Третий нефрит

      Лань Чжаню позволено сегодня и спать дольше, и отдыхать от занятий, и трапезу принимать прямо в покоях. Утреннюю — приносит Лань Ин в перерыве между занятиями. Он выглядит бодрым и уже не шмыгает носом, как всегда носится по комнате и шумит, ненароком переворачивая то курильницу для благовоний, то что-то в душе́, а через четверть часа сразу мчится с пустыми тарелками назад, только концы ленты мелькают в дверях. И Лань Чжаню тут же становится тоскливо и тошно без него. Он не хочет быть запертым здесь, в душной комнате, но ему положено выздоравливать… К полудню он не выдерживает и поднимается, потому что кажется, что с каждым часом, проведенным в постели, он становится все более больным, хотя после подъема чувствовал себя почти обычно. Лань Чжань снимает мешающие повязки, омывается, расчесывает волосы и надевает самое тонкое и мягкое ханьфу. В последнюю очередь он нерешительно повязывает ленту, которую перед этим долго держит в руках, бережно оглаживая вышитые облака на чуть смятой ткани, затем берет гуцинь и наконец-то вырывается из тесного одиночества. Он, как и по обыкновению в это время, направляется в музыкальную комнату заниматься с братьями, но на выходе из ученического дома его останавливает Лань Цижэнь. Они видятся впервые за день, поэтому Лань Чжань приветствует дядю как следует и спрашивает, чем он удостоился его личного визита.       — Пришел навестить, думал, что мой больной племянник послушно лежит в постели, — отвечает тот и недовольно хмурится. — Ванцзи, я смотрю, ты снова хочешь доставить хлопот целителю, раз нарушаешь его предписания.       — Прошу простить меня за своеволие, дядя, но я уже полностью здоров и не доставлю никому хлопот.       Он смирно опускает взгляд, и Лань Цижэнь после долгой неловкой паузы вздыхает и наконец разрешает.       — Раз ты так в этом уверен, то ладно, можешь вернуться к занятиям. Но сперва я хотел бы узнать, что произошло. Кто мог сделать с тобой такое?       Если дядя и допускает мысль о том, что Лань Чжань сам оставил себе раны на спине, то ни жестом, ни словом своих догадок не выказывает, и сейчас бы соврать, что это сотворила с ним какая-то темная тварь, но Лань Чжань не может. Лгать запреще… лгать правдоподобно он не умеет…       — Я наказал себя сам. За исключительную провинность.       … а вот немного недоговаривать — имеет полное право. Нигде не сказано обратного.       — Обо всех провинностях адепт обязан уведомлять ответственного за дисциплину, который и назначает… — Лань Цижэнь осекается и досадливо цыкает, понимая, что Лань Чжань в некотором смысле поступил правильно. В буквальном. Ведь он и есть один из тех ответственных за дисциплину и наказания. — Тц, в самом деле… Но что за проступок ты совершил, раз потребовалось подобное истязание?       — Я… — Лань Чжань опускает голову ниже, чтобы волосы завесили горящие уши. — Я допустил некоторые неподобающие мысли об одном человеке.       — Хм, — хмыканье звучит чересчур понятливо, даже участливо, и тем не менее Лань Цижэнь не расщедривается на утешения — проступок есть проступок — но большего дядя великодушно не выпытывает, не желая задевать слишком личное. Единственно уточняет: — Наказание помогло?       — Да.       Уши пылают еще сильнее — вот-вот загорятся волосы. Оно и правда помогло, но не избавиться от недостойных мыслей и желаний, а лишь скорее сдаться и принять неизбежное. Как судьбу. Вечером, когда он очнулся в одной постели со спящим Лань Ином, осколки сомнений еще ранили его: кололи где-то под сердцем и остро вворачивались в живот, но как только он на мгновение отпустил себя, сорвался, позволил лишнее… Все. Как будто он снова упал с высоты в омут, и только от Лань Ина теперь зависело, выберется Лань Чжань или нет.       — Хорошо, Ванцзи. Я рад. Однако впредь не усердствуй в таких вещах сам — сообщай другим о своих провинностях, чтобы получать соразмерное им непредвзятое наказание.       — Как дяде будет угодно.       Лань Чжань почтительно кланяется. По справедливости, он прямо сейчас должен признаться в еще одном совершенном грехе старшему и принять суровое наказание, но он рассуждает иначе. Раз однажды вверил свою судьбу Лань Ину — ему и решать… когда-нибудь, когда Лань Чжань отважится рассказать о содеянном.       — Ну все, ступай к братьям заниматься. И передай, пусть Усянь продолжает совершенствоваться в «Усмирении» и начинает разучивать «Расспрос». Похоже, в техниках взаимодействия с неживыми он будет поспособнее, чем в остальных.       — Дядя? — непонимающе переспрашивает Лань Чжань. — Мы все еще оттачиваем с ним «Покой» и не дошли до «Усмирения».       Лань Цижэнь скептически поднимает бровь и ненадолго задумывается, потирая бородку.       — Этот безобразник умудрился без флейты одним свистом усмирить ближайшую уцелевшую навку, когда вытаскивал тебя. Если он не изучал технику, как бы он это сделал?       Как? Лань Чжань и сам не прочь узнать. Он этого момента не помнит. Он сам так не умеет.       — Хорошо, я передам ему, чтобы продолжал совершенствоваться, дядя.       — И еще напомни, что я не забыл о его наказании за то, что он ослушался, когда ему было сказано оставаться в стороне, и дважды действовал самовольно, подвергая себя опасности. После занятий он получит свои пятьдесят ударов палкой.       — Могу ли я просить о снисхождении к нему? Он все-таки спас меня.       — А перед тем втянул в бой.       — Чтобы спасти деву, — возражает Лань Чжань.       — Нет, Ванцзи, не проси меня о снисхождении, с него достаточно и двух снисходительных братьев. Один пишет прописи вместо него, другой делает вид, что не замечает при проверке, чьей рукой написано задание!       Лань Чжань начинает пылать не только ушами, но и всем лицом. Дядя теперь знает…       — Не хочет переписывать тексты, тогда пусть получает палок, которых сам выпрашивал, может быть, хоть они научат его отвечать за свои проступки!       — Но…       — Никто из Лань еще не переломился от удара палкой, и Усянь не переломится!       — Тогда и я заслуживаю того же наказания, ведь провинился не меньше. С вашего позволения, дядя, я приму его вместе с братом. Это будет соразмерно и непредвзято.       «Не переломлюсь», — добавляет мысленно. По крайней мере так он, бесполезный, разделит с А-Ином то, от чего не способен избавить.       Дядя вновь сердито хмурится на его вздорное поведение, поджимает губы, но возразить по существу не может, только одергивает:       — Довольно, ступай уже, пока я не решил, что надо бы спросить с вас и за все предыдущие разы.       Лань Чжань расторопно кланяется снова и тут же уходит, чтобы не навлечь на Лань Ина еще больший гнев дяди.       Из музыкальной комнаты мелодий Гусу Лань не доносится, только шумная возня, а затем голоса.       — А-Ин, хватит дурачиться, отдай, — до странного нетерпеливо просит Лань Хуань.       — А я и не дурачусь, я хочу попробовать исполнить ту мелодию, что ты наигрывал недавно.       — На моей Лебин?       — Да. Она звучит нежнее, с ней будет проще выразить то чувство, с которым ты сочинял музыку. Ты тоже можешь взять пока мою Чэньцин.       — Это…       «Неслыханная распущенность!» — думает Лань Чжань.       — … слишком откровенно, — произносит старший брат.       — Братец Хуань, да ты смутился! С чего бы? Мы уже как-то играли на флейтах друг друга и даже использовали клинки для…       — О, молчи, А-Ин, просто играй уже, если так хочешь! — сразу сдается Лань Хуань.       Лань Чжаню почти жаль его. А еще он почти ненавидит.       Подслушивать неправильно, но что-то подсказывает ему, что если не обнаружить свое присутствие сейчас, то можно узнать нечто важное. И вот оно. Льется прямодушным признанием.       Возможно, Лань Ин не очень хорошо понимает чувства других людей, не замечает главного, но в игре на флейте он всегда улавливает всю тонкость сплетенных эмоций и передает их в совершенной точности. Пусть его игра на сяо уступает искусности старшего брата, однако она безупречна в своей чуткости.       — Ох, насколько же прекрасна эта мелодия. В ней как будто весь ты, — мечтательно вздыхает Лань Ин, закончив играть.       — Ты говоришь странное, А-Ин.       — И нисколечко не странное! Как я раньше не увидел эту сторону в тебе?       — Какую? — запнувшись на вдохе, спрашивает Лань Хуань.       — Чувствительную. Уязвимую. Влюбленную?       Последнее звучит как робкая догадка. Но почему, если между ними уже такое?.. Разве этому не предшествует объяснение в любви?       — Кому ты ее сочинил, братец, на самом деле? Эту мелодию. Ведь не мне же?       Нет, Лань Чжань определенно не желает становиться свидетелем дальнейших признаний и заходит.       — Дядя велел передать, чтобы мы учили «Усмирение» и «Расспрос», — говорит он громко и ощущает некоторое удовлетворение, когда двое пугливо отшатываются друг от друга.       — Фу ты, божечки! Ну правда — тигр из засады! Чжань-Чжань, с тобой мое бедное сердце скоро выпрыгнет прямо через рот! — тарахтит Лань Ин.       — У тебя слишком многое оттуда выпрыгивает, — укоряет Лань Чжань.       — И то правда, — тихо выдыхает старший брат.       — Теперь вы заодно? И, Чжань-Чжань, с каких пор ты умеешь шутить?       Лань Чжань вовсе не хочет шутить, но видеть А-Ина смущенным — очень даже.       — Ванцзи, как твое самочувствие? — волнуется Лань Хуань. Так искренне, что злит. — Я приходил к тебе, но вы с… то есть ты тогда еще не проснулся.       — Верно, Чжань-Чжань, расскажи нам, как ты! Я думал, тебе еще нельзя вставать, — поддакивает А-Ин.       — Старшему брату не о чем волноваться. А-Ин, а тебе следовало бы о себе побеспокоиться. Пятьдесят палок, — напоминает он.       — Пф, ерунда! Главное, что не пятьдесят занудных священных трактатов.       — Их больше не будет. Дядя теперь не даст нам тебя покрывать.       — Ах, жаль-жаль! — нисколечко не расстроенно реагирует младший. — Но я никогда и не просил вас об этом.       — Давайте приступим уже к занятию. Старший брат, сыграй «Усмирение».       Лань Хуань протягивает руку за своей Лебин и случайно (или нарочно) сталкивается с пальцами Лань Ина. Тот усмехается уголком рта и дразняще прокручивает флейту между ними, прежде чем отдать. Лань Хуань едва не роняет ее.       Его техника исполнения все такая же безупречная, но мелодия полна волнения, и потому кажется, что «Усмирение» он играет самому себе.       После двух часов музицирования наступает время наказания. Лань Ин очень удивляется, когда Лань Чжань присоединяется к нему на площади перед Храмом Предков, и во все горло спорит со старшими, которые допустили применение жестоких мер к больному. Своими пререканиями он зарабатывает еще пятьдесят палок, и Лань Чжаню становится стыдно, что из-за него так случилось. Если бы он только не вмешался.       Глупый… Глупый!       Во время наказания он смиренно молчит, но голову держит ровно. Удары палками оказываются увесистыми и глухо болезненными, от них все немеет, но после острой, рвущей боли от плети они кажутся муторными, скучными. Да и адепты, исполняющие поручение дяди, не усердствуют слишком, бьют его только по ногам и рукам. Лань Ину достается еще и по спине, слава богам, тоже не очень сильно, но он голосит так, будто его четвертуют, варят в масле и свежуют одновременно. Дурачится напоказ, ему столь же скучно. От этого на сердце легчает, но оно все равно изредка отзывается на особенно громкие стенания и беспокойно ноет. Приглашенные ученики с белолицым ужасом взирают на эту сцену и, скорей всего, мысленно зарекаются впредь нарушать правила Облачных Глубин.       Лань Хуань тоже смотрит и тоже бледнеет и цепенеет. Впечатлительный какой! Мог бы и третьим встать рядом, ведь есть за что покаяться, но дядю бы точно удар тогда хватил… На самом деле, хорошо, что Лань Хуань не с ними, потому что после всего только он, Лань Чжань, пойдет с Лань Ином в целебный источник лечить ушибы и унимать боль от ударов. Он опасается только того, что унимать придется и кое-что другое.       Завихряющийся порыв ветра дует в спину и развевает конец ленты. Она игриво щекочет щеку, мажет по нижней губе и ласково обнимает шею. Лань Чжань оглядывается на умолкшего Лань Ина. Он отдувается от своей, но та, настырная, все равно попадает ему в рот, утихомиривает не хуже заклинания молчания. Лань Чжань чувствует, как подрагивают его губы. Улыбка трогает их, и надо же именно сейчас Лань Ину обернуться. Он на миг застывает с раскрытым ртом, из которого все-таки выпадает конец ленты, и озаряется в ответ ослепительной улыбкой.       В источник они идут вместе. Лань Ин притворно стонет и плачется, то и дело опираясь на плечо Лань Чжаня, а потом и вовсе повисает на нем всем телом, требуя нести его, потому что сто ударов всяко больше пятидесяти. Однако тут же осекается, вспомнив про израненную спину, и идет уже нормально.       Безумная идея поднять его на руки и понести вот так, прижав к груди, вспыхивает в голове и не дает покоя. Лань Чжань сопротивляется этому желанию ровно до того момента, как Лань Ин, пытаясь пройти по шатким камешкам вдоль тропы, не наступая на землю, неуклюже спотыкается и едва не летит носом вниз. Лань Чжань успевает поймать его за руку, а потом как-то само собой выходит так, что он забрасывает ее себе на шею, подхватывает брата под коленками и лопатками, крепко притискивает к себе и несет.       — Ой, Чжань-Чжань, больно!       — Ты сам хотел.       Лань Ин смущается и прячет лицо, уткнувшись в волосы Лань Чжаня. Их сердца отчетливо выстукивают быстрый ритм, будто в попытке обогнать друг друга.       — Что за наваждение на тебя нашло? — тихо буркает младший брат.       — Ты, — отвечает ему и пугается собственной смелости, но не отпускает.       — Ну, прости уж.       Дорога до источника кажется слишком короткой. Придя, Лань Чжань ставит Лань Ина на землю, и они отворачиваются друг от друга, раздеваются до нижних штанов, однако несколько быстрых взглядов все же бросают украдкой, а когда попадаются на них, нерешительно отводят глаза и кусают губы. Лань Ин кусает. Лань Чжань не делает ничего подобного, но, возможно, тоже хотел бы… Они заходят в холодный источник по грудь.       — Бр-р-р! Окоченеть можно! — звонко вскрикивает младший брат, живо возвращаясь в свое привычное состояние. Он прыгает на месте и по кругу, потирает то тут, то там ладонями и сразу же начинает стучать зубами.       — Чжань-Чжа-ань, — тянет он, вновь дерзая посмотреть открыто, с нескрываемой хитринкой… — А тебе холодно?       — Мгм…       Конечно ему прохладно, но так и должно быть — ушибы лечатся холодом. Это он терпит спокойно, гораздо труднее терпеть откровенный вид обнаженных плеч, покрытых мелкими мурашками и обширными кровоподтеками, ключиц, изогнутых изящным луком, темных сжавшихся сосков на фоне нефритовой кожи…       — А если я скажу тебе, что знаю способ согреться и расслабиться в этой ледяной воде? — заманчиво понижает голос Лань Ин и подмигивает.       Нет, кажется, теперь Лань Чжаню становится жарко.       — Бесстыдник! — вырывается у него.       — А? Почему это? Чжань-Чжань, неужели ты вот так сразу догадался, что я тебе предлагаю?       Что бы он ни предложил таким тоном, это точно нечто бесстыдное, и Лань Чжань с замиранием думает, как отказать, если отказывать не хочется. Даже если это простые объятия, то вот так, без слоев одежды, кожа к коже… Он попросту потеряет контроль.       — Мгм. Не искушай.       — Ха, так ты и сам не против, только правила не дают, верно?       Лань Чжань взглядом просит остановиться, но когда это Лань Ин прислушивался?       — Ну их, эти правила! Дава-ай, совсем немножечко, я никому не скажу, даже старшему братцу. Если ты тоже не скажешь, то никто и не узнает.       Спустя долгую паузу Лань Чжань одеревенело кивает. Лань Ин победно вскрикивает и зачем-то вприпрыжку возвращается к камням, на которых они оставили одежду, ныряет рукой в растущий возле них кустарник и достает… сосуд с вином.       — Оказывается, в несправедливых наказаниях все-таки есть толк! После них даже такие праведные люди, как ты, понимают, что на некоторые глупые правила можно наплевать. Все равно найдут за что всыпать.       Лань Ин откидывает крышку с сосуда и прихлебывает прямо из горлышка.       — А-Ин!..       — Несу-несу, не стоит так шуметь. Хотя ты прав, нужно было тебе первому предложить.       Он утирает подбородок от капель вина и направляется к Лань Чжаню, а тот не знает, куда себя деть от терзающего разочарования. За пару мгновений он столько успевает надумать, что от объятий доходит мыслями до поцелуев туда, где у Лань Ина под тонкой мокрой тканью обрисовывается темная полоса волос и…       Всего лишь вино.       Лань Чжань так расстроен, что безотчетно забирает сосуд и отпивает несколько внушительных глотков. Вино крепкое — он почти сразу ощущает, как начинают теплеть щеки.       — Ого! Чжань-Чжань, а ты хорош! Знал бы я раньше, что с тобой можно вот так правила нарушать… — восхищается Лань Ин. Его глаза блестят сильнее. — Эй… Эй! Ты что творишь?!       Лань Чжань выливает все оставшееся вино в источник, не позволяя отобрать у себя сосуд, а потом забрасывает его обратно в тот же кустарник, откуда брат его достал.       — Чжань-Чжань, я ведь даже не успел толком распробовать!       — Пробуй, — глухо отзывается Лань Чжань. Он в изобилии чувствует вкус вина на губах и языке, и если Лань Ин хочет…       Он склоняется к младшему брату медленно, чтобы тот успел отшатнуться или влепить затрещину. Однако Лань Ин лишь хлопает глазами и облизывает свои губы.       — Чжань… да ты никак уже пьян? — выдыхает близко-близко.       — Мгм.       — И что ты собрался…       Лань Чжань обрывает его вопрос даже не поцелуем — легким намеком — и прислоняется лбом к его лбу. Он хотел бы ощутить это прикосновение без туго завязанных лент, но, возможно, так даже правильнее. Может быть, так он поймет… Или лучше не надо? Какой стыд! Лучше бы просто целовал!       Лань Ин дрожит, и Лань Чжань кладет ему ладонь на поясницу, прижимает к себе, не задумываясь о том, что при такой невеликой разнице в росте они соприкоснутся настолько же интимно и внизу, а когда это происходит, младший брат сам тянется за поцелуем, обнимает за шею и отчетливо толкает его бедрами. Мягкая влажность рта раскрывается Лань Чжаню трепетно и охотно. Умело. От этого в душе вновь все переворачивается, от этого и хорошо, и плохо, и не хочется останавливаться никогда, потому что остановившись, придется ревниво спросить. Или смущенно признаться.       Лань Чжань проникает языком глубже и прижимается крепче, гладит намокшие волосы Лань Ина и запутавшиеся в них концы собственной ленты, которую он подменил ночью, а брат даже не заметил.       — Ох, Чжань… — шепчет Лань Ин, нежно и плавно размыкая поцелуй. — Я думал, ты их случайно перепутал, а оно вон как…       Чувства переполняют сердце Лань Чжаня и вот-вот разорвут. «Заметил, понял, ответил… И почему-то не поменял ленты обратно…»       — Да. Так.