаете?! Рэито резануло слух это "вы", брошенное Акио в охватившем его изумлении, и которое парень, кажется, даже не заметил, однако мужчина не подал этому вида. Приняв самый невинный облик, на который только мог быть способен, глядя снизу вверх, он совершенно невозмутимо проговорил: — Хочу поцеловать тебя. Здесь, — кончиком пальца Рэито прикоснулся к лобку юноши, провел линию по всей длине члена, чувствуя, как под касанием пульсирует вена. Акио обречённо всхлипнул, резко тряхнул головой, почти с мольбой прошептал: — Не надо... Вскинув голову, Рэито поймал блеск медовых глаз. — Поцелуи, Аки, — он хищно улыбнулся, — везде, кроме губ, помнишь? И, не дав юноше хоть как-то возразить, резко сжал его ягодицы, подтянул к себе, склонился к паху настолько близко, что Акио кожей почувствовал его горячее дыхание. Рэито лизнул головку члена, пробуя на вкус. Рассудок тотчас помутился, кровь вскипела в венах: вкус Акио был изумительным, превосходным. Он был идеален во всём. Сверху послышался тяжелый прерывистый вздох — чарующая музыка, предназначенная лишь для него одного; мелодия, от которой у мужчины все органы скручивались в сладостный, тягучий узел. Рэито на короткий, неуловимый миг отстранился. Глядя на одурманенного страстью Акио пристально, с вызовом, с той жадностью, с которой изголодавшийся хищник смотрит на свою жертву, он медленным, ленивым движением завёл выбившуюся прядь волос за ухо и, не медля более, вновь склонился над возбуждённой плотью. Жаркий язык прошёлся по всей длине, слегка оттягивая нежную кожу, а затем Рэито, плотно обхватив юношу губами, взял глубже и начал двигаться. Акио старался устоять на дрожащих ногах, чуть ли не теряя сознание от неизведанных ранее ощущений. Он истошно хватался за любую попытку спастись: за ускользающие мысли, за сплетающиеся неясные образы, за остатки разума — за всё, чтобы окончательно не потеряться в сладком безумии. Он чувствовал Рэито: его влажные губы, горячий рот, горло, сжимающую в нужный момент руку. Чувствовал и сходил с ума. Сердце то взволнованно ускоряло стук, то, наоборот, останавливалось и замирало в невесомости. Акио будто разучился дышать, лишь громкие протяжные стоны вырывались наружу, заполняя комнату. Не в силах замолчать, парень зажал ладонями рот, очень надеясь, что хотя бы так получится заглушить бесстыдные вскрики. Рэито,однако, остался недоволен его решением: не прекращая движений, он что-то грозно промычал и, ухватившись за предплечья юноши, переместил его руки на свою голову. Парень напрягся, совсем как натянутая тетива, чувствуя, что подходит к пределу. Уже даже не стонал, лишь широко открывал рот, раз через раз глотая воздух. Пот градом стекал по лицу или то были слезы — Акио уже ничего не понимал. Пик так близок, так скоро... Рэито тоже почувствовал это. И он, конечно, мог позволить Акио закончить, мог прервать его сладостную муку. Мог. Но не стал. Игра с огнём всё ещё продолжалась. Он поспешно отстранился, выпустив чужую разгоряченную плоть изо рта, ладонью пережав основание. От пунцовой головки к раскрасневшимся, коварно ухмыляющимся губам потянулась ниточка слюны. — Нет, нет, нет! — совсем себя не контролируя, Акио горько, пронзительно всхлипнул, чуть ли не срываясь на крик. Он рухнул в бездну, вниз — с вершины блаженства в пугающую тёмную пустоту. В паху отдавало мучительной болью, всё тело изнывало, а на устах застыл один лишь вопрос — за что?! Почему Рэито так над ним издевался?! Сейчас Акио был подобен натянутому луку: посмей лишь тронуть — получишь стрелу, однако Рэито это нисколько не останавливало. Разгневанный парень был несравненен, и любоваться этой картиной мужчине не мешало даже собственное болезненное возбуждение. В действительности ведь его затеянная игра была пыткой для них обоих. — Сокровище моё, — глубокий, бархатистый голос Рэито стал ещё более хриплым, похожим на кошачье мурлыканье, — почему ты плачешь? Та забота, та нежность, звучащая в его словах, совершенно не вязалась с пылающим недобрым огоньком глаз. Акио сокрушенно взглянул на улыбающегося, всё ещё стоящего на коленях мужчину, дрожащей рукой вытер слёзы, почти зло прошипел: — Ты! — Я, — издав тихий смешок, Рэито кивнул. Вид у юноши был настолько жалостным, что мужчина мог бы даже ощутить что-то похожее на угрызение совести, если бы, конечно, не остался в полном восторге от его реакции. И всё же он решил пощадить Акио. Пощадить их обоих. — Иди ко мне, — Рэито зазывающе протянул руку, но юноша опасливо шагнул назад. — Обещаю, больше не буду так тебя мучить. Подойди же. Акио недоверчиво поднял брови, однако всё же приблизился к нему. Исстрадавшееся тело требовало разрядки. Рэито взял парня за руки и вновь положил их себе на голову — Акио тут же стиснул ладони, сжимая в кулаках волосы, не сильно, но ощутимо оттягивая их. — Какой ты мстительный, — тихо зашипел мужчина, давя ухмылку. — Ну что же, вполне справедливо. На этот раз Рэито действительно не стал издеваться над ним. Жадно, одним резким движением вобрал член в рот — глубоко, на всю длину. Акио стиснул зубы, от паха вверх по всему телу поползла россыпь мурашек. Накаленный до предела, он, кажется, совсем лишился рассудка: тонкие пальцы сильнее впились в голову Рэито, и парень несколько раз самостоятельно качнул бёдрами, отчего мужчина, закатив глаза, глухо застонал. Это стало последней каплей. Яркая вспышка перед глазами, учащённое биение сердца, вздох… Наслаждение накрыло настолько сильно и неожиданно, что Акио даже не успел предупредить Рэито... Зажмурившись до боли в висках, громко вскрикнув, юноша излился прямо в его горло. На какой-то миг комнату обволокла приятная тишина, прерываемая лишь хриплым дыханием Акио. Разум медленно прояснялся, и вместе с тем вдруг грянуло осознание происшедшего. Он только что... Всё вокруг парня затянулось туманом ледяного ужаса. Он закрыл лицо руками и с содроганием обрывочно прошептал: — Прости, прости... Я не знаю, как... Я не успел... Мужчина ничего не ответил; это тягостное молчание заставило Акио резко глянуть вниз, и то, что он увидел, повергло его в ещё большее изумление. Соблазнительно медленно Рэито провел пальцем по припухшим алеющим губам и, прикрыв веки, с наслаждением облизнулся. Сил у Акио хватило лишь на еле слышный выдох. — Вкусный, — Рэито очаровательно улыбнулся и поднялся с колен, оставив перед этим короткий поцелуй на впалом животе парня. — Как ты это... — медовые глаза вспыхнули в недоумении, Акио весь раскраснелся, словно парчовый карп, — это же противно, гадко, это... Он прекрасно помнил, как это было... Нещадная память никогда не позволит забыть. — Почему, Аки? — Рэито убрал влажные прядки со лба парня и звонко чмокнул его в висок. — Разве тебе не понравилось? — Понравилось, — смущённо признался Акио, — но... Как же ты?! Глядя на обескураженное лицо парня, мужчина хрипло рассмеялся. — Твоё удовольствие – и моё тоже. Ты не представляешь, насколько мне приятно доставлять тебе его. Он отошёл от парня и, повернувшись к зеркалу, принялся поправлять растрёпанное кимоно. Акио взволнованно наблюдал за сборами мужчины, всё размышляя над его словами. Он вдруг подумал о том, что Рэито так и не получил свое удовольствие...полностью. — Рэито... — Да, сокровище моё? Мужчина не обернулся, а Акио, запрятав подальше всё свое смущение, подошёл ближе и крепко обнял его со спины, чувствуя, как под пальцами и тонкой тканью перекатываются мышцы. Они немного постояли так, наслаждаясь теплом друг друга, а затем юноша развязал пояс кимоно Рэито и решительно скинул его с плеч мужчины. Даймё поднял бровь, улыбнулся одним лишь уголком губы. Акио раздевал его рвано, стараясь выглядеть уверенно, ничего при этом не говоря, а Рэито ничего и не спрашивал — решил быть молчаливым наблюдателем. Когда последний элемент одеяния оказался на татами, парень взял его руку в свою. Рэито впился взглядом в его лицо, жадно запоминая каждую чёрточку, каждую дрожащую ресницу. Акио потянул его на футон. Послушно сев рядом, Рэито спросил: — Зачем всё это, сокровище? Конечно мужчина понял, о чем таким образом хотел сказать ему парень, однако всё же решил поиграть в несмыслящего и посмотреть на его дальнейшие действия. Всё-таки робкая мордашка Аки очень сильно ему нравилась. Парень, будто уже выучив Рэито, заранее догадался о том, что мужчина не упустит возможности в очередной раз смутить его. Нет, теперь так просто он этого не получит — настала очередь Акио изводить его. Посчитав в уме до трёх, чтобы легче было осмелиться, юноша толкнул мужчину на постель, заваливаясь сверху, сразу же целуя его в пульсирующую жилку на шее. Не имея достаточного опыта в ублажении, он действовал ровно так, как до этого делал сам Рэито — влажно выцеловывал шею, ласкал сильную грудь, ребра. Пальцы очерчивали рельефный живот. Дотянувшись до уха мужчины, Акио медленно провел по нему языком, прикусив мочку. Мужчина вздрогнул, обхватил его руками, и тихий полустон-полувздох, вырвавшийся с приоткрытых губ, стал маленькой победой для парня. Признаться, Рэито действительно не ожидал от Акио такой прыти. Мужчина чувствовал, как стремительно тает от его прикосновений — слегка неуклюжих, неискусных, немного отрывистых, но от того не менее желанных. В этой неопытности был весь Акио, а потому для Рэито эти робкие касания стали самыми любимыми, самыми дорогими. Акио гладил его бедра и низ живота, почти не дотрагиваясь до возбужденной плоти. Мужчина старался сдерживаться, вёл беспощадную войну с самим собой и, кажется, постыдно проигрывал. — А ты и правда мстительный, Аки. — с трудом дыша, прошептал Рэито. — Мстительный, жестокий и... Его шепот позорно сорвался на низкий протяжный стон, стоило лишь Акио обхватить член мужчины, несколько раз провести рукой вверх-вниз и остановиться. Рэито приподнял голову и застланным вязкими туманами взглядом поймал коварный в своей невинности взгляд юноши. — Ну всё, достаточно... Терпение его иссякло. Одно порывистое движение, и Акио оказывается лежащим под мужчиной, лицом в подушку. Он чувствует, как Рэито почти с животной дикостью вжимается в него, заламывает его руки за спину — и всё это, как ни странно, мужчина делает с поразительной осторожностью, тут же извиняясь за свою резкость легким поцелуем в лопатку. Задушенно втянув воздух, Акио звонко засмеялся: Рэито проиграл! Проиграл в игре, которую сам же и затеял! Парень не мог видеть, но отчётливо слышал, как мужчина потянулся к стоящей возле футона склянке с маслом, а затем склонился над его пунцовым ухом и заботливо зашептал: — Если вдруг захочешь прекратить, только скажи. Я в этот же миг остановлюсь. Акио прерывисто кивнул и зажмурил глаза, когда в него проник скользкий палец. Он вздрогнул, громко всхлипывая — совсем не от боли, от мучительно-сладкого блаженства. Вскоре к одному пальцу присоединился второй, а затем ещё один. Рэито отпустил руки Акио и губами провел дорожку нежных поцелуев вдоль позвоночника, не переставая при этом растягивать парня. Акио метался, стонал, сжимал руки до хруста в суставах, а когда Рэито вошёл в него — резко, с силой — громко и чувственно крикнул, растворяясь в ощущениях. Почти сразу мужчина начал двигаться, и с каждым толчком, сопровождаемым сладкими выкриками юноши, глаза его почти что закатывались. Рэито прижимался к нему всем телом, беспорядочно кусал солоноватую нежную кожу — везде, где только доставал. Цеплялся за стоны Акио, как за спасительную соломинку, чтобы окончательно не сойти с ума. Перед глазами всё расплывалось от жара внутри чужого тела, от узости, от его податливости. Под конец Рэито совсем обезумел: повернул Акио к себе лицом, навалился, закинул его ноги на свои плечи и больше уже не пытался сдерживаться. Входил грубо, до упора, с каждым движением отрываясь от действительности. Ухватив Акио за подбородок, он пристально глянул в его лицо, прошептал: — Ты мой. Еле разобрав сказанное, Акио вымученно улыбнулся. Вдох, стон, ответ — всё слилось в одно слово: — Рэито... — Ты мой, Акио! — яростно повторил мужчина, буквально вбиваясь в юношу. — Моё сокровище. Никому не позволю даже пальцем к тебе притронуться! — Твой, — Акио обвил руками Рэито, жарким шепотом опаляя его шею, — твой, я твой, только твой... Стон мужчины выбил из груди оставшееся дыхание. Возбуждение затуманило рассудок, весь мир сузился до них двоих. Не дышать, не думать, только чувствовать... Волна наивысшего блаженства почти одновременно накрыла их, и последней мыслью, возникшей в головах обоих перед тем, как погрузиться в темноту, стало чистое признание: "Да, в этой войне я действительно проигравший..."