Ëсивара

Кими и Кику нередко наблюдали за своей госпожой одну маленькую странность: дело было в том, что в часы особо скверного, или даже скорее — подавленного, настроения Эмику могла подолгу вглядываться в своё отражение. То был не акт самолюбования, не глубокое восхищение своей красотой — близнецы знали это наверняка. Госпожа Эмику садилась перед резным деревянным трюмо, упиралась взглядом в прозрачную гладь зеркала и долго-долго на себя смотрела. Не шевелясь, не дыша, глядела пристально, будто выискивая в блёклом отражении что-то понятное лишь ей, незримое для других. Сёстры видели: в такие моменты Эмику позволяла себе опустить плечи, склонить всегда идеально ровную спину, дотронуться до собственных ладоней и каким-то резким, грубым движением натянуть на них край и так слишком длинного рукава. Взгляд её, горящий высокомерным пламенем, гаснул. И сама она гасла, тускнела, словно выцветшее со временем серебро. Эти моменты были мгновениями упадка её сил, когда вот-вот да пойдёт трещинами, рассыпется прочная, казалось бы, маска. Эмику смотрела в зеркало и видела в нём образ маленького беззащитного ребёнка — нечёткий, покрытый серой пеленой жизненной тяжести. В девушке сразу же вспыхивало непреодолимое желание обнять этого ребёнка, дать ему ту самую защиту, в которой он нуждался, которой был обделён. Но то был всего лишь миг, короткий всполох. Он быстро таял, какие-то считанные мгновения — и уставший взгляд Эмику вновь делался стальным, решительным, сквозь призрачную гладь стекла на реальный мир смотрел уже не запуганный жалкий человечек, а красивая девушка с коварным огоньком глаз, сильная женщина, знающая, что скоро наступит день, к которому она так долго и отчаянно идёт. Уже совсем скоро... А когда он наступит, призраки прошлого перестанут тревожить её по ночам, жизнь заиграет всеми красками, воздух станет чище, небо яснее, трава зеленее. Она, наконец, найдёт свой покой, пускай и успокоение это будет даровано ей через разрушение, через месть. Опьянённая сладкими думами, Эмику достала из тайного кармана своего кимоно маленький кривой ключик и потянулась с ним за шкатулкой, которая неприметным серым мазком мирно стояла на столике, окружённая всякими разноцветными склянками. Прозвучало несколько еле слышных щелчков, прежде чем замочек поддался и шкатулка, словно раковина устрицы, распахнула свои створки, обнажая содержимое. Однако пальцы нащупали одну лишь пустоту, и сердце Эмику пропустило кинжальный удар. Она опустила глаза вниз, чтобы убедиться. В шкатулке действительно ничего не оказалось. От необычайной резкости, с которой вдруг подскочила девушка, со стола посыпались все цветные флакончики. Грохот, треск, звон разбившегося стекла заполнили комнату. Сидевшие в тёмном углу, игравшие на сямисэнах близнецы аж подпрыгнули от неожиданности. — Госпожа, что с вами?! Девичьи голоса слились в обеспокоенный писк; сёстры, побросав музыкальные инструменты, ринулись к своей хозяйке. Эмику не ответила, лишь глянула на них с таким выражением растерянной обречённости, с каким приговоренный к смерти смотрит на своего палача. Близнецы не успели сообразить, что к чему; вдруг, будто о чем-то вспомнив, девушка резко запустила руку за пазуху, и дикий ужас на её лице тут же рассеялся. Громкий выдох облегчения вырвался с её уст, и даже прозрачный воздух вокруг стал словно свежее. — Совсем забыла, что оно здесь, со мной, — Эмику бережно сняла с шеи тоненькую неприметную цепочку, на которой болталось ещё более неприметное кольцо. Кику с Кими оторопело переглянулись. И это колечко, подумали они, этот кусок смолы стал причиной такого яркого всплеска эмоций?.. Сёстры впервые наблюдали за Эмику неприкрытый страх и смятение, до этого самого момента они были уверены, что их госпожа просто не способна испытывать такие чувства. Кику, которая всегда была смелее и прямолинейнее своей сестры — или же, быть может, всего лишь глупее — недоуменно захлопала ресницами. — Госпожа, это ведь обыкновенный янтарь. Вы так испугались его пропажи...Я знаю одного торговца в Эдо, так у него этого янтаря — гора с придачей. Ничего страшного, если бы даже ваше кольцо потерялось. Можно купить новое, совсем не дорогое. — Глупая! — зашипела Кими, легонько толкнув сестру локтем в бок. — Наверняка это кольцо какое-то особенное, иначе госпожа Эмику так сильно не пугалась бы. Кику, не растерявшись, толкнула её в ответ, и это взаимное дёрганье рисковало перерасти в полноценную драку, если бы не сидевшая рядом госпожа — при ней сестры хоть и ссорились, но драться себе никогда не позволяли. Одарив напоследок сестру злым, уничижительным взглядом, Кими вернула всё своё внимание на Эмику и её странное кольцо. — Наверное, — проговорила она, улыбаясь, совсем как сытая лисица, — это подарок какого-то господина? Кику скрестила руки на груди и тут же насмешливо буркнула: — Господина с дурным вкусом и отсутствием денег. Эмику усмехнулась. Что с них взять, с этих мелких дурочек? Пускай считают, что кольцо это не имеет цены, Эмику же знает, что оно — бесценно. Важность его — вся её прожитая жизнь, вся боль и страдания, которые ей довелось испытать, каждая выплаканная слезинка, каждая искалеченная нею же, Эмику, судьба... — Ты права, Кику, янтарь — не самый роскошный подарок, но я нахожу это кольцо довольно... — девушка с хитрым прищуром взглянула на своих прислужниц, проговорила медленно, выделяя: —...привлекательным. Оно мне нравится, — затем ленивым движением надела цепочку на шею, спрятав кольцо под складками кимоно. — Было бы неприятно, если бы оно вдруг потерялось. Или если бы его украли. Ведь не стоит забывать, — голос Эмику вдруг понизился, стал угрожающе холодным, — в нашем доме есть некто уж слишком падкий до моих украшений. — Вы сейчас говорите об Акио, госпожа? От внимательного взора девушки не скрылось волнение, накрывшее близнецов в тот момент, когда она заговорила о краже. Настроение в помещении резко изменилось: Эмику хорошо знала своих прислужниц — изучила их повадки с младенчества, — а потому сразу же почувствовала едва заметную перемену в них. Вся эта история с украденными серьгами казалась давно прожитой и будто бы всеми благополучно забытой, вот только Эмику помнила. Помнила, как, вернувшись в комнату после своего выступления в "Золотом драконе", довольно быстро обнаружила пропажу. Помнила, как своими гневными выкриками перебудила всех стражей, поставила на уши весь Дом. Помнила обыск, помнила, как пропавшие серьги нашлись в комнате Акио. Эмику отлично помнила, как безумная вспышка ярости ослепила её в тот момент. О, как же она ненавидела этого поганца! Сама понимала, что ненавидела беспричинно, лишь из-за того, что мальчишка был красив и красотой своей неосознанно мог нарушить её давний план. До кражи серёжек ведь, по правде, Эмику особо дела не было — неприятно, да, но совсем не страшно. Однако в тот миг эмоции её бурлили через край: паршивца необходимо было наказать. Тогда Эмику даже мысли не допустила о том, что, возможно, Акио невиновен; этот ещё не распустившийся цветок представлял угрозу для задуманного девушкой, а судьба сама преподнесла для неё такой подарок — шанс устранить соперника, сорвать бутон и растоптать. Для этого Эмику даже делать ничего не пришлось. Она помнила, какую истерику закатил тогда Акио, помнила его крики, слёзы, льющиеся ручьём, его клятвы о том, что это не он, не он украл... Помнила, как внутренне торжествовала. Ведь надо же! Пропажа каких-то серёжек обернулась возможностью избавиться от мальчишки, не замарав при этом своих рук. Однако Окада нарушила ход прекрасно развивающихся для Эмику событий, решив заменить казнь Акио розгами. Алчная ведьма, как всегда, просчитала всё наперёд: конечно же, она не была слепой и могла оценить привлекательность мальчишки, а потому понимала, что, повзрослев, он принесёт ей в будущем очень много денег. Казнить Акио было для неё невыгодно. Эмику отчётливо помнила звонкий свист розги, ощущение чужой крови на губах и в носу, картины из прошлого, которые накрыли вдруг сплошной лавиной. ...И девушка до конца своих дней будет помнить тяжёлый взор мальчишки, пронизывающий до костей, до самого сердца, если оно у неё вообще имелось. Она никогда не сможет забыть вопрос, застывший в его глазах, беззвучный шёпот дрожащих бледных губ. Эмику всегда будет помнить момент своего пробуждения, когда с немым болезненным вскриком внутри оборвалась струна, как резко сошла ярость, и её место вдруг занял необычайной силы ужас. В кого же она превратилась... Второй удар для Эмику последовал от Нобу. После тех слов, которые он ей тогда сказал... "Я до последнего считал, что все слухи о тебе — ложь. А ты... Ты прогнила окончательно." За всё время их знакомства она терпела многое: его подшучивания над ней, вечное пьянство после каждого обслуженного гостя, глупую, никогда не исчезающую с лица улыбку, а ещё...тайные взгляды, суть которых, как казалось девушке, была предельно ясна. Видимо, Эмику так к этому привыкла, что перестала их замечать. Или воспринимала как должное. И стоило Нобу разочароваться в ней взаправду, по-настоящему, девушка ощутила, будто что-то теряет. В тот миг Эмику почувствовала себя уязвимо, а она больше всего на свете ненавидела это чувство... Затем снова Акио... Эмику понимала, что с мальчишкой необходимо поговорить, однако захотел бы он её слушать после всего случившегося? Как бы то ни было, девушка собралась с мыслями и твердо решила хотя бы попробовать. Чтобы задобрить или, вернее, хоть как-то загладить перед Акио вину, Эмику приказала прислужнику приготовить для мальчишки баню прямо в его комнате — догадывалась ведь, что его первая ночь с гостем пройдёт отвратительно. Но уж чего она точно не ожидала, так это того, что Акио попытается лишить себя жизни. Обнажённое тело в луже крови... Эмику до сих пор видит весь этот кошмар перед глазами: повсюду вода, осколки и Акио с перерезанным горлом. Она подбежала к нему, в необдуманном порыве принялась закрывать рукой кровоточащую рану, истошно звать на помощь. "Если он умрёт, — металось в голове, — в этом я виновата! Во всём я виновата!" Акио тогда сквозь пелену сознания прошептал еле различимое "мама", и Эмику, у которой вдруг вся кровь застыла в жилах, а в сердце — у девушки оно, оказывается, всё же было — оборвалась затянувшаяся рана, успела лишь зажать себе дрожащей ладонью рот, чтобы из груди её не выскочил пронзительный крик. Акио был совсем ещё ребёнком, вырванным из материнских рук дитём. Вырванным несправедливостью жизни, той самой жизни, где на страданиях и поломанных судьбах одних людей другие строят своё благополучие. Они все здесь были детьми. Маленькими детьми внутри взрослых тел. — Девочки, — вынырнув, наконец, из неприятных воспоминаний, Эмику бросила на своих прислужниц нечитаемый взгляд, — знаете, — усмехнулась, — наверное, нет ничего хуже, чем поддаваться своим эмоциям, полностью заглушая голос разума. Близнецы напряжённо замерли, смесь непонимания и настороженности застыла на их одинаковых лицах. Эмику продолжила: — Увы, в этом вся я. Я признаю это. Мои эмоции ведут меня по жизни, и хоть разум приказывает мне поступить иначе, я всегда... — она замолчала, заговорив через мгновение вновь, поправляя себя: —...почти всегда выбираю чувства. Знаете, девочки, — Эмику открыла флакончик с маслом, вылила немного на ладони и, повернувшись к зеркалу, принялась протирать лицо, не прекращая при этом своего единоречия, — всё бы ничего, но обычно мной движут чувства совсем не светлые: злость, ненависть, обида. Я никуда их не дену, никогда от них не избавлюсь, потому что не хочу. Эти чувства — часть меня. Однако, — девушка вновь взглянула на прислужниц, которым ничего не оставалось, кроме как растерянно моргать и пытаться понять, к чему вся эта длинная речь их госпожи, — порой эмоции играют со мной злую шутку. Ослеплённая гневом, я перестаю замечать очевидные вещи. Как, скажем, в тот день, когда мои серьги нашлись в комнате Акио. Понимаете, о чем я? Они поняли. И Эмику знала, что они поняли. Девушка чувствовала, как внутри постепенно скапливается тёмный, вязкий комок злости, который вот-вот да вырвется наружу. Тем не менее, ей удалось частично его подавить — она не кричала, но голос её с каждым произнесенным словом становился всё холоднее и холоднее. — В нашем крыле, где постоянно снуют люди, только вы, девочки мои, видели, как Акио накануне кражи выходил из моей комнаты. Только вы,— Эмику хищно склонила голову на бок, буквально пронизывая сестёр металлическим взглядом. — Допустим, совпадение, и в ту ночь, действительно, коридоры пустовали. Вы говорили, что Акио планировал побег. Как вы это выяснили? — Мы не... Огненный свет фонаря отражался в огромных от испуга глазах прислужниц. Они прятали свои дрожащие руки за спины. На Эмику не глядели, боялись даже пошевелиться. — Как он мог взять мои серьги, — не унималась девушка, — если во всей Ёсивара лишь вы вдвоём знаете, где я храню ключи от сундука с украшениями? Сундук явно был открыт ключом, следов взлома нет... — Госпожа Эмику! — Кими, будто не выдержав допроса, вдруг упала на колени и пронзительно разрыдалась. — Простите нас! Слёзы сестры, видимо, подействовали на Кику: девочка ухватила её за плечи, приобнимая, успокаивающе гладя по спине, а сама пристально — даже с вызовом — уставилась на Эмику. — Это мы взяли ваши серьги, госпожа, — сказала твёрдо, хоть и тоненький голосок её заметно дрожал, — взяли и подкинули в комнату к Акио. Но это была моя идея, Кими ни при чем. — Неправда! — всхлипнула Кими. — Ещё как при чем! Украла серьги я, а не Кику... Это я виновата! Глядя на то, как вечно ссорившиеся сестры впервые так яро стояли друг за дружку, Эмику улыбнулась. Девушка и сама не ожидала от себя подобной реакции, ведь думала, что в случае, если её догадка подтвердится, и близнецы действительно окажутся наглыми воришками, она вспыхнет от ярости. Однако, наблюдая, как девочки обнимают друг друга в попытке защититься, Эмику ощутила, как прежняя злость её рассеялась в водовороте каких-то тёплых, почти родительских чувств. Кими продолжала плакать, Кику же оставалась твёрдой и непоколебимой, хоть и её красные глаза с трудом сдерживали подступающие слезы. Эмику вдруг вспомнилась их первая встреча с близнецами: ночь, сильный дождь и два крохотных младенца в разодранной ивовой корзинке. Один из них тогда истошно кричал, разбудив всю округу, другой — молча и очень увлеченно грыз свой кулачок. — Плохие вы воришки, девочки, — вздохнула Эмику. — Это можно было понять с самого начала. Но, как уже было сказано, в порыве чувств я перестаю видеть очевидное. Кими, — она нахмурила брови с напускной серьёзностью, — повсюду осколки разбросаны. Встань с колен, несносная девчонка, пока не поранилась, — дождавшись исполнения приказа, девушка продолжила: — вы решили подставить Акио. Распустили слухи о том, что он якобы готовит побег, наврали, что видели его возле моей комнаты, в конце концов, эти несчастные серьги, подброшенные к мальчишке. Но я никак не могу понять: для чего вы это сделали? Близнецы обменялись взглядами, смысл которых был очевиден: сестры перебрасывались безмолвными репликами, будто решая, кто из них ответит на вопрос госпожи. Кими то и дело шмыгала носом и вытирала бесконечно льющиеся по щекам слёзы. Кику, тяжело вздохнув, подала голос: — Мы сделали это из-за вас, госпожа... — Из-за меня? — Для вас, — Кими тут же исправила сестру. Девочка немного успокоилась, но все ещё выглядела так, будто вот-вот разразится новой волной плача. Соглашаясь с её исправлением, Кику кивнула и продолжила: — В тот вечер, госпожа, когда Акио только прибыл в наш дом... Мы с Кими тогда сообщили вам о нём, помните? — она говорила медленно и прерывисто, иногда сбиваясь с повествования, делая расстановки, однако Эмику, как бы сильно не была заинтересована этой историей, всё же не перебивала и не торопила девочку; она лишь кивнула, молча отвечая: да, мол, помнит. — Ещё в тот вечер мы поняли, что разговоры об Акио вам неприятны. А ведь мы с вами всегда обсуждали всё на свете, и нам с Кими казалось, что наши рассказы развлекают вас. Но не в случае с Акио, когда речь заходила о нём, вы расстраивались, и это было видно. Мы решили, что никогда не будем упоминать о нём в вашем присутствии, раз он так вам противен. — Но с того момента, как он появился, вы изменились, госпожа, — успокоившись окончательно, Кими подхватила рассказ сестры. — Вы стали какой-то раздражительной, постоянно зло отзывались об Акио. А как-то раз мы с Кику услышали, что вы говорите с самой собой. Не подумайте, госпожа, мы не намеренно подслушивали, просто вы часто говорите с собой... Иногда при нас, как будто не замечая... — И о чем же я говорила? — Эмику вопросительно выгнула бровь, холодно усмехнулась. — О том, что... — О том, что Акио вам мешает, — быстро проговорила Кику, — и что с ним нужно что-то делать, пока он всё не испортил. — Ясно, — устало вздохнула Эмику, пряча глаза в тонкой ладони. — Вы всё это натворили, чтобы помочь мне избавиться от него... И тут девушка не выдержала: звонко рассмеялась, но смех этот прозвучал совсем не радостной трелью. Он был мрачным и тоскливым, тем самым смехом, от которого что-то переворачивалось в желудке. Её прислужницы,подставив мальчишку, хотели ей угодить. Так легко, без единого сомнения распорядились чужой жизнью, словно нет ей никакой цены. Акио могли казнить; если бы не жадность и расчетливость хозяйки, он давно был бы мёртв. Просто так, ни в чём не повинный. И ведь кроме себя корить было некого. Девочки выросли такими лишь потому, что она, Эмику, всё время подавала пример жестокой, бессердечной, идущей по головам, кровожадной... — Что же я натворила?.. — вырвалось у неё в приступе горького сожаления. — Госпожа, — совсем тихий детский голосок, Эмику сперва и не разобрала, кому из сестёр он принадлежал, лишь в следующее мгновение она поняла, что близнецы говорили в унисон: — мы пожалели о содеянном почти сразу. Мы даже не подумали, что это может грозить Акио смертью. Были уверены, что госпожа Окада его просто выгонит. И он больше не станет докучать или как-то вам мешать. Правда... Мы не хотели, чтобы всё вышло вот так... Простите нас. Девочки глядели на неё пристыженно, искренне сожалея, раскаиваясь. Эмику понимала: они сделали это ради неё, только ради неё одной. Кто ещё мог пойти на подобное, лишь для того, чтобы она "не грустила и не печалилась"? Наверное, прислужницы должны были получить наказание, но кто она такая, чтобы наказывать их? В своей жизни Эмику натворила дел куда более ужасных... Она не имела права их хоть как-то упрекнуть. — Лисицы мои, — девушка лишь развела руки, и близнецы с горькими слезами и мольбами о прощении вдруг ринулись в её объятия.

***

В последнее время Рэито приходилось уезжать всё чаще, и дни без него казались Акио изматывающей и бесконечной чередой мучений. Парень жадно ждал каждой новой встречи с любимым, а после того поцелуя, который окончательно их скрепил, ожидания эти стали ещё тягостнее и болезненнее. Акио постепенно отдал Рэито всё: тело, душу, свой первый поцелуй. Отдал всего себя без остатка, ни о чем не жалея: ведь он любит и любим — теперь юноша мог сказать это наверняка. Уезжая, Рэито всегда говорил приблизительное число дней, через которое планирует вернуться, и почти всегда возвращался в срок. Акио, вспомнив о том, как когда-то выцарапывал на татами засечки, вновь начал их ставить. Так ему казалось, что дни до приезда любимого проходят быстрее. Хотя и в их вынужденном расставании была своя прелесть. В конце концов они воссоединялись, и воссоединение это каждый раз проходило по-разному: когда бурно и страстно, а когда медленно, нежно, дразняще. А однажды — после того, как Акио вскользь обмолвился, что хотел бы научиться читать — Рэито привёз с собой кучу разных книг: сборники хокку, рассказы, легенды и сказки. Мужчина стал учить его. Попервой выходило плохо: символы путались, иероглифы произносились неправильно, но Акио много и упорно практиковался, а Рэито оказался прекрасным наставником. Совсем скоро обучение принесло свои плоды. Читать юноше нравилось, он жадно глотал книги одну за другой, не понимая, как раньше обходился без этого умения. Иногда — когда Рэито приходилось надолго уезжать — Акио наизусть заучивал хокку — эти стишки, заложенные в них смыслы и звучание, давно полюбились парню, теперь же он мог самостоятельно их читать и очень гордился собою. Особенно сильно Акио любил их с Рэито совместное чтение: они ложились в обнимку, мужчина начинал читать, а юноша закрывал глаза и медленно растворялся в чарующем бархате его голоса. Затем они менялись. Конечно, у Акио получалось не так хорошо, он часто запинался и уродовал некоторые незнакомые ему слова, что по-доброму забавляло Рэито. Мужчина начинал подшучивать над ним, Акио отвечал на это игривыми щипками или щекоткой — Рэито, оказывается, сильно боялся щекотки — и их дурачества всегда завершались одним и тем же: сбивчивым дыханием, переплетением рук, глубоким долгим поцелуем... Помимо всего прочего, Рэито учил Акио письму. Как-то раз они сидели за котацу и кистью выводили иероглифы. — Знаешь, как пишется твоё имя? Акио отрицательно качнул головой, и Рэито тут же нарисовал на куске плотной ткани витиеватый иероглиф. — Это имя тебе очень идёт. Оно означает "красивый". — Напиши и свое тоже, — попросил парень. — Напиши ты. Акио озадаченно глянул на Рэито, а мужчина тем временем переложил смоченную чернилами кисть юноше в руку, взял его ладонь в свою и медленно повёл нею по ткани, вырисовывая зигзаги и линии своего имени рядом с именем Акио. Глядя на их имена, стоящие в один ряд, так близко друг к другу, юноша невольно улыбнулся. Осторожно провел пальцем по чёрному контуру, подмечая размашистый, острый почерк Рэито; даже по такой, казалось бы, мелочи угадывалась его благородная натура. — А какое значение у твоего имени? Рэито как-то горько хмыкнул и неловко повёл плечами. — "Великий". Этим именем в нашей семье называли многих... Акио показалось, что мужчина оправдывается перед ним, словно чего-то стыдится. Будто под гнётом влиятельности своей древней семьи ощущает себя недостаточно соответствующим. — Тебе подходит, — твёрдо сказал парень, положив голову на его плечо, — какими бы не были твои предки, уверен, ты самый великий из них. Акио не увидел нежного, трогательного взгляда, с которым Рэито посмотрел на него, но почувствовал короткий поцелуй в макушку. Словно благодарность за поддержку. И ведь юноша не лукавил, когда это говорил: Рэито действительно можно было назвать хорошим правителем. На его плечах лежала ответственность за свои земли, в руках — их процветание. Восточная провинция и её даймё были сшиты красными нитями — неразрывно, навсегда. Она занимала все его мысли: Акио не раз слышал, как Рэито бормотал во сне о чем-то непонятном, но очевидно касающемся политических дел, а после вскакивал с постели, шептал ему на ухо, что должен уехать, и уходил, не дожидаясь рассвета. Рэито говорил, что имеет возможность приезжать к Акио лишь благодаря своим советникам, которым он мог передать часть полномочий. То были верные ему люди, однако мужчина признавал за собой стремление к абсолютной власти и полному контролю над своими территориями. Акио же прекрасно понимал: горьким, страшным опытом Рэито попросту был научен никому не доверять. Мужчина жутко злился, когда юноша подробнее рассказал, почему попал в Ёсивара. Злился от того, что, несмотря на своё господство в Восточной провинции, не мог контролировать всё в ней происходящее; а ещё когда-то знатно напугал Акио своим высказыванием о том, что иногда жалеет, что не способен влиять на решения императора, который, по его словам, "не справляется". Ведь тот неурожайный год, из-за которого Акио и оказался в Ёсивара, ознаменовался огромным взлетом налогов по всей империи, и это, как выяснилось, был личный указ императора. Ни сёгунат, ни один из множества императорских советников не смогли его переубедить. Акио тогда попросил мужчину не произносить больше ничего подобного, чтобы кто-то ненароком не услышал его недовольства политикой императора и не обвинил в предательстве. Кроме того, Акио не мог не думать о Томоэ, вернее о том, что Рэито между любовью и долгом всё время выбирал второе. Даже когда был готов сбежать вместе... Томоэ был уверен, что ничего хорошего из этого не выйдет. И как бы Акио не любил Рэито, как бы юноше не было больно от одной только допущенной мысли, он всё же знал: если вдруг перед мужчиной вновь встанет похожий выбор — он будет не в пользу Акио. Парень видел старания Рэито, то, как он буквально живёт в разъездах, разрываясь между ним и своими прямыми обязанностями, но... Вдруг в один из дней Рэито это надоест?.. И однажды он уедет и больше не вернётся... И вот Акио вновь остался один. Рэито уехал, а в сердце юноши поселилась привычная в моменты ожидания тоска. Летом Ёсивара цвела пуще прежнего: ни днём, ни ночью не стихал гомон шумного веселья и звучания взрывающихся фейерверков, каждый вечер на главной улице под открытым небом проходили представления театра кабуки, громкие фестивали. Всё это ужасно раздражало Акио — Нобу несколько раз звал его на празднования, но без Рэито парню ничего не хотелось. Он не выходил из дома, не высовывался из своей комнаты, благо, что никто его не трогал и не покупал (Акио, конечно, догадывался, что это дело рук Рэито). Бесконечно тянущиеся дни и ночи юноша проводил за чтением и заучиванием хокку, а этим вечером уныние его отчего-то усилилось, и томик со стихами так и остался лежать на котацу недочитанным. Вновь мысли Акио кружились вокруг их с Рэито будущего — весьма туманного, призрачного. Тоска снова взяла над ним вверх: парень встал, начал мерить шагами помещение, затем подошёл к висящему на ширме кимоно — оно так и оставалось неношеным, — дотронулся мягкой материи, представляя под пальцами кожу любимого. Рука скользнула в карман, достала оттуда кусок той самой ткани с их именами. Рэито не догадывался о том, что Акио решил сохранить этот лоскут; парень и сам не до конца понимал, почему не выкинул его — просто их имена, выведенные рукой Рэито, изображённые вплотную, смотрелись так гармонично вместе, так красиво, так правильно... Он положил ткань обратно в карман, сел на футон, зажёг фонарь и в который раз потянулся за книгой, но в этот вечер главе не суждено было завершиться — из коридора послышались мягкие, плывущие шаги Эмику. Девушка осторожно раздвинула фусума, слегка царапнула ногтями, привлекая внимание юноши. — Мне нужно с тобой поговорить, Акио — Заходите. Эмику вошла, и лишь тогда Акио увидел, что в руках она держала маленький поднос с фруктами. Девушка элегантно наклонилась, ставя поднос на низенький столик, а после присела на подушку прямо напротив парня. — Вряд ли тебе понравится наш разговор, поэтому считай, я тебя задабриваю заранее. Угощайся, цветочек. Акио недоверчиво посмотрел на нарезанные тонкими ломтиками фрукты, но всё же взял один кусочек яблока. — Вы подсыпали в них яд, я угадал? — Точно, — Эмику подмигнула, — догадливый какой, — она обвела взглядом комнату, подмечая стопки разной литературы, удивленно подняла брови, — ты что, читать умеешь? На её очевидную насмешку Акио никак не среагировал, лишь тихо вздохнул и спросил: — О чем вы хотели поговорить? Одно лишь мгновение — и Эмику сменилась в лице, сделалась серьёзной, даже строгой. Акио иногда поражался её способности натягивать маски с такой невероятной скоростью. — Нашёлся вор моих украшений, — голос девушки прозвучал слишком глухо; она тут же добавила, исправляясь: — Воры. Эмику поведала ему обо всем — от своих мыслей в тот роковой день до чистосердечного признания прислужниц. Акио молча слушал девушку, и чем дальше заходил её рассказ, тем мрачнее становилось его лицо. Юноша не злился; в конце концов, это произошло очень давно, всё было пережито, прощено и отпущено. Акио грызло изнутри иное чувство — чувство вины и стыда, ведь когда-то парень позволил себе предположить, что человеком, который подкинул ему чужие серьги, мог оказаться Нобу. В конце своей речи Эмику опять преобразилась: все её прежние маски были сброшены, она вновь предстала перед Акио в своём истинном обличии — подавленной и глубоко сожалеющей девушки. — Понимаю, что, многого прошу, но, Акио, — Эмику с протяжным вздохом закрыла глаза, проговорила тихо-тихо, на грани шёпота: — не держи на них зла. Они сделали это для меня. Из-за меня. Акио посмотрел на золотой огонёк свечи. Тот мерцал на последнем издыхании, обещая вскоре погаснуть. Горячий воск капал в тишину. — Близнецы вас явно очень любят, — проговорил юноша после долгого молчания. — Я не держу зла. "...ни на них, ни на вас". Эмику вдруг подняла на него взгляд — пронизывающий, глубокий, отражающий пламя свечи, обнажающий внутреннюю надломленность, с которой жила и которую всегда ото всех скрывала. Она поняла Акио, уловила его несказанные слова. И склонила голову в знак благодарности. — Я хочу кое-что показать тебе. Эмику Симидзу для многих была идеалом красоты, истинным обозначением совершенства. Быть может, боги даровали ей такой облик, чтобы напомнить людям о своём могуществе, или она лишь проделка злых духов — обольстительница, губительница душ. Как бы кто ни думал, но народ признавал её безупречность. Акио не был исключением: как бы парень не относился к Эмику, было невозможно отрицать её внешнюю идеальность. И каким сильным стало его изумление (не изумление даже —ужас), когда девушка потянула ткань своего струящегося рукава вверх, постепенно оголяя ладонь, кисть, предплечье. Из уст Акио вырвался испуганный вздох. Вся рука Эмику — от плеча до верхней трети кисти — была изуродована множеством длинных глубоких рубцов и старых ожогов. — Как это произошло?.. Эмику горько усмехнулась. Одно грациозное движение — рукав упал вниз, скрыв изъян. И вновь иллюзия совершенства. — Часть из того, что ты увидел, сделала я сама. — Зачем вы так... — Знаешь, Акио, — девушка нахмурилась, о чем-то задумавшись, словно взвешивая ещё не произнесенные слова откровения, — ты, вероятно, слышал обо мне много чего плохого, но, уверяю тебя, я гораздо хуже, чем то, что говорят. Чтобы добиться всего, что я имею сейчас — титула, славы, признания — мне пришлось искалечить множество жизней... Воспоминания Эмику о своих злодеяниях хранились в памяти нетронутыми, запертыми за семью замками и, как ей самой долгое время казалось, покрытыми пылью настолько, что предались забвению. Девушка искренне верила — цель оправдывает средства; свою цель Эмику видела перед собой, а все те зверства, которые она совершала ради достижения этой самой цели, девушка старалась не вспоминать. Какое-то время ей это даже удавалось, а затем — розги, Акио и его кромсающий душу на куски взгляд. Он, сам того не сознавая, распечатал прошлое Эмику. Акио заставил её вспомнить. Каждого соперника, каждую поломанную судьбу. Она делала это намеренно, устраняла своих конкурентов — тех, кто мог сравниться с её красотой и талантами — с кровожадной жестокостью. Не убивала, нет, но и не оставляла шанса на нормальную жизнь. Когда-то Эмику измазала дёгтем кимоно одной танцовщицы прямо перед её выходом на сцену. Та подавала большие надежды, но была опозорена — знать, перед которой должна была выступить девушка, не терпела ошибок, а в тот день её репутация, как и одеяние, запятнались. Эмику тогда ещё была ребёнком, а порча чужого кимоно — самая безобидная из её выходок. Затем уже было намеренное распускание слухов, подсыпка битого стекла в таби, тёртый ядовитый плющ в пудру, от чего кожа на лице недругов краснела и покрывалась огромными пузырями. Один раз Эмику добавила сок диффенбахии в чай девушки, обладающей прекрасным голосом, от которого все приходили в восторг. После того чая свой чарующий голос она навек потеряла. Её действа зашли слишком далеко, и Эмику поняла это лишь тогда, когда по её вине погиб человек. Произошло это тринадцать лет назад. Дом госпожи Окада к тому времени сделался одним из самых отборных публичных домов во всей Ёсивара. Славился он роскошью, высоким обслуживанием, а также великолепием и красотой своих обитателей. В ту пору восемнадцатилетняя Эмику уже стала любимицей знатных гостей, но покоя она всё ещё не знала — чувствовала, что положение её весьма шаткое, ведь в их Доме проживала одна девушка, которая вполне могла её потеснить. Звали её Тиё. Она была младше Эмику на пару лет. Многие предрекали ей успех и богатство в будущем, только вот всего этого Тиё не хотела: в Дом госпожи Окада она попала после смерти своей матери, пьяница-отец решил поживиться, да и продал родную дочь за пару бутылок саке. Став куртизанкой, Тиё вела себя примерно, никогда не жаловалась, молча и беспрекословно выполняла всё, что от неё требовалось. Она не стремилась, как Эмику, к всеобщему признанию и славе, но была очень послушной и податливой, этим самым привлекая многих клиентов, становясь для Эмику прямой угрозой. Никто даже не догадывался, что Тиё долго и упорно вынашивала мысль о побеге из Ёсивары. Ей не нужна была ни известность, ни почитание, всё, что хотела девушка — быть свободной, жить где-нибудь в глухой деревушке или в лесу, вдали от мерзких, пропахших потом и саке мужчин. И, возможно, у Тиё получилось бы осуществить задуманное, но у Эмику, которая не терпела даже намёка на конкуренцию, были на неё другие планы. Она сблизилась с ней. Заставила девушку поверить в их крепкую дружбу. Тиё допустила фатальную ошибку, рассказав Эмику о своём решении бежать. Она просила помощи, и Эмику, держа одну руку на сердце, другой рукой сжимая нож, обещала помочь. Она вела Тиё безопасной дорогой, и наивная девушка слепо следовала за ней, даже не подозревая, что доверила свою жизнь настоящему чудовищу. Уже дойдя до ворот, дав девушке ложную надежду на свободу, Эмику вдруг истошно закричала: "Стража! Стража, здесь побег!". Считанные мгновения — и ошеломленная Тиё стояла в окружении десятка сбежавшихся на крик стражников... В наказание за побег её с позором изгнали из Дома госпожи Окада и пристроили в дешёвый публичный дом, где она должна была проработать тридцать лет в ужасных условиях, развлекая пьяниц и дебоширов. Надежда на счастливую жизнь рассыпалась пеплом по земле. Эмику казалось, что она, как всегда, быстро обо всём забудет, но после случившегося в ней будто что-то надломилось. Почти каждую ночь к ней во снах являлась Тиё — девушка не кричала, не возмущалась, стояла молча и лишь осуждающе смотрела на Эмику. Та вскакивала в холодном поту, и мысли девушки начинали пожирать её уже наяву. Эмику старалась убедить саму себя, что поступила правильно, но в ней будто бы пробудилась совесть — или же её зачатки. Через год в дождливую тёмную ночь Эмику обнаружила на крыльце старую плетёную корзину с двумя младенцами и записку, на которой корявыми растекающимися палками было выведено: "Убить их я не смогла, но ты сможешь. Делай с ними, что хочешь". А на следующий день по Ёсивара разлетелся слух, дошедший, конечно же, и до Эмику: на плакучей иве, недалеко от Дома госпожи Окада, повесилась девушка. — Смерть Тиё стала для меня настоящим потрясением, — прошептала Эмику, глядя на свечу, пламя которой уже давно погасло, — я начала резать себя, чтобы забыться, чтобы заглушить навязчивые мысли. Постепенно это вошло в привычку. Мне перестали сниться сны с Тиё, чувство вины притупилось, я как будто бы даже обо всем забыла... А затем появился ты! Акио молчал, слова отсутствовали напрочь. Он совершенно не понимал, как теперь относиться к Эмику; после её признания внутри чернела пустота. — Когда я впервые тебя увидела, — продолжала девушка, — в голове возникло две мысли: "какой же он красивый" и тут же следом — "его нужно уничтожить". — Но почему? — растерянно протянул Акио. — Вы уже добились всего, чего только можно. Где вы, а где я? О вас знает вся империя, вы — царица Ёсивары, вы уже вошли в историю. Неужели вы допустили, что я... Я,— повторил парень с надрывом, — способен хоть как-то вас затмить? Это глупо, потому что невозможно. Эмику усмехнулась, отрицательно покачала головой. — Своим появлением ты пробудил во мне страх, Акио. Ты можешь нарушить один мой очень давний план. — Я не понимаю... — Поймёшь, цветочек. Я всё тебе объясню, но не сразу, —девушка достала с кармана сложенное письмо и протянула его Акио. — Я хотела бы поделиться с тобой одной очень длинной историей, которая всё расставит на свои места. Она не вместится в одно письмо, поэтому я разделила её на три части. Ты как раз тренируешься в чтении. Прочти его, а затем я напишу тебе второе. И Эмику тут же ушла, будто растворившись. Акио ещё несколько мгновений смотрел в одну точку, обдумывая всё, что услышал. А затем зажёг свечу и развернул письмо. Первая строка гласила: "О юной майко, которая мечтала стать гейшей"...