Ëсивара

***

8 лет назад. Малиновое солнце уходило за горизонт; медленно прячась за белёсыми горными верхушками, оно отбрасывало свои лучи, золоча бескрайнюю степь. Тёплый ветерок гулял на просторе, беззвучно колыхал густые, высокие травы. Над долиной постепенно поднималась вечерняя дымка. Вся природа после продолжительного жаркого дня готовилась к отдыху, мало-помалу прекращался всякий шум, оставалось лишь птичье чириканье да стрекотание цикад. Не успела вековая степь погрузиться в глубокую тишину — всё её существо было вдруг потревожено смехом и звучными, заливающимися голосами: — Давай быстрее! — Стой! Да погоди же, Рэито! Их было двое. Двое — несерьёзных, беспечных, смешных. Один — сын даймё, наследник древнего рода Накано, будущий правитель Восточных земель, другой — безродный, ничего не имеющий, но верный клану прислужник. Один — блестящий воин, молодой юноша, успевший завоевать честь и уважение среди бывалых самураев, другой — конюх, добрый парень, обожающий всё живое — от крошечной травинки до огромного дикого зверя. Они имели разное происхождение, неравное положение в обществе, несхожий быт и обязанности. Однако их было двое. Несерьёзных, беспечных, смешных и пылко любящих друг друга. — Догоняй, черепаха! — Догоню, а потом ты получишь! Они бежали по травяному морю, распугивая пестрых бабочек и многочисленных мелких птиц. Вечерняя роса приятно холодила ноги, рассыпалась серебряными бусинами по чёрной земле. Бескрайняя степь была хранительницей их тайны. Здесь —среди резвых ветров и буйной зелени — они могли быть свободными, счастливыми. Под необъятным темнеющим небом уничтожались все запреты — они могли любить наперекор всему несправедливому миру. Один из голосов внезапно оборвался. Стало тревожно тихо. Бежавший впереди остановился. Переводя дыхание, озадаченно заозирался вокруг — никого. — Томоэ? Тишь, лишь шелест колосьев да пение саранчи. И пусто — бежавшего сзади юноши и след простыл. Ветер подхватил уже более взволнованное: — Томоэ! Когда в ответ ему вновь прозвучала тишина, он почувствовал неотвратимо подступающий страх... — Догнал! — вдруг вскрикнул пропавший, выныривая из густых зарослей и прыгая ему на спину. ...и в следующее мгновение они уже катились кубарем по подстилке полевого разнотравья. Сонная степь вновь переменилась — пронзительный смех пронесся по всей равнине, поднимаясь, кружась в закатном небосклоне. Юноши были похожи на дерущихся — схватившись друг за друга, они катились по зелёному склону, сминая траву под собой, сбивая шапки белоцветковых одуванчиков. Приземлившись на мягкую перину из мха, они тяжело дышали и никак не могли прекратить смеяться. — Я же сказал, что догоню. — Томоэ навис над Рэито, прижав руки парня к земле по обе стороны от его головы; хитроватая усмешка скользнула по губам, когда Рэито предпринял слабую попытку вырваться. — Мой храбрый воин, испугался за меня, да? Испугался, когда я вдруг исчез? — Не дождёшься, — с грозным видом проговорил Рэито и, глядя на улыбающегося, добавил короткое: — Дурак. Томоэ поцеловал его. Нежное касание вмиг переросло в страстное слияние губ, пылкие объятия. Они остались одни — весь мир сомкнулся на двоих. Лишь бескрайняя степь, свободный ветер и закатное солнце стали свидетелями их любви. Потом они долго лежали, слушали вечер: совсем далекий лай собак, стрекот цикад в траве, журчание протекающего поблизости ручья. Рэито прижимал к себе Томоэ, медленно ведя по его руке сорванной травинкой и наблюдая, как смуглая кожа мгновенно покрывается мурашками. — Томоэ, — совсем тихо позвал его юноша. — Да? — Ты когда-нибудь думал о том, чтобы сбежать? Оставить всё, отказаться от своего имени и убежать далеко-далеко, чтобы никто никогда не нашёл... Томоэ приподнялся на локте, взглянул на своего возлюбленного — обеспокоено и тоскливо. — С чего такие мысли, любимый мой? У тебя что-то случилось? — он замолк, обдумывая что-то, затем осторожно спросил, почти уверенный, что заранее знает ответ: — Отец? И тут же почувствовал, как сильно напрягся парень — это было красноречивее всяких слов. — Отец... — глухо протянул Рэито, смотря куда-то в пустоту.— Он хочет видеть меня сегодня. Причину не спрашивай, я сам не знаю, чего ожидать. — Может, господин Риндзо Накано хочет провести тихий семейный вечер с сыном? — решив перевести тему на весёлый лад, Томоэ подмигнул и легонько ткнул Рэито локтем в бок, однако, заметив на лице возлюбленного глубокую печаль вместо такой желанной улыбки, понял, что сказал отвратительную чушь. Рука нашла его руку, крепко сжала её. — Всё будет хорошо. Правда. Веришь мне? — Верю. Только тебе и верю. Желая хоть как-то утешить, Томоэ не придумал ничего лучше, кроме как сорвать полевой цветок и завести его за ухо Рэито. И будто бы это глупое действо возымело результат: Рэито еле заметно улыбнулся, перехватил его ладонь и поднёс к губам, оставляя на коже невесомый поцелуй. Стрекотание цикад становилось громче, солнце уже вплотную подходило к горизонту, а на небе начинали белеть первые звезды. Время безжалостно забирало у них последние мгновения счастья... — Что касается твоего вопроса, — Томоэ устало склонил голову на плечо Рэито и воззрился на темнеющую фиолетовую полоску вдали. — Я бы с лёгкостью убежал, терять мне всё равно нечего. А для тебя, Рэито, побег невозможен, — он вдруг замолчал, но спустя мгновение всё же продолжил: — Не хочу, чтобы из-за меня ты отказывался от всего, что имеешь. — Зачем ты так? — горько прошептал юноша. — Знаешь ведь, что дело не в этом... — Знаю, — смиренно кивнул Томоэ и, тяжело вздохнув, проговорил как будто заученное: — Ты – единственный наследник и будущий даймё. На тебе лежит ответственность за провинцию. Ты не посмеешь бросить свой народ, — он глянул ввысь на мутные звёзды, с тоской заключил: — Нужно возвращаться... С шумом поднявшись, Томоэ протянул парню руку. Рэито, однако, помощь его не принял: не подал своей руки, встал самостоятельно и начал отряхиваться от пыли да прилипших колючек. Томоэ слабо улыбнулся помрачневшему юноше, очень серьёзно сказал: — Просто знай, что ты всё делаешь правильно. Скоро Восточная провинция получит достойного правителя в твоём лице. — Зря я поднял эту тему, — раздражённо протянул Рэито, злясь на себя, на своё бессилие перед обстоятельствами. — Ты прав, я не смогу сбежать. Как бы сильно не хотел – не смогу. — Он тут же бросил понурый взгляд на Томоэ, и голос его вдруг сорвался на обречённый шёпот: — Если бы только у отца был ещё наследник! Я, не раздумывая, убежал бы с тобой... — Любимый мой, — Томоэ обнял Рэито, ласково погладил его по спине. — Всё хорошо. Мы ведь всё равно будем вместе... В воздухе между ними повисло тягостное, невысказанное "только нам придётся всю жизнь скрываться от твоего отца". Оба это прекрасно понимали, и эта действительность рвала на части душу. Однако же этот крошечный, но столь прекрасный миг их свободы Томоэ не собирался омрачать всякими мыслями о туманном будущем. Их вечер не должен был закончиться на такой тяжёлой ноте. Юноша всегда был тем, кто тревогам о грядущем предпочитал просто жить, радоваться и наслаждаться настоящим. "Какой смысл... — порой говорил он Рэито. — Зачем беспокоиться о том, что ещё не случилось. Сейчас есть мы — ты да я, мы друг у друга, а что будет завтра, то будет завтра". Томоэ первым прервал объятия. — Взглянем на это вот с какой стороны... Лицо его вдруг просияло, а губы расплылись в какой-то уж слишком подозрительной улыбке, но юноша тут же её подавил и принял самый величественный вид, на который только был способен. Рэито лишь вопросительно изогнул бровь. — Когда вы, господин Рэито Накано, станете достопочтенным даймё Великой Восточной провинции, — Томоэ говорил это по-доброму насмешливо, подражая медленной и напыщенной интонации Риндзо Накано, — будете управлять людьми. А я, ваш верный слуга, буду управлять вами, ибо знаю, как сильно вы, господин, меня любите! Он резко чмокнул юношу в нос и залился звонким хохотом. — Дурак, — Рэито скривился, однако не смог долго удерживать недовольное лицо и в конце концов тоже рассмеялся. День подошёл к концу, и юношам ничего не оставалось, кроме как смириться. Никто из них не знал, как скоро появится возможность вновь вырваться за пределы города, вновь остаться наедине. Об их отношениях ни при каких обстоятельствах не должен был знать один человек — отец Рэито, а это означало лишь то, что во избежание слухов, которые могли дойти до ушей даймё, скрываться им необходимо было от всего мира. Юноши побрели к водоёму, где под скрученной вековой ивой оставили на привязи своих лошадей. Томоэ шёл впереди. Активно размахивая руками, он восторженно рассказывал, как на днях в их конюшне ожеребилась кобыла. —... он такой забавный! Представь, только родился, а уже норовит из стойла выбраться да за телегами гнаться! Рэито плёлся за ним, искренне стараясь слушать, однако мысли неумолчно вырывали внимание парня, возвращали его к переживаниям о предстоящей встрече с отцом. Не оставлял в покое один простой, но весьма насущный вопрос: зачем? Для чего Риндзо Накано назначил Рэито аудиенцию? Отнюдь не для того, чтобы, как выразился Томоэ, провести тихий семейный вечер с сыном — таких вечеров у них не было никогда. Да и семьёй они были только по названию: виделись лишь там, где того требовал этикет, если и общались, то по делу — о политике, а совместные приёмы пищи — единственная, казалось, возможность отбросить все условности и почувствовать себя отцом и сыном — всегда проходили в напряжённом молчании. И потому, когда утром к Рэито подошёл прислужник с донесением от даймё об аудиенции в конце дня, юноша моментально понял, что ничем хорошим их грядущий разговор не обернётся. Погрязнувший в своих размышлениях, а потому и не заметивший, в какой момент Томоэ остановился, Рэито налетел ненароком на его спину. Это столкновение вернуло его в реальность, а Томоэ даже не шелохнулся. — Что... Что случилось? Почему ты... Томоэ резко прижал палец к губам и с предельной внимательностью воззрился вдаль — в сторону холма, поросшего длинной сухой травой. Рэито проследил за его взглядом — густые заросли, колышущиеся на ветру, торчащие кустовые ветки — словом, ничего, что могло пробудить хоть какой-то интерес. — Слышишь? — после продолжительного молчания шепотом спросил Томоэ, и Рэито весь обратился в слух. — Я ничего не... В кустах действительно что-то зашумело. Послышался то ли короткий писк, то ли плач, то ли голос ветра — звук был настолько слабым и незначительным, что любой бы, не заострив на него своего внимания, просто прошёл бы мимо. Любой кроме Томоэ. Встрепенувшись, юноша без объяснений бросился в ту сторону. Рэито сразу же ринулся за ним. Томоэ влез в сухую траву, доходящую ему едва ли не до груди, быстрыми рваными движениями начал её разгребать и вдруг замер, устремив взгляд куда-то себе под ноги. — Да скажи мне, наконец, что там такое?! Объяснения не понадобились — подбежав к нему, Рэито увидел всё своими глазами. В куче соломы, тяжело и поверхностно дыша, лежал крошечный тощий жеребенок. Невероятно сложно было узнать в этом обтянутом кожей скелете черты благородного животного. Тусклая шерсть его была вся в колтунах, колючках и грязи, а чёрные копытца ещё скрывались мягкими перьями. — Новорожденный, — с ужасом прошептал Томоэ и растерянно заозирался по сторонам, — а где же мать? — Вот она, — Рэито указал пальцем на место чуть поодаль от них, где виднелась большая вмятина травы. И в самом деле, подойдя ближе, парни обнаружили черногривую лошадь. Шея её была вывернута под неестественным углом, в боку торчала стрела. Бегло осмотрев её, Томоэ покачал головой — мёртвая... — Какая же погань это сделала? — он глянул на Рэито со странной надеждой на то, что юноша сможет ответить на его вопрос. Однако тот лишь беспомощно пожал плечами. Они вернулись к жеребёнку. Услышав их шаги, он поднял голову, посмотрел на юношей жалобно, будто моля о спасении, и, растратив все силы, прикрыл затуманенные глаза. Повторно осмотрев животное, парни обнаружили, что у малыша помимо всего прочего была сломана нога. — Рэито, приведи сюда наших лошадей. Будем думать, как протащить этого найдёныша. Пока юноша побежал исполнять наказ, Томоэ нарвал деревянных веточек, приложил их к ноге жеребёнка и с поразительной ловкостью перевязал своим платком, обездвижив. Лошадёнок слабо заржал. — Больно, черногривый, знаю. Это ничего, это пройдёт. Потерпи немного... Когда вернулся Рэито, они долго размышляли, как лучше и безопаснее довезти до города жеребёнка. Сперва юноши хотели поднять его и уложить прямиком на спину лошади — истощенный жеребенок был настолько маловесным, что взрослому животному не составило бы особого труда провезти его на себе. Сложность заключалась лишь в том, что для самого лошадёнка со сломанной ногой такое передвижение было бы слишком мучительным, а потому от этого варианта быстро отказались. На смену ему пришла другая идея, которую в итоге парни и воплотили в жизнь: из древесной коры, веток и сухой травы они сделали носилки, перетащили на них несчастное животное, края самодельного щитка скрепили веревками и привязали к лошади Томоэ. Конструкция была неустойчивой, приходилось передвигаться медленно, однако лежащий жеребенок, которого тащили по земле, никак при этом не задевая больную ногу, по-видимому, остался доволен. — Думаешь, ты сможешь его выходить? — Будет, конечно, непросто, но... Эй! — держась за поводья одной рукой, Томоэ потянулся в сторону Рэито и отвесил ему хороший звучный подзатыльник, — и ты ещё сомневаешься во мне?! — Нет, — Рэито при всём этом сделался таким серьёзным, что Томоэ на миг аж стушевался, — я не разбираюсь в лошадях так хорошо, как ты, но наш найдёныш кажется мне...в очень запущенном состоянии, — юноша коротко глянул через плечо на фыркающего в беспокойном сне жеребёнка и заговорил настолько тихо, будто боялся, что животное может его услышать. — Мне отчего-то кажется, что он и месяца не протянет... — Слыхал, черногривый, как в нас с тобой верят? — Томоэ с укоризной взглянул на Рэито, осуждающе качая головой. — Вот увидишь, господин неверящий, этот конёк подрастёт, окрепнет и станет самой быстрой и выносливой лошадью во всей провинции. Нет, во всей империи! Городские ворота юноши пересекли уже поздним вечером, когда небо вовсю было усыпано кружевами яркий созвездий. Там они, не прощаясь, не говоря и не смотря друг на друга, разошлись каждый по своим делам: Томоэ повёл лошадей в конюшню, а Рэито, понимая, что на аудиенцию к отцу он безнадёжно опоздал, мысленно готовился ко всему наихудшему.

***

Если бы у Рэито однажды спросили о его самом ненавистном месте в фамильном замке клана Накано, он бы без раздумий ответил: тронный зал. Сердце дворца, сердце всей провинции, невероятных размеров помещение с резными нефритовыми колоннами, с мраморными полами, стенами и, конечно же, с возвышающимся на огромном пьедестале троном в форме четырёхлистного ириса — уже которое поколение даймё влияло на людские судьбы именно в этой комнате, создавая здесь законы, распоряжаясь, кого казнить, кого помиловать. Тронный зал всегда вселял в Рэито какую-то холодную тоску, неприютность и тревогу. Совсем ещё мальчишкой он полагал, что причиной этих неприятных ощущений была как раз-таки массивность помещения, которая будто давила, на контрасте заставляла чувствовать себя ничтожно маленьким, незначительным. Возможно, в детстве так оно и было. Тогда мальчишка думал, что стоит только повзрослеть — и это гнетущее чувство, появляющееся каждый раз, как он входил в зал, пройдёт само собой. Вот только с возрастом ощущение никуда не делось, поменялась лишь причина — теперь не помпезность тронного зала вызывала у Рэито тревогу, а бремя ответственности, которое очень скоро предстояло ему нести. Его с младенчества готовили стать даймё, однако, если в глазах ребёнка управление провинцией было равносильно сидению на троне с важным лицом, для взрослого же человека — это страх, неизвестность и тьма вопросов. Сможет ли он стать достойным правителем? Придворные любили юношу за доброту и открытость, но всегда ли хороший правитель — добрый правитель? Сможет ли он проявить жестокость, если понадобится? А ещё...как выбирать между долгом и любовью? Войдя в освещаемый со всех углов зал, Рэито застал отца, по обыкновению гордо восседающего на троне, и человека, с которым парень ну никак не желал лишний раз пересекаться. Его звали Иошинори Имаи, он являлся главным советником и правой рукой даймё. Наружность Имаи казалась столь же доброй, сколь лицемерной и скользкой была его истинная сущность. Маленький толстый человек с чёрными глазами-бусинами, длинным крючкообразным носом и всегда улыбающимися губами. Абсолютным злом советника назвать было сложно, однако Рэито всегда испытывал к нему неприязнь. В юноше горела какая-то внутренняя уверенность, чутье, что за этой слащавой улыбкой скрывается настоящая змея — хитрая, изворотливая и опасная. Имаи сидел за расположенным сбоку от пьедестала гранатовым котацу и что-то писал. Услышав шаги Рэито, он на мгновение отвлёкся, поднял голову, поприветствовал сына даймё извечной улыбкой и, получив в ответ слабый кивок, вернулся к своему занятию, навострив при этом уши. — Господин, — встав в центре зала, Рэито глубоко поклонился отцу. Сердце громко стучало, но юноша умело скрыл свой страх, голос его не дрогнул, — не буду утомлять оправданиями, лишь прошу простить меня за то, что не явился вовремя. Риндзо Накано долго молчал, и эта тишина была для Рэито хуже, чем если бы отец начал кричать. Даймё никогда не повышал голос на сына, своё недовольство он выражал цепким тяжёлым взглядом, недоброй едва заметной ухмылкой, напряжённым постукиванием пальцев по подлокотнику трона. Внешне Рэито был очень похож на своего отца; все мужчины клана Накано отличались выточенным холодным обликом с заострёнными скулами, резко очерченной выступающей несколько вперёд челюстью, очень высоким ростом и гордым станом. И хоть сходство Рэито с отцом было очевидно — словно смотришь на своё отражение, но с разницей во времени — юноша не верил, что когда-нибудь сможет вот так, как отец, одним лишь взглядом показывать всю свою власть над собеседником, опускать его, выказывать раздражение, гнев, злость с негодованием. Рэито глаз не отводил, выдерживал тяжёлый взор даймё, с огромным трудом сохраняя внешнее спокойствие. Он не знал, сколько бы ещё тянулась эта невыносимая тишина, если бы не советник, который, закончив, видимо, свои бумажные дела, передал отцу свиток и, глубоко поклонившись, елейно проговорил: — Господин Накано, несомненно, лезть в семейные дела не входит в перечень моих обязанностей, однако всё же осмелюсь просить вас не быть слишком строгим к юному господину... Рэито недоверчиво покосился на Имаи. Выглядело всё так, будто советник заступается за него, но было в этом что-то совсем другое... Рэито всем естеством чувствовал гниль, которую Имаи искусно скрывал под маской добродетели, и задавался вопросом, неужели отец не ощущает того же? Отчего он ему настолько доверяет? Такие люди, как советник, опаснее всяких других в тысячу раз: разъяренный медведь в своих действиях предсказуем, спокойная змея же кусает неожиданно. И стоило лишь Рэито об этом подумать, как змея действительно укусила — внезапно и с той же милой улыбкой. — Имею наглость предположить, что юный господин опоздал не по своей вине, — советник бросил короткий взгляд на юношу, у которого вдруг по всему телу пробежал дикий холод; он старался не думать о Томоэ и о том, что о них могли каким-то образом узнать. — Вероятно, он задержался, потому что вновь помогал кому-нибудь из горожан. Так ведь, господин? Сначала Рэито хотел было что-то сказать, однако, не желая оправдываться перед этим человеком, всё же промолчал. Крепко сжав ладони в кулаки, он начал мысленно считать до десяти, пытаясь погасить зарождающуюся внутри ненависть к этому поганцу. Даймё всё это время сосредоточенно перечитывал свиток, который ранее дал ему советник. Могло показаться, что он совсем ничего не слышит, но Рэито точно знал — отец с такой же внимательностью слушает Имаи, с какой читает документ. Советник тоже знал об этом, а потому всё говорил, и говорил, и говорил... — Слышали бы вы, господин Накано, как восторженно отзывается о вашем сыне прислуга! Добрый, понимающий, вежливый, а случай, произошедший вчера, так вообще многое говорит о нём... Рэито до скрипа стиснул зубы. Всё ему теперь стало понятно: Имаи так откровенно лебезил и якобы защищал опоздавшего юношу только для того, чтобы таким образом донести даймё о случившемся. Вчера вечером, проходя вдоль внешней ограды замка, Рэито заметил столпившуюся кучку детей. Как затем выяснилось, ребятня запускала бумажного змея, который оборвался и, перелетев через стену, застрял в кроне высокого дерева. Рэито помог. Взобрался на дерево, достал змея, а потом ещё в шутку убегал с ним от смеющейся и кричащей детворы. И вроде бы ничего дурного парень не сделал, вот только понимал, что если об этом узнает отец, то будет, мягко говоря, недоволен. Несмотря на прямую принадлежность к древнему роду Накано, была у Рэито одна черта, делающая его белой вороной — он никогда не разделял людей по происхождению. Не было в парне той напыщенности, высокомерия, которым отличались многие представители клана. То ли он таким родился изначально, то ли стал благодаря покойной матери — добрейшей женщины из такой же знатной, хоть и не настолько древней семьи, какой была семья Накано. Она презирала идею разделения людей на "достойных" и "недостойных". И хотя никак не могла разрушить уже давно сформированный строй, в котором существовали господы и рабы, всё же кое-что сделать сумела. Она научила маленького ребёнка — втайне от его отца — человечности. "Простое уважение к человеку, — часто повторяла она, — не к титулу, не к богатству, не к происхождению, а именно к человеку — это высшее благородство". Мама давно умерла, но её слова навсегда остались в памяти Рэито. Потому он и помог детворе, даже не раздумывая, потому его и любила прислуга, потому они и встретились с Томоэ... Лишь по той причине, что Рэито никогда не ставил себя выше других. — Довольно, Имаи, — даймё, оторвавшись, наконец, от документа, отдал его советнику, тот принял свиток с преувеличенным благоговением, улыбаясь да кланяясь, и положил его на котацу. — Можешь быть свободен. Когда Имаи ушёл, Рэито явственно ощутил, как вмиг стало свободнее дышаться. Всё-таки не ошибался он насчёт этого лицемера... Риндзо Накано посмотрел на сына — хмуро и укоризненно. — Сын даймё, будущий правитель, — мужчина говорил медленно, с длинными паузами, растягивая слова, — лазает по деревьям и играет с детьми в змея... — он осуждающе покачал головой. — Ты меня, как всегда, разочаровываешь, Рэито. Рэито отвёл взгляд. Он не знал, что ответить. Отцу его простота никогда не нравилась, а то, что юноша так открыто и дружественно общался с "низшим сословием", и вовсе приводило его в крайнее возмущение. — Молчишь, — презрительная улыбка скривила губы мужчины, — ответить нечем? Что ж, молчи. Стоишь перед своим господином в каких-то лохмотьях. Скоро сам станешь, как те ничтожества, с которыми общаешься. Рэито был одет в хлопковое коричневое кимоно, чистое и совсем не похожее на лохмотья, однако парню стоило, конечно, догадаться, что отец, во всем любящий помпезность, обязательно упрекнёт его за внешний вид. — Пора тебе, Рэито, наконец, остепениться, — тяжёлый вздох даймё эхом пронесся по залу; Риндзо Накано снял с пальца золотой перстень, в задумчивости покрутил его, дотронулся до камня, переливающегося фиолетовым пламенем, а затем вскинул руку, протягивая кольцо сыну, — подойди и возьми его. — Отец, — Рэито изумленно поднял брови, — я не... — Подойди и возьми его, — повторил даймё, голос его сделался твёрже, и юноша, не смея более возражать, поднялся по ступеням на пьедестал к трону отца и забрал перстень. — Это наше фамильное кольцо. Вот уже двадцать поколений оно передаётся от отца к сыну. Носи его, Рэито, и всегда помни, кем ты являешься по праву рождения. Юноша послушно надел кольцо на палец — холодный металл слегка обжёг кожу. Двадцать поколений... Более пятисот лет... Рэито почтительно поклонился отцу, а у самого глубоко в сознании мелькнула отчётливая мысль: высокомерие рода Накано прервётся именно на нём. Тревога всё никак не оставляла юношу: уж не для того ли отец позвал его, чтобы объявить о том, что покидает трон и передаёт власть ему?.. Рэито хоть и понимал неизбежность этого события, всё же хотел отложить его на подольше. Но что-то подсказывало парню: не мог отец назначить аудиенцию только лишь для того, чтобы передать кольцо, да и, собственно, почему он отдаёт его именно сейчас? Предчувствие его действительно не обмануло... — Остался ещё один вопрос, — Риндзо Накано положил руки себе на колени и сложил пальцы в замок, — касательно твоего предстоящего брака. Мраморные полы будто ушли из-под ног юноши, он даже слегка пошатнулся. Уставившись в одну точку, пораженный и оцепенелый, Рэито долго молчал, пытаясь осмыслить сказанное. Тем временем даймё, словно совсем не замечая реакции сына, продолжил: — Имаи составил список наиболее подходящих претенденток, — он указал на свиток, который лежал на котацу, и который ранее так внимательно изучал. — Девицы знатные, все из древних, влиятельных семей. Рэито ушам своим не верил. Конечно же он прекрасно понимал, что когда-нибудь ему придётся заключить брак, родить и воспитать наследников, однако это когда-нибудь представлялось юноше таким невероятно далёким, что он и думать об этом не хотел раньше времени. Кто же знал, что время это придёт так скоро... Голосом Томоэ прозвучали в голове его же слова: "мы ведь всегда будем вместе". Будут ли? Задумывался ли Томоэ хоть раз о том, что когда-то Рэито вынужден будет жениться? Юноша на мгновение прикрыл веки; конечно, задумывался. Они никогда не обсуждали эту тему, да и был ли смысл в обсуждениях? К чему ворошить то, на что ты никак не способен повлиять? Разве что...признаться отцу. "Нет!" В груди жестоко забилось сердце. Даймё никогда не примет их любовь. Ни за что не позволит быть вместе. И самое главное, то, чего Рэито боялся больше самой смерти — от его признания мог пострадать Томоэ; юноше даже представить было страшно, что отец сделает с его возлюбленным, если обо всём узнает. — Я позволяю тебе самому выбрать претендентку из предложенных, — Риндзо Накано принял самый великодушный вид, считая жестом доброй воли то, что он предоставил сыну такой выбор. — Забирай свиток и, как только определишься, мы пригласим девицу для дальнейшего знакомства. А теперь ступай. Когда Рэито уходил, единственная мысль занимала его сознание — как теперь сообщить эту новость Томоэ?.. Юноша даже не услышал, как даймё проговорил ему вслед: — Надеюсь, брак тебя исправит, сын.

***

Комната Акио стала для них с Рэито личным маленьким убежищем, подарившим чувство защищённости и покоя. Здесь они были скрыты от всего мира, им было хорошо вдвоём, и больше всего на свете они хотели, чтобы волшебные ночи, проведённые вместе, никогда, никогда не заканчивались. Снаружи шёл дождь, тяжёлые капли глухо стучали по крыше. Бархатная темнота комнаты лишь кое-где рассеивалась дрожащими огоньками свечей. Они лежали обнявшись, словно бы растворившись в удивительном единении, наслаждаясь сладкими мгновениями ночи. Акио бережно перебирал пряди волос Рэито, пропуская их сквозь пальцы, чувствуя размеренное дыхание мужчины на своей шее. Утром Рэито должен был в который раз покинуть парня, и Акио думал, что когда-нибудь он просто не сможет выпустить мужчину из своих объятий, ведь с каждым его приездом прощаться было всё труднее и труднее. С ним Акио постиг многое: Рэито открыл для него все те нежные и трепетные чувства, которые только мог испытать человек, с ним он позабыл о вечном страхе, о гнетущих мыслях, рядом с мужчиной все горькие воспоминания меркли в одночасье, благодаря Рэито он познал страсть, удовольствие во всех его проявлениях, сладкое томление. С ним же Акио познал и жадность. Каждый раз, когда им приходилось прощаться, юноше было невыразимо сложно отпускать. Он знал, что Рэито, будучи даймё, не может иначе — у него тьма обязательств перед провинцией и он вынужден возвращаться к себе домой. Разум это прекрасно понимал, и, наверное, Акио должен был радоваться тому, что при всех тяготах власти, Рэито как-то находил возможность вырывать время, чтобы приезжать к нему вновь и вновь. И всё же Акио было недостаточно: мало времени, непомерно мало самого Рэито. Юноша никогда не думал, что может быть таким алчным, ненасытным. Рэито заменил ему воздух, без него он задыхался, а когда мужчина уезжал, какая-то тёмная сторона Акио, которую он так старался подавлять, убедительно шептала: "даймё выбирает народ, не тебя; да, он к тебе возвращается, но ему всегда придётся делать выбор, и ты никогда не будешь для него на первом месте". Внутренний голос сейчас нашептывал то же самое, и эгоистичное желание никуда не отпускать Рэито вылилось в то, что Акио сильнее вцепился мужчине в волосы, даже не заметив этого. Он судорожно прижал Рэито к себе и очнулся, лишь когда услышал тихий смешок мужчины. — Аки, ты меня когда-нибудь без волос оставишь. — Прости, — он тут же разжал пальцы и, будто извиняясь, коротко поцеловал его в макушку. — Разбудил, да? — Я не спал, — Рэито ткнулся лбом в плечо Акио и, почувствовав, как пальцы парня вновь зарылись ему в волосы и принялись нежно массировать кожу, рассмеялся. — Знаешь, мой сын в младенчестве тоже не упускал возможности дорваться до моих волос. Бывало, как схватит за прядь — попробуй потом вырваться. Сил, как у взрослого. Акио улыбнулся. Он вдруг понял, что за всё то время, которое они друг друга знают, Рэито никогда не рассказывал ему ни о своей семье, ни о своём детстве, и, если так подумать, Акио вообще ничего не знал о его жизни. Юноша несколько раз невзначай пытался расспросить мужчину, но у того всегда получалось увести беседу в противоположное направление. По итогу Акио ему охотно раскрывался, а взамен лишь иногда довольствовался маленькими обрывками милых воспоминаний, которыми Рэито делился с ним промежду прочим, лишь когда сам этого хотел. Пора было это прекращать. Дождь усиливался, слышны были раскаты грома. Акио, смотря в потолок и наблюдая за танцующими тенями, отбрасываемыми тающей свечей, попросил: — Расскажи мне о себе. — Что? — Рэито недоуменно глянул на него. — Ты о чём? Акио был убеждён — мужчина прекрасно понял его просьбу, а сейчас отчего-то строил из себя глупца. Тем не менее юноша повторил — уже твёрже: — Расскажи о себе. О сыне. Ты никогда мне ничего не говорил о своей жизни. Каким ты был в детстве? О чем мечтал? Кого любил? — Не думаю, что тебе будет интересно... — Не думаю, что тебе стоит решать это за меня. Рэито резко отстранился. Сел на край футона, повернувшись к озадаченному Акио спиной. Юноша уставился на силуэт мужчины, искренне не понимая: что такого в его просьбе, отчего такая реакция? А затем вдруг в совершенно глупую голову пришло осознание: он ведь и сам поначалу много чего не хотел говорить Рэито, много чего не сказал ему до сих пор и навряд ли когда-нибудь скажет. Ворошить в памяти некоторые моменты, делиться ими с кем-то иногда бывает очень больно, как вскрывать ещё не зажившую рану. Чувствуя вину, Акио перелез через весь футон к Рэито, потянулся к его руке и ладонью накрыл его холодную ладонь. — Прости меня, мне не стоило... Если не хочешь говорить, не нужно. Я понимаю... После весьма продолжительного напряжённого молчания мужчина рвано выдохнул и тихо сказал: — Я всё расскажу, Акио. Юноша сел рядом. Внимательно посмотрел на Рэито — сейчас он выглядел, как никогда, подавленным и глубоко несчастным. — Я наделал кучу ошибок... На моей совести лежит немало сломанных судеб. Я загубил, как минимум, две ни в чём не повинные жизни... Голос Рэито слабо дрожал, Акио чувствовал, как вместе с голосом дрожали и руки мужчины. Он впервые предстал перед юношей в таком отчаянии, от которого у самого Акио больно сжималось сердце. И зачем он только начал этот разговор! — Не нужно, Рэито. — Нет-нет, — мужчина покачал головой, тихо вздохнул, — мне бы хотелось поделиться с тобой. Стоит наконец-то высказаться...

***

Рэито так и не смог сообщить Томоэ новость о своей скорой женитьбе — не хватало ни сил, ни смелости. Намеренно избегая даже самых коротких встреч с возлюбленным, юноша перестал появляться в конюшне. Рэито понимал, что не сможет долго прятаться от Томоэ, он мысленно повторял те слова, которые должен был ему сказать, но стоило лишь представить парня рядом, как в горле начинало сохнуть, а заученные слова — путаться в голове. После того разговора с отцом Рэито и вовсе мало где появлялся. Чаще всего юного господина можно было застать за книгой в библиотеке либо же в фехтовальном зале, где он, исполняя смертоносные танцы с катаной, вымещал свою злость и горечь на деревянных манекенах. Дни сменяли друг друга, неделя за неделей. Утопая в безвыходности, Рэито всё же вознамерился тянуть до последнего: непрочитанный свиток с претендентками был брошен в пыльный глубокий сундук да так там и оставлен. Выбирать себе жену парень не горел желанием, не видел в этом особого смысла — в конце концов, какая ему разница? Рэито никогда не привлекали женщины, и если бы у юноши действительно был выбор, он предпочёл бы и вовсе не заключать брак. Так пускай же отец, самостоятельно принявший это решение, сам и подбирает наидостойнейшую, по его мнению, претендентку, а парень, не делая добровольного выбора, во всяком случае, не предаст свои чувства к Томоэ. Каждое утро Рэито ждал, как в его покои явится прислужник и позовёт в тронный зал на встречу с отцом. Каждый их совместный приём пищи проходил для юноши напряжённее обычного — в ожидании решающего разговора. Однако же, как ни странно, даймё не торопил сына: на аудиенцию его никто не приглашал, а трапезничали они всё также в полном безмолвии. И Рэито не задавался лишними вопросами, ему оставалось лишь как можно реже попадаться отцу на глаза и плыть по течению, что он и делал, совершенно не догадываясь, куда это самое течение его в итоге занесёт. ... А глубокими вечерами в дворцовой кухне, не прекращающей работу и вовсю готовящейся к новому дню, можно было услышать неумолкаемые перетолки слуг. Грузная повариха, сидящая около очага и ловко вскрывающая ножом раковины мидий, задавалась, как ей казалось, весьма животрепещущим вопросом: — Вы заметили, что наш юный господин в последнее время сильно изменился? На большой кухне муравьями бегали прислужники: кто-то проводил влажную уборку, кто-то мыл подносы с фарфоровыми пиалами, кто-то помогал чистить мидии. И всё же, не смотря на всеобщую занятость, всем всегда было интересно лишний раз пообсуждать своих хозяев. — Как так "изменился"? — А подумайте сами, — повариха, довольная оказаться главной сведущей всех дворцовых сплетен, улыбнулась, — обычно, раз в три дня юный господин прибегает сюда да приносит целую корзину свежехонькой рыбы. Они с детворой садовника нашего частенько на речку ходят, рыбачат, да улов, коль он есть, на кухню доставляют. Вот это даймё не знает, что порой рыбу ест, сынком-то своим наловленную! И вот о чём я... Наш господин с сегодняшним днём уже три недели как не появляется. Точно что-то произошло! Её доводы были встречены неуверенными взглядами. — Быть может, захворал, аль занят просто, не до рыбалки?.. — Нет, — повариха мотнула своей огромной головой в знак несогласия, — видела я его на днях — совершенно здоровый, только, мне показалось, какой-то уж бледный да растерянный. — А ведь правда, — в разговор вдруг вступил до сей поры молчащий прислужник, — теперь я тоже замечаю всякое странное. Обычно, как бывало, увижу где-нибудь мальца, он, как бы сильно куда не торопился, всегда остановится, улыбнётся, пару слов хороших скажет, за здоровье обязательно поинтересуется. Ха, — старик добродушно усмехнулся, — ну разве видано, чтоб князья-то о здоровье прислуги переживали? — он потёр свою хромую ногу, а затем продолжил угрюмо: — Вчера смотрю: идёт по коридору неспеша, величаво так — ну копия отца своего. Я остановился и улыбаюсь, а он, видя меня, вдруг весь как будто съёживается, быстро проходит мимо и лишь бросает холодное "добрый день". — Во дела... — А я и говорю, — повариха вытерла лоб тыльной стороной ладони; тут её от природы зычный голос понизился до заговорщического шёпота, все разом над ней склонились, — отец это всё. Не нравится, что кровь его с "недостойными" ведёт себя как равный с равными. Нет, совсем Рэито не схож с этим семейством — характер матери. И получает от отца за это. Да пусть меня ёкай утащит, будь я неправа! После того злосчастного разговора с отцом Рэито и впрямь пересмотрел своё поведение: теперь юноша старался быть более сдержанным, даже холодным, как можно меньше пересекаться с прислугой. Выжимать из себя показное высокомерие, коим природа наградила — либо же наказала — род Накано, стало для Рэито тяжёлым испытанием: всё его естество сопротивлялось, он чувствовал себя самым испорченным, самым омерзительным человеком на свете, но всё равно продолжал играть ожидаемую от него роль. Не было больше ни весёлых разговоров со стражей, ни какой-либо помощи прислуге, ни игр и походов на речку с детьми. Лишь строгость, немногословность и рыдающая навзрыд, не дающая покоя, совесть. Рэито стал таким не из-за страха разочаровать или разгневать отца. Настоящая причина крылась совсем в другом. Рэито стал таким, чтобы никогда больше не дать советнику Имаи повода выслужиться перед даймё, чтобы никогда больше этот хитрый лицемер не смог доложить отцу о "неподобающем" поведении его сына. Кое в чём повариха всё же ошибалась, когда рассуждала о характере юного господина: каким бы ни было крепким влияние его покойной матери — в жилах юноши текла кровь Накано; каким бы ни было сильным ощущение своей несхожести с собственной семьёй у самого Рэито — он — плоть от плоти Риндзо Накано — все равно оставался частью этой самой семьи. Да, природа обделила парня родовым высокомерием, не было в нём гордыни, но была врожденная гордость. И именно это чувство заставляло Рэито в какой-то мере ломать себя, заново переделывать, из вечно дружелюбного становиться более отстранённым, неприступным. Именно гордость оглушительно кричала: "подлец Имаи не должен использовать тебя для того, чтобы угождать даймё; не смей становиться инструментом для достижения его коварных целей!" —...но весь тот жалкий маскарад, который я тогда затеял, оказался совершенно бессмысленным. Одна малейшая оплошность... — Рэито не смотрел на Акио, глядел куда-то себе под ноги; рассказ его лился безустанно, безостановочно, и Акио слушал его, не прерывая ни на мгновение, слушал и чувствовал, как же сильно на самом деле Рэито нуждался в том, чтобы излить кому-нибудь свою душу. — За ошибку, которую я позднее совершил, пришлось заплатить слишком...слишком дорого... Неделя за неделей, месяц за месяцем лето пролетело, а за ним — и половина осени. За то время возлюбленные смогли пару раз повидаться, но ни в одну из этих встреч Рэито так и не заикнулся о женитьбе. По правде сказать, юноша уже подумывал о том, что отец, вероятно, отложил брак по какой-то причине, потому что никаких последующих разговоров о нём между ними так и не случилось. Всё как будто вернулось на круги своя, лишь прислуга начала сторониться парня, но это было вполне ожидаемо. В тот роковой день очень ярко светило солнце, но было холодно, в воздухе чувствовалось скорое приближение зимы. Рэито получил от Томоэ тайное послание. Иногда, когда парням подолгу не удавалось встретиться, они оставляли друг другу крошечные записки; клочки бумаги с неизвестными никому, кроме них самих, символами — Томоэ не умел ни читать, ни писать, а потому ещё в детстве они придумали свою письменность — просовывали в трещину между камнями одного из городских фонтанов. В записке, которую тем днём вытащил Рэито, корявым почерком Томоэ было сказано, что парень хочет видеть его в конюшне. Не тратя времени, юноша направился туда. То было не первое их свидание в конюшне. Порой Рэито сам туда наведывался якобы под предлогом взять себе лошадь для прогулки. Конечно, учитывая то, что юноши находились там не одни, общаться им приходилось не так, как хотелось, а так, как было положено. Томоэ встретил его у входа в конюшню. Лишь заметив Рэито, он просиял в улыбке, но тут же убрал её с лица и глубоко поклонился. — Рад приветствовать, юный господин. Рэито кивнул, и, не говоря ни слова, направился за Томоэ. В это время конюшня практически пустовала — несколько работяг убирали денники, заново засыпали чистые опилки, не замечая того, что в их обитель пожаловал сын даймё. Большинство лошадей находились на выпасе, а те немногие, кто остался в своих стойлах, смирно дожидались, когда конюхи заменят их старые изношенные подковы на новенькие блестящие. Они прошли вдоль длинного коридора, местами присыпанного сеном, и завернули за поворот, к денникам, которые располагались в самой неприметной части конюшни. Людей здесь не было, и стойла, на первый взгляд, пустовали. Убедившись, что никто их здесь не увидит, Томоэ коварно улыбнулся, кивнул в сторону одного из денников и тихо проговорил: — Ну-ка глянь. Рэито заглянул в стойло. Догадаться изначально, кого Томоэ хотел ему показать, было легче простого. И всё же, увидев их найдёныша, юноша вначале не признал его. Приоткрыв рот в немом удивлении, Рэито изумленно уставился на жеребёнка, затем перевёл взгляд на довольного Томоэ, а после — вновь на жеребёнка. То был их найдёныш — уже не жалкое умирающее существо, а благородный скакун, черногривый красавец. Рэито обратил внимание, с какой уверенностью и грацией тот вышагивает по деннику — сломанная нога срослась, не осталось ничего, что напоминало бы о той травме. — Помнится, кто-то когда-то мне сказал, что эта лошадинка и месяца не протянет... Вот только не могу вспомнить, кто это был... Рэито вновь посмотрел на Томоэ — с восторгом и обожанием. — Ты просто восхитителен! — пылко прошептал он. — Лучший в своём деле! Томоэ почувствовал, как от смущения начал заливаться краской. Рэито весь аж светился — только ради этого момента стоило днями и ночами выхаживать жеребёнка, недосыпать, корпеть над ним, словно курица-наседка над своими цыплятами. Только ради того, чтобы на лице любимого, который в последнее время так редко радовался, наконец, заискрилась улыбка. — Дай ему имя. — Я? — Рэито округлил глаза, затем отрицательно покачал головой. — Нет, это ты должен... Томоэ вздохнул, опёрся спиной о бревенчатую стену, бросил короткий взгляд на жеребёнка, который в этот миг стоял, подняв голову на юношей, внимательно наблюдая за ними. — Хорошо, — с очень серьёзным видом проговорил парень, — тогда пусть будет Рэито. Жеребенок фыркнул и легонько пнул в деревянную перегородку, явно недовольный своей кличкой. Из-за сего действа, а также из-за обескураженного выражения лица возлюбленного, Томоэ зашёлся беззвучным смехом. — Очень смешно, — закатил глаза Рэито. — Нет, назову его я. — Так бы и сразу. Учти только, если сейчас скажешь "Томоэ", я тебя в лошадиный навоз макну. — И не думал даже. Отвратительное имя, на самом деле. Томоэ ткнул улыбающегося юношу в бок локтем, тот перехватил его руки, прижал к себе, и, возможно, их маленькое дурачество продолжилось бы ещё какое-то время, однако из дальних денников послышалось приглушенное пение и свист работающих конюхов, а потому юношам пришлось друг от друга отстраниться. Рэито облокотился на деревянную стенку, вновь посмотрел в стойло. Жеребенок переминался с копыта на копыто, задирал вверх свою морду, смешно фыркал. Совсем не тот хилый скелет, который они нашли почти пять месяцев назад. И если бы только Томоэ не услышал его тогда... Это животное явно было благословлено богами, раз оно попало в эти золотые руки. — Счастливчик ты... — парень предпринял попытку взъерошить черную гриву, но лошаденок недовольно замотал головой. — Он с характером, — предупредил Томоэ. — Дикий конь всё-таки, своенравный. Так, — взяв вилы, он принялся ловко закидывать сено в ясли, — есть идеи по поводу клички? У Рэито была одна. Когда-то давно Томоэ рассказывал ему сказку о чёрной кицунэ Генко, и хотя лисы эти в народе считались символом коварства да предвестниками бед, именно лисица Генко являлась той, кто своим появлением перед заблудшими путниками предвещала тем счастье и удачу. Имя этого сказочного персонажа почти сразу всплыло в голове, и Рэито, долго не раздумывая, сказал: — Как насчёт Генко? По окрасу подходит и...не знаю, насколько этот конёк может приносить удачу другим, но то, что он родился под счастливой звездой — это точно. — Генко? — Томоэ отложил вилы, рукавом небрежно провел по влажному лбу; глянув на юношу, ухмыльнулся. — Господин Накано, с каких пор вы стали ценителем всяких сказок? — Ну, — Рэито неопределённо пожал плечами, — ты же вечно талдычишь о том, что в них порой сокрыты истины. Считай, я прислушался. Искрящиеся лукавым огоньком глаза Томоэ слегка переменились: в них мелькнуло что-то трудно различимое, что-то печальное, глубоко потаенное и в то же время словно лежащее на поверхности. — Генко... — парень посмотрел на жеребёнка, тот весьма аппетитно жевал золотистое сено, — да, ему подходит. Кто знает, может, когда-нибудь он умчит тебя к твоему счастью... Рэито скривился. — Чушь. Моё счастье стоит сейчас передо мной. Произнесённые шепотом слова прозвучали слишком громко в холодной тишине конюшни, слишком горько, слишком тяжело. Это стало его признанием — о всей своей боли, о любви; всё то, что он сдерживал все эти месяцы, всё, что не мог сказать Томоэ до сих пор, было сказано иными словами. Рэито будто говорил: "не смотря ни на что — ни на отца, ни на мой брак, ни на положение в обществе — ты — моё единственное счастье". И Томоэ понял это, прочитав между строк. Подавшись вперёд, он схватил Рэито за ворот и впился в его губы злым, яростным поцелуем. — Томоэ...— с ледяным страхом глядя на возлюбленного, Рэито попытался вырваться, — нам нельзя, не здесь... Но парень не собирался отпускать его. Вцепившись мёртвой хваткой в кимоно юноши, Томоэ потянул его на себя, мечтая разорвать эту дорогущую ткань в клочья, скинуть её вместе с этим фамильным кольцом, сверкающим фиолетовой искрой и будто насмехающимся над ним. Обнажить Рэито, сбросить все знаки его принадлежности к этому проклятому клану в грязь, в лошадиный навоз — туда им самое место! Томоэ устал делить его, он слишком долго это терпел. А сейчас жадно, самозабвенно целовал, цеплялся пальцами, забирал своё — то, что так неминуемо ускользало, то, что у него бессовестно хотели отобрать. И Рэито, всячески сопротивляющийся, в какой-то момент просто сдался. Руки обхватили любимого. Они прижимались друг к другу со страстью отчаяния, как будто оба уже точно знали, что обречены. Рэито закрыл веки. А когда в следующее мгновение открыл их, то увидел в глазах напротив невыразимый ужас. Сердце сорвалось вниз. Ему сразу всё стало понятно... Томоэ резко оттолкнул Рэито от себя, тут же попытавшись прикрыть парня, чтобы никто не увидел его лица, однако не успел: Рэито обернулся, и испуганный взгляд юноши столкнулся с довольным взглядом черных глаз-бусин. Немного позади от них, улыбаясь своей вечно елейной улыбкой, стоял советник Имаи. Что он делал в городской конюшне? Как долго стоял? Многое ли слышал? Рэито был уверен в одном — это неслучайность, Имаи за ними следил. Так и не проронив ни слова, советник развернулся и быстро зашагал прочь. А Рэито вдруг понял, что сейчас не может ни злиться, ни ненавидеть, ни проклинать этого поганца. Первой возникшей мыслю было бежать за Имаи, догнать его, остановить, а дальше?.. А что дальше? Ему вдруг стало страшно. Ему ещё никогда не было настолько страшно. Он стоял, словно приросший к земле, остолбеневший, и лишь смотрел на то, как вместе с уходящей толстой фигурой советника крошится весь его мир... Рэито отстранённо взглянул на Томоэ — тот стоял весь поникший, бледный — почти синюшный — лицо его было настолько безжизненным, что могло показаться, будто это мертвец, восставший из преисподней. Ноги парня вдруг подкосились, он медленно сполз на устланный сухой травой пол. Дрожащие губы прошептали: — Что теперь будет... Тихий голос любимого помог Рэито выйти из оцепенения. Он тут же бросился к нему, крепко обнял, словно стараясь заслонить его, спрятать ото всех невзгод. — Всё будет хорошо, слышишь?! — юноша обхватил ладонями лицо Томоэ, заставляя его посмотреть на себя. — Никто не посмеет тебя тронуть. Никто. Я не позволю. Но Томоэ как будто его не слышал. Он глядел невидящим взглядом куда-то в пустоту и всё шептал: — Что же я наделал... Что теперь будет с тобой... Рэито схватил его за ворот одеяния, грубо встряхнул, чуть ли не срываясь на позорный плач от безысходности. — Томоэ, услышь меня, наконец! Я обещаю тебе... Клянусь, с нами всё будет хорошо. С нами обоими, понял? Ты понял меня?! Томоэ прерывисто кивнул, и Рэито вновь обнял его, шепча слова успокоения на ухо, обещая, что всё наладится, сам же с трудом веря в своё обещание... ... Он не стал дожидаться, пока отец пришлёт за ним прислужника. В тронный зал зашёл не как провинившийся, наоборот, уверенный, с идеально ровной спиной, гордо поднятой головой и с выражением обреченного спокойствия на лице. Что бы не происходило, как бы сильно отец не был зол, Рэито твёрдо решил, что стоически выдержит. Липкий страх поселился под рёбрами, его била внутренняя дрожь — за себя юноша переживал в последнюю очередь. Томоэ... Что с ним будет?.. Риндзо Накано в тот день впервые повысил голос на сына. Даймё кричал, и крик его, эхом отражаясь от мраморных стен, разлетался по залу, по вмиг опустевшим дворцовым коридорам. Прислуга спряталась в разных углах замка, стража за дверьми отошла на безопасное расстояние — все боялись нарваться на гнев повелителя. — Позор семьи! Не будь ты единственным наследником, я бы изгнал тебя из провинции! Отец ходил взад-вперёд, раздражённо размахивая руками. Тяжёлый стук гэта отдавался у Рэито в висках. Он ощущал беспомощное пульсирующее покалывание смешанного чувства обиды и незащищённости. Юношу глубоко ранили слова отца, но ещё большую боль ему доставляло то, что всё это бичевание происходило на глазах у мерзавца Имаи. Вечное изгнание не выглядело бы для Рэито таким унижением, как это истязание перед советником. — Я дал тебе возможность выбрать в жены любую из девиц! Дал тебе время! Я готовлю для тебя трон, а ты... Позор мне звать тебя своим сыном. Выродок! Юноша непроизвольно вздрогнул. Никогда, никогда ещё отец не называл его такими словами... Но он держался за одну-единственную мысль: "Пускай... Пусть отец кричит, пусть обзывает, лишь бы не вспоминал о Томоэ..." Имаи всё это время стоял возле Рэито и смотрел на юношу с выражением грустного сочувствия, словно это не он совсем недавно доложил на него даймё. Рэито ненавидел его! Он и не думал, что способен настолько сильно кого-то ненавидеть. Взяв на себя смелость, советник вдруг сказал: — Господин Накано, это ведь не столько вина вашего сына, сколько... Рэито не хотел показывать свою слабость, уязвимость перед Имаи, но стоило лишь этой гнили открыть рот, как образцовое самообладание юноши рассыпалось вдребезги. — Не смей! Он был готов вцепиться зверем в его глотку. Толстая фигура советника резко отпрянула назад, а в поросячьих глазах сверкнуло пламя преисподней. Риндзо Накано, не ожидавший от всегда спокойного сына такой агрессии, и сам слегка стушевался, однако, стремительно успокоившись, показал рукой в сторону дверей и коротко проговорил: — Вон, Имаи! Рэито взглянул на отца с непомерной благодарностью. Кто знает, конечно, кому уход советника был нужнее — юноше или самому Имаи, ведь задержись этот поганец ещё хоть на один миг, Рэито бы не поручился за последствия. Возможно, даймё это прекрасно понимал, а потому и выгнал советника, чтобы ненароком его не лишиться. И лишь массивные двери за Имаи затворились, всё внимание Риндзо Накано вновь перешло на сына. Мужчина недовольно покачал головой. — Конюх, значит, — он больше не кричал, только голос оставался мрачным; губы его скривились в непритворном отвращении, — и как давно? Не видя никакого смысла скрывать, парень сухо проговорил: — Шесть лет. И ответом ему вдруг стал мощный удар по лицу, от которого юноша, не удержавшись на ногах, рухнул наземь. Щеку тут же обожгло, но гораздо больнее опалила обида на отца — за то, что тот никак не желал понять его, за растоптанную гордость. Сквозь боль Рэито слабо ухмыльнулся. В голове лихорадочно вертелись всякие мысли. Гордость... Одно название. Какой от неё прок? Сейчас она им не поможет. Когда она вообще помогала?! Столько месяцев он разыгрывал из себя непонятно кого, скольких людей, вероятно, обидел своим поведением... А для чего? Имаи всё равно победил в этой странной необъявленной войне, в негласном противостоянии между ними. Донёс на парней и в очередной раз подольстился к даймё, добился ещё большего расположения и благосклонности правителя. А Рэито — со всей своей честью и достоинством — по итогу оказался на коленях, униженный и поруганный. Томоэ, любимый... Он дал ему обещание. Он поклялся, что с ним всё будет хорошо. Вот что должно быть первостепенно — Томоэ, его безопасность. Рэито прикрыл глаза на мгновение. Да, и здесь проклятая гордость не поможет. Ради любимого он согласен зарыть её остатки в грязь. — Отец, — одной рукой прикрыв кровоточащую скулу, другой он судорожно вцепился в длинный подол кимоно даймё, — прошу тебя... Хотя Рэито с трудом сдерживал предательскую дрожь, и находился он в отчаянном положении, тем не менее в голосе, во взгляде его не было ни капли уязвимости, напротив, в них жила сталь, какая-то упрямая злость, и показывал её Рэито ненамеренно. — Если есть хоть малейшая надежда заслужить твоё прощение... Риндзо Накано высокомерно глядел на сына. Он знал, о чем именно хотел просить его Рэито. Знал, но молчал, ожидая, когда он сам всё вымолвит. И всё же даймё не мог не признать того, что где-то в тёмном закоулке его души вспыхнуло восхищение сыновней непреклонности. О чём мужчина, конечно же, никогда ему не скажет. —...я сделаю всё...всё,что прикажешь, лишь прошу, не трогай Томоэ. Никогда ещё тишина не казалась Рэито такой мучительной. В голове не осталось больше ни одной разумной мысли, сердце то замирало, то билось с новой силой. Жребий брошен. Теперь всё зависело от отца. Даймё долго тянул с ответом — юноша знал, что делает он это преднамеренно, назло. Рэито всё держал подол его кимоно, и мужчина посмотрел на сына, одним лишь уничижительным взглядом приказывая тому разжать руки. Парень повиновался, и Риндзо Накано, повернувшись к нему спиной, прошёл к своему трону. — Знай, что отцовскую милость ты навек потерял, Рэито. Я передам тебе бразды правления, лишь потому что боги не даровали мне больше сыновей. "Всё равно, — говорил себе юноша вопреки той боли, что доставляли ему слова отца, — мне всё равно, лишь оставь в покое Томоэ." — Сегодня же я отправлю письмо главе клана Цугуо. Ты возьмёшь в жены его дочь, и это не обсуждается. Сразу после заключения брака под твоё управление перейдёт северо-западная часть провинции, — унизанные перстнями пальцы даймё постукивали по подлокотнику трона в такт его медленной речи, — хочу при жизни убедиться, что ты справишься с возложенной ответственностью. А что касается твоего конюха... Рэито, по-прежнему стоя на коленях, неосознанно поддался вперёд и даже дышать перестал от напряжения и страха. Видя это, даймё недоуменно нахмурился и внезапно спросил почти что с родительской теплотой и тревогой: — Неужели ты так его любишь?.. Рэито не проронил ни слова, и лишь во взгляде его, тоскливом, пронизывающем, тяжёлом, Риндзо Накано нашёл ответ на свой вопрос. Глубокий вздох пронёсся ветром по тронному залу. — Последний раз, Рэито. Учти, последний раз ты пользуешься моей добротой. Я не трону конюха. Юноша, не веря своему счастью, просиял, словно ребёнок, однако отец вдруг добавил: — Иди сейчас к нему, дай немного денег и скажи, чтобы с рассветом он убирался из города. Неважно куда, главное, чтобы здесь его больше никто никогда не видел. А если я прознаю, что вы меня ослушались, — даймё мрачно усмехнулся, — ты не захочешь знать, что я сделаю в этом случае.

***

Рэито, как и было велено отцом, сразу же после аудиенции разыскал Томоэ и всё ему рассказал. Возлюбленный слушал молча, непроницаемое лицо его оставалось неподвижным, и только руки, бессильно свисающие вдоль тела, дрожали крупной дрожью. Лишь когда Рэито протянул Томоэ мешочек с деньгами, парень резко выхватил его и в сердцах швырнул куда-то в стену. Золотые монеты звучно рассыпались по пыльному деревянному полу. — Давай сбежим вместе?! — он вцепился Рэито в плечи, с надеждой во взгляде посмотрел тому в глаза. — Давай же, любимый, ты ведь думал об этом. Рэито твердо знал, что Томоэ предложит побег, знал и боялся. Всем сердцем он жаждал этого, и ведь, казалось, счастье в руках, так легко его ухватить и не отпускать более. Оставить всё позади, сбежать вместе куда-то далеко-далеко и жить, просто жить, наслаждаться каждым днём с любимым человеком, больше ни от кого не скрываться, не стыдиться своей любви. Счастье в руках...счастье в его руках, а руки эти давно и прочно связаны долгом. — Я не могу, Томоэ, — сокрушенно прошептал юноша и, когда Томоэ, слабо кивнув, отошёл от него, Рэито вдруг рухнул в жуткую безграничную пустоту. Они были потеряны друг для друга навеки... Позднее, когда Рэито научился жить совместно с болью, не замечая её отравляющего душу действия, он много раздумывал над своим выбором. Что было бы с провинцией, решись он тогда на побег? Отец бы его не разыскивал, это парень знал наверняка. Отказался, забыл, стёр бы все упоминания о нём, будто и не было никогда у него сына. А трон, скорее всего, передал бы Имаи. Возможно, советник этого и добивался, когда так старательно выслеживал их. Возможно, он хотел, чтобы Рэито сбежал, добровольно отказался от исполнения своего долга. — Между личным счастьем и благополучием провинции я выбрал второе, но я до сих пор не знаю, был ли мой выбор продиктован исключительно чувством долга. Быть может, я всего лишь строил из себя благородного мученика, который пожертвовал своей любовью якобы в угоду обязательств. Может, я просто жаждал власти, а всю эту чушь с моральным долгом выдумал, чтобы оправдаться в своих же глазах. Не знаю... Возлюбленные — теперь уже бывшие возлюбленные — в тот день так и не простились. Выжатые, разбитые, мёртвые, они не проронили больше ни слова, не бросили друг другу даже короткое "прощай". Рэито не запомнил, как добрался тогда до своих покоев, а когда на следующий день ноги сами привели его в конюшню, Томоэ там уже не было. Не оказалось его ни на выгоне лошадей, ни в своём крошечном домике, ни около городского фонтана тоже. И всё равно Рэито продолжал ходить в конюшню, сам не понимая, зачем своими же действиями ранит и так кровоточащее сердце. Юноше казалось, будто вот-вот из конюшни выйдет Томоэ, широко улыбнётся ему, тут же спрячет свою улыбку под маской серьёзности, демонстративно раскланяется , а затем они медленным шагом пройдутся от денника к деннику, тихо разговаривая, осторожно касаясь друг друга. Рэито искал его взглядом, в глупой надежде хотя бы издалека увидеть, но потом, на какой-то ничтожный миг выходя из тумана, вспоминал о том, что всё, конец, Томоэ давно покинул этот город. Полное осознание этого пришло к юноше через неделю, когда он, снова придя в конюшню, увидел, как из стойла Генко вышел конюх. Чужой. Новый. Пришедший на смену Томоэ. А ещё через неделю в Восточной провинции не осталось ни одного человека, до которого не дошла бы главная новость: сын даймё, наконец-то, женился. Свою законную жену Рэито впервые увидел только на церемонии заключения брака. Арису Цугуо — миловидная, маленькая девушка, рядом с ним она казалась ещё ниже, чем была на самом деле. Арису находилась в таком же положении, как и её муж — в первый раз увидела его лишь в день свадьбы, и всё же, в отличие от Рэито, она смотрела на происходящее с искрящимися радостью наивными глазами. Как ребёнок мечтает быстрее стать взрослым, так и девушка будто бы хотела поскорее вкусить всю радость замужества, где она — любима, желанна, счастлива. Арису очень старалась понравиться своему мужу. Скромная, покорная, с необыкновенно добрым круглым лицом и ласковой улыбкой. Рэито возненавидел её сразу же. По завершении церемонии мужа и жену проводили в выделенные для них покои, но близости между ними так и не случилось — Рэито молча ушёл, оставив растерянную Арису в одиночестве. "Не она должна быть рядом со мной, это неправильно, — вопил голос чувств вопреки разуму. — Место в моем сердце, в моем ложе, подле меня предназначено для Томоэ. Она не может его заменить, не может..." А на следующее утро Рэито уловил в Арису небольшую перемену, которую она тщетно пыталась скрыть под слоем пудры — на лице девушки отпечаталась проведённая в горьких слезах ночь. Сияющие глаза её померкли быстрее, чем того ожидал Рэито, Арису очень рано поняла, что от мужа настоящей любви ей никогда не узнать. Наивная надежда на счастье потухла, как слабый огонёк свечи на ветру. Жизнь раскалывалась, разбивалась на невыносимые, тянущиеся один за другим дни, и когда Рэито думалось, что хуже быть уже не могло — то было лишь начало. Серо-белая зима прошла неспокойно: разведка даймё докладывала, что в поселениях на границе с Южной провинцией постепенно росло недовольство суровой политикой Риндзо Накано. Вскоре вспыхнуло небольшое восстание, которое, однако, быстро удалось подавить, и к весне всё будто бы затихло. В тот период дела провинции выдвинулись на первый план, Рэито погряз в бесконечных отчётах, документах, решениях. Хоть большая часть территорий пока ещё находилась под властью отца, юноша старался предпринять попытки для улучшения жизни жителей провинции. Он неоднократно выдвигал предложение снизить налоги, построить первые школы для крестьянских детей, реформировать медицину и создать больше лечебниц для народа — в этом всём парень видел спасение от возможных будущих восстаний — но каждый раз его предъявления с шумом отклоняли. Главной фигурой недовольства был даже не отец. Подлец Имаи. Сидя по правую руку от даймё, он постоянно нашёптывал ему, как правильнее поступить в той или иной ситуации, и, конечно же, Риндзо Накано сильнее доверял преданному советнику, чем своему неопытному сыну. Рэито и раньше понимал, что Имаи имеет значительный вес в управлении провинцией, но, лишь с головой войдя в политику, юноша стал отчётливо видеть, насколько отец зависим от советника. — Бытует мнение, что весна — пора надежды, обновления и возрождения. Та весна принесла для меня одну только смерть... В богатой библиотеке шелестел пропитанный едва уловимым ароматом сакуры ветер. Рэито стоял у стола, склонившись над картой империи. Зимнее восстание давно подавили, но юноше не давало покоя предчувствие, что тот бунт был далеко не последним. Имаи говорил, что крестьяне побоятся вновь смутьянничать, но верить ему — это как добровольно уйти из жизни, а потому Рэито делал то, что на тот момент было в его силах: изучал по карте местность, контролировал достаточное снабжение войска оружием, выжидал. Вдруг в помещение грозной бурей ворвался бледный, как полотно прислужник. Тяжело дыша, он с животным ужасом глянул на Рэито и дрожащим ослабленным голосом проговорил: — Г-господин, на даймё т-только что произошло п-покушение! Юноша среагировал немедля: схватив катану, которая лежала на столе вместе с картой, порывисто шагнул к дверям. — Где он?! — В саду, — прислужник, пыхтя и едва поспевая, ринулся за ним. — Покусителя задержали. Он сейчас там же. "Вот он, бунт, — рваные мысли метались по закоулкам сознания Рэито, пока он мчался по путанным коридорам и лестницам, — недовольство людей. Оно будет расти. Высокие налоги, голод, нищета...В стенах замка уже небезопасно..." Когда он вбежал в сад, то увидел вдали окружённую стражами фигуру покусителя и стоящего рядом отца — как показалось юноше, слишком расслабленного для человека, которого только что чуть не убили. Он что-то говорил, затем в своей извечной манере вскинул руку, отдав приказ, и один из стражников вдруг пнул преступника ногой в живот. Тот, издав глухой стон, рухнул на колени. И стоило Рэито подойти к ним ближе, как все его жизненные силы вмиг покинули тотчас ослабевшее тело, а горло сковало ледяными путами — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Человеком, стоявшим сейчас на коленях, человеком, напавшим на даймё, оказался Томоэ. Мерзкий, липкий, почти ледяной пот потёк по спине. В один момент оцепеневший, неспособный пошевелить ни ногой, ни рукой, Рэито чуть сам не свалился наземь. Парень не верил своим глазам. Это неправда, ложь, он спит и сейчас проснётся, он где-то стукнулся головой, и теперь всё это ему только кажется. Томоэ не мог быть здесь, он давно покинул город, он забыл Рэито, нашёл себе новую любовь и живёт теперь счастливо. Это не он сейчас перед ним, не он! Но как бы Рэито не хотелось в это верить, то был действительно Томоэ. Катана, выпав из влажной ладони, шумно стукнулась об каменную плитку, и всеобщее внимание тут же сосредоточилось на Рэито. Однако парень никого не видел, его взгляд был обращён на любимого. Рэито глядел на него во все глаза, с трудом узнавая в этом исхудавшем, изрядно побитом лице родные черты, но когда Томоэ посмотрел на Рэито в ответ, его измождённое лицо вдруг прояснилось, словно разом ушли все тяготы и невзгоды мира. Он слабо улыбнулся ему, из уголка губы вниз стекла струйка крови. И даймё, и стражи, и не заставивший себя долго ждать, подошедший к ним Имаи прекрасно заметили эти переглядки. Отец недоуменно вскинул брови, и советник — единственный, кто знал Томоэ в лицо и кому было понятно, почему это Рэито так жалобно смотрит на того, кто чуть не убил его родителя — демонстративно прокашлялся и кивнул в сторону Томоэ. — Это тот самый конюх, господин. Он водился с вашим сыном. Рэито перевёл на него тяжелый, убийственный взгляд, но Имаи, всегда стоявший за спиной даймё, под защитой даймё, никогда никого не боялся. — Господин Накано, теперь я почти точно могу быть уверен, что этот преступник на протяжении долгих лет дурачил голову вашему сыну, втирался ему в доверие, чтобы выпытывать таким образом разного рода сведения о вас и впоследствии дискредитировать славное имя даймё. — Что ты несёшь?! — не сдержался Рэито, его вдруг обуяла такая ярость, что он больше не мог себя контролировать; умоляюще взглянув на отца, юноша впервые в жизни обратился к нему на повышенных тонах: — Единственный, кому здесь дурачат голову, это ты! Отец, почему ты так не хочешь видеть очевидное?! Стражники совсем тихо зашептались, Томоэ еле заметно двинул головой, как бы говоря Рэито "не надо", а Риндзо Накано, чьё лицо словно заледенело, сделалось холоднее зимы, резко замахнулся рукой. Тяжёлая ладонь со свистом рассекла воздух, но замерла, так и не ударив. Имаи прикрыл Рэито собой. — Господин, не надо! Мальчик не виноват. В силу своей юности он не ведает, что говорит, — советник повернулся к Рэито, мягко улыбнулся ему и сказал так снисходительно, словно объясняясь с ребёнком, — я прекрасно понимаю тебя, Рэито. Ты хочешь защитить того, кто стал тебе дорог, но только вот посмотри, — толстая рука указала куда-то на траву, и юноша увидел валяющийся в том месте кинжал, — ты, мальчик мой, полюбил человека, который вовсе не заслуживает того, чтобы его любили. Он пробрался в замок, выследил нашего даймё, набросился на него с одним лишь желанием: пролить кровь Накано. Это преступник, Рэито! Благо, что я тогда вовремя начал слежку, иначе, кто знает, что он мог бы с тобой сделать. Рэито вновь посмотрел на Томоэ, ожидая увидеть в его лице хотя бы намёк на опровержение слов советника, однако парень красноречиво отвернулся, прячась от его вопросительного взгляда и тем самым будто, наоборот, подтверждая сказанное. Рэито, не веря, слабо замотал головой. — Видишь, сын, — насмешливо проговорил Риндзо Накано, — вот что происходит, когда мы дарим своё великодушие этим отбросам. Я не тронул его тогда. Дал возможность уйти. А он вернулся, — даймё ногой отбросил кинжал в сторону, — с такой вот благодарностью. — Что прикажете делать с ним, господин? — спросил страж. Рэито больше не мог выносить этого мучения. Ещё до того момента, как отец открыл рот, чтобы отдать приказ, юноша резко развернулся и направился прочь, быстрее, лишь бы не слышать приговора. За посягательство на жизнь даймё существовало лишь одно наказание. — В темницу его, допросить. А на рассвете повесить.

***

Мрак затхлой темницы разгонял бледный свет луны, которая заглядывала своим серебряным краешком в небольшое отверстие прочной кирпичной стены. По ощущениям время давно перевалило за полночь, но пленник так и не сомкнул глаз. Облокотившись о сырую стену, он старался как можно меньше двигаться, привыкая к тягучей, назойливой боли. Сломанные пальцы, разбитый нос, выбитые зубы — последний допрос вышел крайне жестоким. "Ничего, — говорил он себе, — скоро всё закончится." Где-то в углу камеры, судя по звукам, дрались за рисовые крошки крысы. Монотонно капала в дырки на полу вода. Тюремщика поблизости не было — как ушёл на караул, да так пока не возвратился. Вдруг темноту коридора развеял слабый оранжевый огонёк. Он все приближался и приближался, пока не остановился и не повис в воздухе прямо возле железной решётки. Пленник сощурился, силясь разглядеть пришедшего, но тот выдал себя сам: — Томоэ. Такой дорогой сердцу голос ранил больнее, чем все допрашиватели до этого. От неожиданности, переизбытка чувств и, скорее всего, сломанных рёбер Томоэ вдруг сильно закашлялся. Он услышал, как открылись двери решётки, и Рэито, вбежав в камеру, рухнул на колени перед ним. — Любимый, — он осторожно прикоснулся к его лицу, проверяя на предмет повреждений, — что они с тобой сделали... — Рэито... — Тихо. Не говори ничего. Береги силы. Рэито поднёс флягу с водой к его разбитым сухим губам, затем, когда Томоэ вдоволь напился, пошелестел ключами, из всей связки находя нужный, и почти на ощупь освободил парня от кандалов. Томоэ заметил, как сильно тряслись у него руки. — Нужно быстрее уходить, — прошептал Рэито. — Постарайся сейчас подняться на ноги. — Нет. — Любимый, ты только встань, я сам понесу тебя. — Нет, Рэито, — Томоэ упрямо качнул головой, — я никуда не пойду. — Что?.. — смутные блики, лежащие ровной тенью на лице юноши, вырвали из черноты его изумленный взгляд. — У нас мало времени, поднимайся! Рэито схватил Томоэ под руки и потянул на себя, принуждая встать, однако тот никак не хотел поддаваться. Он ведь уже всё решил... Не взирая на невыносимую боль, опаляющую побитое тело, парень напрягся и с последними оставшимися силами вдруг оттолкнул Рэито от себя. — Я никуда не пойду, — повторил он, очень стараясь, чтобы ослабший голос его звучал как можно серьёзнее и непоколебимее. — Я сам выбрал себе эту участь. — Не глупи... Всё шло не по плану, Рэито внезапно запаниковал. Дикое сердце так и просилось вырваться из груди. Парень не понимал, отчего вдруг Томоэ заупрямился. Быть может, боялся, что если их сейчас поймает стража, всё станет намного хуже?.. Только уж, куда ещё хуже?! Рэито подполз к юноше близко-близко, взял его за руки — они оказались ледяными, парень принялся отчаянно тереть их, согревая в своих ладонях — и умоляюще взглянул в его глаза. — Нас никто не поймает. Часть тюремщиков подкуплены, остальные спят. И я знаю безопасный путь. Я смогу вывести тебя из города, никто не увидит. Томоэ приложил затылок к влажной стене и закрыл глаза. Медленно тихо проговорил: — Это всё не имеет никакого смысла. — Смысл в том, что ты останешься жив, идиот! — Уходи, Рэито. Просто уйди. Жестокий, отчужденный тон был таким непривычным, чуждым, словно и не Томоэ произносил эти слова, словно это и вовсе был не его голос. Рэито даже пошатнулся, будто в сердце ему вонзилась стрела. В душе его закипела холодная ярость — от чувства собственного бессилия, от глупости и упрямства Томоэ, от того, что парень так подчеркнуто отдалялся от него. Весь гнев, который Рэито старательно сдерживал, в один момент всё-таки вызволился: поддавшись вперёд, он схватил Томоэ за плечи — первой мыслью стало насильно вытащить его из темницы — но вдруг резко нахлынувшая волна злобы так же резко спала, сменилась ощущением беспомощности. Железная хватка ослабла, руки соскользнули с острых плеч, и Рэито устало упал в объятия Томоэ — такие родные, но такие невозможно далёкие. — Зачем? — прошептал он, судорожно втягивая затхлый воздух. — Ты ведь в действительности не хотел убивать отца. Один, вооружённый лишь кинжалом. Напасть при свете дня, в саду, где за каждым кустом стоит стража... Ты намеренно попался. Зачем?.. Юноша ощутил, как легкая рука Томоэ опустилась на голову и принялась нежно гладить его по волосам. — Зачем... — печально повторил Томоэ, смотря куда-то в тёмный угол камеры. — Затем, что вся жизнь после того самого дня пошла под откос. Затем, что я давно не живу, а лишь бесцельно существую. Затем, что без тебя мне свет не мил, — парень надрывно закашлялся, а когда приступ прошёл, он сиплым шепотом продолжил: — те месяцы я провел, скитаясь по всей провинции. Всё ждал, когда переболит, когда забудется. Говорят, на это нужны годы, но время — привилегия терпеливых, я не из таких. А когда до меня дошёл слух о твоей женитьбе, я понял, что никакое время не поможет, а единственный способ отпустить тебя и освободиться — это умереть. Я много раз пробовал, но всегда останавливался в последний момент, трусил. А как-то раз, сидя в идзакая, я ненароком подслушал разговор двух пьяниц. Они громко жаловались на Риндзо Накано и его политику, один из них клялся, что когда-нибудь убьёт даймё. Именно тогда мне в голову и пришла эта мысль. Конечно же, я ни за что не убил бы твоего отца. Я решил... — Ты решил разыграть нападение на даймё, чтобы точно подписать себе смертный приговор, — глухим ровным голосом закончил за него Рэито. — Самое страшное преступление наших земель. И ты подстроил всё, чтобы даже крошечного шанса на помилование не было... И внезапно словно лопнула натянутая до предела струна сямисэна. Рэито горько, совсем по-детски разрыдался. — Ничтожный! — он ударил открытой ладонью Томоэ по груди, тот зашипел от боли, но не двинулся, не отстранился, лишь обхватил парня, крепче прижимая к себе. — А я?! А обо мне ты подумал?! — Я омерзительный человек, Рэито, да. Но врать тебе не хочу. Решаясь на это, я думал только о себе, о своей боли. И даже сейчас, зная, что на рассвете меня не станет, я оставляю тебя одного со спокойным сердцем. Ты сильнее меня, ты справишься. Я уверен, что в будущем ты найдёшь своё счастье. — Да не нужно мне никакое другое счастье! — Знаешь, — Томоэ печально улыбнулся, — советник был прав, я не заслуживаю твоей любви. Рэито зажмурился. Тяжёлые крупные слезы катились по щекам. Он прятал их в складках разорванного кимоно Томоэ. Когда-нибудь в будущем — возможно, уже завтра или через неделю, через месяц, год или десятилетие — парню станет стыдно за свои слезы, ведь последний раз проливал он их в глубоком детстве. Однако в данный момент Рэито был не в силах их остановить. — Пожалуйста, — он вцепился в тонкую ткань на груди Томоэ, умоляя сквозь всхлипы, — я...я сбегу с тобой, я согласен, я брошу всё: провинцию, отца, жену, трон. Откажусь от имени. Мы сбежим и будем жить вместе. Я всё сделаю, всё, что захочешь. Пожалуйста, любимый, только пойдём... Это была последняя попытка его спасти, и Рэито правда решился бы, пожертвовал бы всем, но Томоэ, который прежде готов был отдать всё, лишь бы услышать от парня эти слова, неожиданно твердо сказал: — Нет. Рэито поднял на него изумлённые тусклые глаза, и парень повторил: — Нет. Ты рождён, чтобы править, Рэито. Ты должен поднять с колен провинцию. Если сейчас бросишь всё, если откажешься от своих ценностей, от долга, от своего предназначения, то потом будешь жалеть всю жизнь. Ты ответственен за свой народ, — он вновь слабо закашлял, затем печально улыбнулся. — Пусть лучше переболит, когда меня не станет, чем если мы будем вместе и болеть будет постоянно. У тебя — из-за чувства вины и нарушенного долга, а у меня — потому что я стал тому причиной. Рэито протестующе замотал головой, ощущая, как с каждым тихим словом, произнесенным Томоэ, болезненное, жгучее чувство внутри рассеивается, а его место занимает ошеломляющая пустота. Томоэ действительно всё решил. Переубедить или заставить его теперь невозможно. — А сейчас уходи, Рэито. Ночь близится к завершению. — Я не могу, — всхлипнул он, судорожно вытирая влажные от слез щеки. — Сможешь, — Томоэ в последний раз дотронулся до его сухих приоткрытых губ, легко, невесомо, наслаждаясь последним в его жизни прикосновением. — Я люблю тебя. Рэито не успел сказать ему того же, юноша резко отстранился, вдохнул настолько глубоко, насколько позволяла боль в грудной клетке, и вдруг громко, пронзительно закричал: — Стража! Стража, на помощь! Сюда! Спустя примерно мгновение сверху над ними послышался тяжёлый топот десятка ног. Томоэ, улыбнувшись, бросил парню короткое "прощай". И когда разбуженные, а потому недовольные, злые тюремщики вбежали в камеру, Рэито уже скрылся в темноте.

***

Его казнили на восходе. Как последнего преступника, как безжалостного убийцу — вывели на эшафот, согнали всех жителей города к главной площади, где за ночь сооружена была виселица. Казнили не просто разбойника, казнили чудовище, посягнувшего на жизнь правителя, а потому от людей ожидались гневные выкрики, плевки, бросания помоями, ведь зверю — и отношение зверское. Однако ничего такого не произошло: вокруг стояла зловещая тишина, такая, что слышны были лишь тяжёлые шаги палача по деревянному помосту да учащенное биение сердец собравшихся горожан. Те, кто знал приговоренного лично — а таких было много — смотрели на него с нескрываемой жалостью и досадой, некоторые прятали слёзы в моросящем дожде — даже природа оплакивала Томоэ. У него отобрали право последнего слова, обвинили во всех злодеяниях — от очернения благородного имени даймё до разжигания восстаний, а затем, после прочтения длинного приговора, надели на шею петлю. Рэито тоже был там. Стоял в толпе, заставляя себя смотреть на то, как палач выбивает из-под ног Томоэ опору, как парень камнем летит вниз, как висит тело и через несколько тяжелых мгновений начинает биться в агонии. Эта его конвульсия, эта боль и мука, хруст ломающихся шейных позвонков и, наконец, смерть. Веревочная петля затянулась вокруг шеи, и внезапно не осталось ничего... Ничего, кроме звона в ушах и огненных пятен перед глазами. Какая-то часть Рэито умерла в тот день вместе с Томоэ. Тело сразу снимать не стали — полагалось, если оно провисит до гниения, это послужит назиданием для всех, запугиванием. Дождь усиливался, толпа начала расходиться, а Рэито всё стоял да бездумно смотрел на Томоэ. Вскоре на главной площади не осталось никого, лишь он и бездыханное тело возлюбленного. Юноша думал, что после смерти Томоэ будет невыносимо больно — до шока, до душераздирающего крика, до невозможности. Однако оказалось, что пустота хуже боли. Боль хотя бы чувствуешь... — Рэито, — как будто сквозь толщу воды он услышал раздавшийся голос советника Имаи, — мой мальчик, даймё ожидает тебя в замке. — Иду, — глухо отозвался парень, не оборачиваясь, вовсе не двигаясь. — Поторапливайся, — советник положил свою руку на плечо Рэито и вдруг сказал ласково и успокаивающе, почти шепча: — я позабочусь, чтобы тело сняли и предали земле. Но лишь из-за уважения к тебе, будущий даймё. Рэито впервые посмотрел на него без явной ненависти и недоверия, с искренней благодарностью. Наверное, полностью разбитое состояние парня сыграло с ним злую шутку. Он ушёл, ничего не заподозрив, и как только его силуэт скрылся из виду, Имаи жестом подозвал к себе двух крепких прислужников, которые всё это время стояли позади. Добрая улыбочка советника приобрела свой истинный вид — аспидского оскала. — Снять тело, — бросил он прислуге, — и отдать собакам на растерзание. А через несколько недель на юго-востоке провинции вновь вспыхнуло восстание, которое за пару дней набрало такую силу, что переросло в полномасштабную войну, именуемую впоследствии битвой при реке Кавагоэ. Заручившись поддержкой сёгуната, Риндзо Накано с сыном самолично повели войско в бой. Безжалостная война продлилась долгих полгода — никто не ожидал, что на стороне бунтующих крестьян выступят представители семейства Моронао — одного из сильнейший кланов империи, к тому же приближенных к императору. В сражении пленных не брал никто. Сотни тысяч жизней были загублены, сотни тысяч тел стоптаны конскими копытами, а река Кавагоэ после окончания войны ещё две недели несла к морю кровавые воды. Рэито рубил врагов с холодным отчуждением. Катана рассекала тела пополам без устали. Ни о чем не думая, ни о чем не переживая, юноша видел перед собой лишь тусклое лицо Томоэ и ждал того момента, когда он отправится вслед за возлюбленным. Рэито не хотел умирать, но отчего-то был точно уверен, что умрёт. И смерти не боялся, лишь ожидал её, как что-то неминуемое, само собой разумеющееся. Он был близок к гибели, подошёл к ней вплотную. Одна вражеская стрела со свистом пронзила сердце лошади, ещё две вонзились Рэито в плечо и бедро, сбивая его с седла наземь, в груду, где смешались мёртвые и пока ещё живые. Встать юноша не успел. Резкий удар меча по голове, и тёмная кровь, пульсируя, медленно пролилась на выжженную землю. — Твой шрам?.. — Акио прикоснулся к рубцу, пересекающему правый глаз Рэито, осторожно, так, будто он мог ещё болеть. Мужчина прикрыл веки в знак подтверждения. Когда Рэито очнулся, вокруг стояла оглушительная тишина: ни звона стали, ни криков, ни свиста стрел. Он лежал обессиленный, один полуживой среди тысячи трупов. Левый глаз видел совсем плохо, размыто, правый — не видел вовсе. Сколько он пролежал, истекая при этом кровью, никто не знал наверняка. Когда самураи осматривали поле боя в поисках выживших, то нашли своего господина в бесчувствии, горящим в страшной лихорадке, с воспалёнными ранами, с ужаснейшим порезом на пол лица, однако всё ещё живым, и это было самое главное. Битва при реке Кавагоэ закончилась полным разгромом восставших и вошла в историю империи как одна из самых жестоких и кровопролитных войн. Победу не праздновали, уж слишком велика была принесённая ей жертва. Риндзо Накано принял свою смерть в бою — об этом юноше сообщили сразу после его пробуждения. И домой Рэито Накано возвращался уже будучи полноправным даймё Восточной провинции. Империя долго оплакивала погибших. Восточная провинция долго возвращалась к исходному состоянию. Впоследствии сам император наградил Рэито Накано и его генералов за победу над предателями империи. А клан Моронао — те самые предатели — императорским указом были лишены всех регалий и казнены. Все — от мала до велика. После войны перед молодым даймё легла тяжёлая задача восстановить былое, укрепить положение семьи Накано в глазах народа, привести его к процветанию. И он с этой задачей более-менее справился. Не сразу. Чтобы возродить то, что было разрушено за шесть месяцев, понадобилось несколько лет. Справляться со всеми трудностями Рэито помогала его жена. Когда его привезли полумертвым в родной город, Арису самолично начала следить за состоянием своего мужа. Девушка не отходила от его постели, кроме покоев Рэито её можно было увидеть лишь в храме, расположенном неподалёку от дворца, где она молилась богам о его здоровье. Когда Рэито начал оправляться — она была рядом, когда он ходил с повязками на лице, не видя ничего дальше вытянутой руки, спотыкаясь и наталкиваясь на каждый предмет в комнате — она была рядом. — Арису всегда была со мной, поддерживала, любила какой-то безусловной любовью, зная, что я никогда не дам ей того же в ответ. Однако Рэито всё же пытался полюбить. Через силу, через внушение, стараясь заставить себя испытать это чувство. Он осыпал жену дорогими подарками, во всем был нежен и внимателен. И в его руках будто бы ожил цветок после долгой засухи. Арису расцвела. Со стороны они казались счастливой парой, хотя счастье их было весьма странным, очень хрупким. Рэито учился любить, но по-настоящему чувства этого в нём так и не возникло. Арису же любила искренне, но жила в обмане — нелюбимая и глубоко в душе прекрасно это знающая. Шли годы, и вроде бы всё налаживалось. Провинция медленно возвращала свою мощь, имя нового даймё на устах жителей всё чаще стояло рядом со словами похвалы и восхищения. Вскоре Арису изменилась: будто в один момент стала капризной, плаксивой и жутко привередливой до еды. Через неделю девушка почувствовала себя хуже прежнего, и Рэито, обеспокоенный её состоянием, послал за лучшим лекарем империи. Тревогу подняли напрасно. На следующий день вся провинция ликовала: господин и госпожа Накано ожидают появление наследника. Весь замок окунулся в радостное предвкушение. Прислуга хлопотала по всем закоулкам, чтобы ни одна соринка не осталась незамеченной, со всех углов слышались весёлые перешептывания о том, как будет прекрасно, когда родится ребёнок. Сама Арису с нетерпением ждала появления малыша на свет. — Если родится девочка, — говорила она, лежа ночью в объятиях мужа, — имя ей дам я. А если мальчик — ты. Я знаю, что у вас есть традиция — называть всех мальчиков клана именами, начинающимися с "Р". Почему так? — Не знаю. Наверное, отдают таким образом честь основателю клана. Его звали Рюу Накано. Рэито был рад тому, что вскоре у него появится ребёнок, но всё-таки помимо радости в нём оказалось больше страха — уж очень сильно Рэито сомневался, что из него получится хороший отец. Из мужчин клана Накано выходили не самые лучшие родители. Близился день родов, и незадолго до них Арису вдруг слегла. Ухудшение самочувствия вначале списали на переживания будущей матери, но быстро поняли, что дело вовсе не в этом. — В чем же?! — от дикого волнения Рэито чуть ли не кричал на лекарей, которые все как один пожимали плечами, мол, совершенно не знаем, что это может быть. Арису чахла на глазах. Всегда пухленькое лицо её в один миг исхудало до неузнаваемости, под веками пролегли глубокие тени, кожа стала серой, почти земляного цвета. Больше всего девушка боялась потерять ребёнка. — Что если он родится мёртвым? Что если у меня не хватит сил, и он умрёт во время родов? — Всё будет хорошо, — шептал жене Рэито, успокаивающе гладя её по голове. Но лекари утешительных прорицаний не давали. Никто не понимал причину этой таинственной болезни, но все знали, каков будет её исход. — И ведь мы нашли причину, — тоскливо сказал Рэито, и лицо его вмиг сделалось таким холодным, таким гневным, что Акио сразу догадался, кто стал этой самой причиной. О том, что советник Имаи травит молодую жену даймё, первее всех догадалась повариха. Как-то раз, войдя в кухню задолго до рассвета, когда почти весь дворец ещё спал, женщина застала что-то ищущего на полках советника. Тот, конечно, поспешил объясниться, мол, искал засушенные цветки ромашки, ибо замучила бессонница. Тогда повариха не придала значения этому происшествию, благополучно забыла его и, скорее всего, даже не вспомнила бы, если бы в один день не обнаружила исчезновение целой банки засушенных луковиц ликориса. Связав пропажу опасных цветов и резко возникшее ужасное состояние госпожи Накано, повариха забила тревогу, и уже вечером того же дня Имаи оказался в темнице. В его покоях действительно нашли клубни ликориса и пузырёк с полученным из них ядом. — Господин, г-господин Накано, я...я...это не я! Меня подставили! З-зачем мне травить госпожу?! Я верой и правдой служу вашей семье! Он вертелся по камере, словно бешеная свинья в грязи, цеплялся за ткань одеяния Рэито, кланялся ему и клялся. — Хватит визжать, ты, кусок навоза! — хрипловатый голос тюремщика заставил Имаи трусливо сжаться и умолкнуть. Рэито молчал, смотрел на советника, как на последнее ничтожество, как на помои, и в этот самый момент гордого, сурового даймё можно было легко спутать с его покойным отцом. Тот же величественный стан, тот же пробирающий до костей взгляд, та же жестокая ухмылка. Кровь от крови Накано. Второй тюремщик, держащий в руках катану даймё, грозно проговорил: — Иошинори Имаи, именем даймё ты приговорён к смертной казни. Лишь от чистосердечного признания зависит, насколько мучительна будет твоя смерть. — Я ничего не делал! — громко запищал советник. Глаза его налились кровью. Борода стражника не смогла скрыть ехидной насмешки. Он небрежно покрутил катаной. — Значит, слушай. В твоих покоях провели обыск, в результате чего были обнаружены письма, точнее, часть писем, которые ты не успел уничтожить. Глупо, очень глупо, о мудрейший советник, — страж издевательски покачал головой, — то была твоя переписка с кланом-предателем Моронао. Даже по этим письмам предельно ясны твои мотивы: ты передавал информацию о клане Накано, взамен Моронао обещали тебе абсолютную власть над Восточной провинцией после их победы в войне. — Но победы не случилось, — добавил тюремщик. — А где сейчас этот клан? Правильно, все жарятся в Дзигоку. Глухой смех отразился от сырых каменных стен и тут же стих, стоило лишь даймё вскинуть руку. — А когда все планы разрушились, в дело пошёл яд. Решил отравить мою жену, моего ребёнка, — Рэито вопросительно склонил голову набок, — почему не меня сразу? Так ведь надёжнее. — Потому что у Накано от природы невосприимчивость к ядам, вы, ирисовые отродья! Имаи уже не пытался строить из себя последнего мученика. Его маску сорвали, обнажив истинную сущность, скрываться дальше не имело смысла. — Веришь сказкам? — слегка улыбнулся Рэито, беря из рук стражника свою катану. Имаи оскалился. — Ну твой благоверный верил же. Рэито застыл, с драконьей яростью глядя в поросячьи глаза. — Только не строй из себя заботливого мужа и отца, — желчью выплюнул советник, — тебе всё равно и на жену, и на ребёнка! Ты будешь рад, если они сдохнут! Так что считай, я оказал тебе услугу, — он засмеялся, тюремщик ударил его палкой по спине, и смех оборвался, сменяясь протяжным стоном; тем не менее Имаи продолжил: — Ты мстишь мне не за них. За конюха. А я ведь искренне хотел тебе добра, Рэито. Думал, после того, как расскажу о вас твоему отцу, вы сбежите вместе. Риндзо Накано передал бы правление провинцией мне. Без пролитой крови, без лишних жертв. А ты остался, жадный до власти мерзавец! — тюремщик поднял палку, чтобы вновь ударить, но Рэито не дал ему этого сделать. — Во всех смертях виноват ты! Твой отец погиб из-за тебя, тысячи воинов, твоя жена с ребёнком умрут из-за тебя, твой конюх сдох по твоей вине! Дикие псы тогда вдоволь полакомились его плотью! Длинное лезвие катаны отразило ледяной блеск глаз Рэито. В его руке взметнулась сталь и замерла в нескольких мгновениях от толстой шеи советника. — Ты недостоин смерти от оружия, — он отдал свою катану стражнику и горделивым, величественным шагом направился к выходу, равнодушно приказав: — Бросить его в клетку к диким собакам! Стражники тут же подхватили Имаи, который вдруг начал вырываться, истошно вопить, пытаться дотянуться до даймё, моля его о пощаде. Провожая взглядом это зрелище, Рэито улыбнулся зловещей, жестокой улыбкой. То была улыбка отмщения. — Зверю — звериная смерть, — проговорил он бывшему советнику вслед. Антидот к яду ликориса нашли, однако было слишком поздно. В дождливую ночь с весны на лето госпожа Накано скончалась при родах. Не выдержало отравленное сердце. Даймё вынесли завёрнутого в бархатное одеяльце ребёнка, поздравляя с рождением и выражая глубокую скорбь утраты. Его сын оказался малышом крепким, пухленьким, с прекрасным здоровьем. В народе после рождения ребёнка ещё прочнее укрепилась вера в невосприимчивость клана Накано к действию разных ядов. Однако, кто знает, правда это или чистое совпадение... Душа Рэито обливалась кровавыми слезами. Этот хрупкий комочек в его руках нуждался в огромной любви и материнской заботе. Сможет ли он дать ему эту любовь? Сможет ли заменить ребёнку незаменимую мать? — Господин, нужно дать имя ребёнку. Не задумываясь и не отрывая от сына нежного взгляда, Рэито коротко сказал: — Томоэ. — Но, господин... — стоявшие вокруг разом ахнули, — а как же... Даймё смерил всех ледяным взором. Властный голос несокрушимой волной пронёсся по просторному залу: — Его имя Томоэ Накано. Он слегка приподнял сына, и собравшиеся все как один глубоко поклонились будущему даймё.

***

Близился рассвет. Шум дождя прекратился. Огоньки свечей дрожали по стенам. Длинный рассказ Рэито подходил к своему завершению. —...самое омерзительное то, что по итогу Имаи оказался прав. Я последний поганец. Я никогда никому не говорил об этом, но... — Рэито рвано выдохнул и долго молчал, прежде чем, наконец-то, признаться, — когда мне сообщили, что Арису умерла, я... — он жалобно взглянул на Акио, в глазах его застыли слёзы, — ты наверняка разочаруешься во мне... Акио ничего не ответил, лишь сжал его ладонь. Что хотел сказать он этим жестом?.. Что вкладывал в него?.. "Я принимаю тебя любым" В любом случае, что бы то ни было, он поддержит, не осудит. И Рэито понял это. Понял, а потому с сердца разом свалилась громадная тяжесть, копившаяся годами. — Когда она умерла, я почувствовал облегчение... Ни горе, ни тоску, лишь ощущение свободы. Мне в тот момент будто развязали крылья... Я подумал тогда, что, вот, больше не нужно притворяться. И, Акио... Я никогда не прощу себя за эти мысли. Арису всегда была рядом, она любила меня, она подарила мне сына, а я отплатил ей сполна... Рэито впервые произносил вслух эти слова. Они резали изнутри, разбивая сердце,разрывая грудь, горло, выбивая из лёгких воздух, а из глаз — слёзы. Мужчина, будто стыдясь своей слабости, отвернулся от Акио и принялся судорожно вытирать влажные глаза, но парень вдруг притянул его к себе, обнимая. — Рэито, — Акио не очень хорошо выражал свои чувства словами, не умел этого делать, однако ощущал, что мужчина сильно нуждается в его поддержке, а потому тихо проговорил:— то, что произошло с твоей женой, ужасно, но... В этом нет ни капли твоей вины. Ведь часто мысли наши нам неподвластны, как и чувства, понимаешь? Мы не всегда можем их контролировать. То, о чем ты подумал, вовсе не делает тебя плохим человеком. Куда важнее то, как ты относился к Арису все эти годы. Ты любил её — так, как мог. Заботился о ней, оберегал. Разве какие-то мимолётные мысли перекроют всё то, что ты для неё сделал? Рэито не отвечал. Прятал в ладонях лицо, заглушая горькие всхлипы. — Поплачь, станет легче, — Акио осторожно убрал его руки от лица, — только прошу, не стыдись своих слез. Не прячь их хотя бы от меня. Рэито рассмеялся сквозь слезы. Ему действительно стало легче. — Ты лучшее, что со мной случалось, Акио. Парень увидел своё отражение в глазах напротив, таких невозможно красивых, холодных, повидавших так много всего плохого, и вдруг дикий прилив любви и нежности затопил его сознание. Акио приблизился к Рэито совсем близко, медленно, с опаской, страшась, что мужчина отстранится, отвергнет его. Парень положил руку на его грудь, ощущая, как под подушечками пальцев бьется сильное сердце. Он чувствовал на своём лице его тёплое дыхание. Рэито не двигался, лишь выжидал, и Акио сделал всё сам. Первое касание — едва ощутимое, несмелое, осторожное. Мягкие губы Рэито показались ему обжигающими — или то горели его собственные губы? Акио замер, балансируя на грани смущения и собственной смелости, ожидая, ответит ли? И Рэито ответил. Поцелуй, нежный, трепетный, заставивший обоих забыться в тихой ласке. Растворились, отступили на шаг в темноту все печали; всё вокруг стало таким чистым, светлым и правильным. Они делили на двоих солёный привкус слез, горести и невзгоды, тяжелые воспоминания, прошлое и будущее. Рэито прижимал Акио к себе — крепко, долго, навсегда. Он держал в руках свою жизнь,дар, данный богами, свое долгожданное счастье, которое больше никогда-никогда не сможет отпустить.