Третий нефрит

      А-Ин сглатывает, слизывает с губ крупные сияющие капли и утирает рот и забрызганный подбородок тыльной стороной ладони. Довольно жмурится, сочно причмокивает и снова сглатывает. Потому что много сока, потому что сладко… Лань Чжаню тоже непривычно сладко. Сахарные пузырьки лопаются и тают на языке, а еще, кажется, где-то в даньтяне — при взгляде на раскрасневшийся рот А-Ина.       — Обожаю тебя, Чжань-Чжань! — восторженно выдает он. — Если я когда-либо говорил тебе что-то плохое — забудь. Ты лучший!       Лань Чжань давится слюной и прыгнувшим к горлу сердцем. Лань Ин успевает с упоением облизать все пальцы и опять их запачкать к тому моменту, когда он наконец выдавливает хриплое:       — Это всего лишь арбуз.       — Это не всего лишь арбуз! Это арбуз, который ты купил мне, потому что я захотел. Да еще такой огромный и вкусный… Когда ты успел стать настолько милым, Чжань-Чжань?       Слюна вновь попадает не в то горло.       Милым…       Действительно, когда он успел? Когда понял, что до сих пор не знал ничего приятнее, чем дарить усладу любимым устам? Вот только он никак не ожидал, что ее придется делить с другим…       — Братец Хуань, а ты почему не берешь еще? — спрашивает Лань Ин и протягивает ему на своей ладони самый сахарный ломтик, вырезанный из ярко-красной сердцевины.       Лань Хуань вздыхает, что наелся, но предложенный небольшой кусочек все-таки вынужденно принимает, потому что Лань Ин не отстает и тычет им чуть ли не в лицо, а подтекающий фруктовый сок грозится пролиться по ложбинкам промеж неплотно сжатых пальцев и капнуть на белые одежды.       Лань Чжань замирает где-то между восхищением и ревнивым гневом. То, как старший брат берет угощение, заставляет его сердце тяжело упасть обратно в грудину. Тот бережно подхватывает ковшик чужой ладони в своих руках, как драгоценную чашу, и с бесконечной нежностью приникает к ней губами, будто пьет божественный нектар. Он и сам сейчас похож на небожителя, а сцена, открывающаяся взору Лань Чжаня, столь изящна и пленительна, что достойна места среди «четырех прекраснейших картин Поднебесной». Щеки Лань Ина окрашиваются легким розовым смущением. Или это пылающий цвет заката падает на чуть золоченное загаром лицо?       Нет, все же смущение… А-Ин по-детски прячет обласканную почти что поцелуем руку за спину, потом спохватывается и достает ее обратно.       — Ты зачем дразнишься? Чжань-Чжань ведь смотрит.       Лань Хуань тонко улыбается.       — Это тебе в назидание за излишнюю настырность, — поддевает он и переводит обманчиво безмятежный взгляд на садящееся вдалеке за вершины гор солнце. — Я и правда наелся, больше не буду.       В Лань Чжане снова просыпается неуправляемое желание обойти старшего брата, разрешить себе такую же вольность, если не больше, и обратить внимание возлюбленного на себя! В конце концов, А-Ин все еще не забрал ленту, а значит… значит!..       — А я буду! — само собой вырывается у Лань Чжаня. — Угости и меня так же.       — Чжань…! — удивленно ахает Лань Ин. — Чжань-Чжань, ты серьезно хочешь?       — Мгм…       Хочет. Безумно хочет! Разве А-Ин не замечает? О, теперь он замечает — и кровь приливает к его щекам еще сильнее!       Лань Ин на миг оглядывается на старшего брата — тот словно не обращает внимания — затем нетвердой рукой вырезает из сердцевины еще один кусочек сочной мякоти и на этот раз вовсе не настырно, а очень робко протягивает Лань Чжаню.       Как странно касаться губами той же ладони, которой касался другой, но его это не останавливает, и сам он всего лишь на этом не останавливается. Нежное прикосновение перерастает в сладострастное, и вот он уже с наслаждением ведет языком по тем самым наполненным соком ложбинкам. И погибает от жажды, когда в конце концов приходится от них оторваться, потому что больше не остается ни капли. Ладонь в его руках подрагивает.       — Ч-жань…       Это растерянное, практически беззвучное «Чжань» напоминает ему о другом имени, сорвавшемся в разгаре ласк. «Хуань…»       Его ведет. Он хочет попробовать все, что позволял себе старший брат, все, что тогда увидел и о чем догадался.       — Я видел вас, — решительно срывается с губ Лань Чжаня.       А-Ин напрягается.       — Ты о чем? — хмурится в тщетной попытке понять.       — «Дева цветов»… — подсказывает Лань Хуань, не отрывая застывшего взгляда от горизонта. — Ты тогда позабыл запереть дверь. Ванцзи рассыпал красные хризантемы на пороге…       — Не было там никаких хризантем! — поспешно выпаливает Лань Ин.       — Потому что я собрал их, пока ты блаженно отдыхал после наших утех.       Ревность вновь прижигает Лань Чжаню сердце. До каких пределов нужно было дойти, чтобы вымотать их неугомонного младшего брата и заставить сомлеть?       Теперь Лань Ин может сравниться по оттенку с теми злосчастными цветами. Он бормочет что-то неразборчивое, отворачивается и прячет лик в липких ладонях.       — Я не видел всего, — признается Лань Чжань, чтобы успокоить.       Кто бы сейчас успокоил его!       Он трогает плечо А-Ина, но тот дергает им, подскакивает с устеленной покрывалом травы, переворачивая покоящуюся на коленях плошку с арбузными корками, и срывается с места. Лань Чжань порывается побежать за ним, но старший брат перехватывает его за запястье и останавливает.       — Подожди. Все с ним в порядке — умоется и вернется.       Родник совсем близко, его хорошо видно отсюда, с плешивого от истоптанной травы холма, и Лань Ин в самом деле направляется к нему остудить жар стыда. От крепкой хватки старшего брата вверх по руке начинают колоть мелкие иголки, и Лань Чжань, поежившись от этого чувства, не без усилия высвобождает ее.       — Сядь… пожалуйста, — настаивает Лань Хуань. — Мне нужно тебе кое-что рассказать.       — О чем, ради всех богов, ты еще способен мне рассказать, брат? — в сердцах бросает Лань Чжань.       — О ленте, которую ты носишь.       — А-Ин не просил ее назад, — мгновенно упреждает он.       — Не ему и просить, ведь она моя, — произносит Лань Хуань и приводит Лань Чжаня своими словами в полнейшее замешательство. — Еще в начале этой весны, после первой близости, мы с А-Ином обменялись лентами, дав клятву перед Небесами соединить наши судьбы навсегда.       Лань Чжань глупо молчит и не понимает. В его разом опустевшей голове лишь стрекочут назойливые летние насекомые. Ноги, словно деревянные, сгибаются с трудом, и обратно он оседает медленно, неуклюже и тяжело.       Лань Хуань обращает на него взор, и тогда Лань Чжань начинает понимать… Это что же выходит… они уже были обещаны друг другу… а он пытался разлучить… присвоил себе… и на его челе… он носит не ту…       Глаза старшего брата — что гречишный мед — на поверхности тепло сияющие в свете уходящего дня, а на дне темные, топкие. И Лань Чжань вязнет в его взгляде, как насекомое, и почти не может дышать. Внезапное осознание собственной вины парализует: он не просто взял то, что ему не было даровано, он вторгся в священные узы, запятнал своими прикосновениями чужого избранника, носил, словно знамя личной победы, знак вечной клятвы в любви не того человека… Почему тогда А-Ин промолчал и не оттолкнул? Почему старший брат не сказал сразу, как заметил, или вовсе не пронзил его порочное сердце мечом?       — Ванцзи, я уже знаю, как именно у тебя оказалась моя лента, знаю и то, что произошло в источнике. А-Ину пришлось поведать мне все.       Взгляд держит в своем плену гораздо крепче рук: ни вырваться, ни отвернуться. Спрашивает: «Каково это было, Ванцзи, чувствовать вкус его губ, сплетаться с ним языками, соприкасаться обнаженной кожей и возбужденной плотью? Так же сладко, как слизывать предо мной с его ладони сок?» Стыд охватывает Лань Чжаня, совсем как Лань Ина, но он точно так же сбежать не сможет, потому что тело цепенеет и не слушается.       — Прости, — едва слышно бормочет он.       — Теперь тебе жаль?       — Нет, не так… — не соглашается. Как он может жалеть о том, что А-Ин ответил ему? — Не жаль, но я ужасно виноват перед тобой. Потому — прости.       Лань Хуань неровно вздыхает и смягчается.       — Не ты один виноват. Все три нефрита ордена Лань оказались хороши — впутались в такие непростые отношения, дядю удар бы хватил… — он тихо хмыкает и слегка прикрывает веки, «отпуская» Лань Чжаня, мельком убеждается в том, что Лань Ин все еще плещет себе в лицо водой, и еле-еле тянет уголок рта вверх. — Теперь ты знаешь. И что же мы будем с этим делать?       — Если старший брат желает, я понесу наказание, — он покорно склоняет голову.       — Нет, я желаю иного, — хоть Лань Хуань и говорит спокойно, однако его пальцы добела сжимаются в кулаки, а в благопристойной позе нет привычной расслабленности. — Пусть ты и целовал А-Ина, и забрал мою ленту, а на меня самого по-настоящему поднял меч, я просто не могу допустить, чтобы твоей спины вновь коснулась плеть или палка. И все же… я имею право кое-что потребовать, не так ли?       — Так.       — Дай мне обещание, Ванцзи.       Обещание… Что он мог обещать? Держаться подальше от А-Ина? Никогда больше даже не глядеть на него? Покинуть орден?       — Какое?       — Никогда отныне не смотреть на меня как на врага, постараться любить, хотя бы как брата. Я не хочу между нами обид, ненависти и противостояния, не желаю ревновать и быть причиной ревности, не желаю, чтобы ты вновь когда-нибудь направил на меня меч не ради совершенствования, а ради победы, и чтобы мне самому пришлось побеждать любой ценой. Этого не должно быть между нами, Ванцзи. Я не стану держать на тебя зла за случившееся, но и ты не таи его в своей душе. Я хочу, чтобы ты оставил ленту себе и носил ее, как напоминание, что я тоже родной для тебя человек.       — Я… понял, я обещаю.       Взор Лань Чжаня заволакивает пеленой. Он чувствует, как первые капли, горячие и крупные, катятся по щекам, но не всхлипывает, только давится комом в горле.       В какой-то момент старший брат оказывается слишком близко: Лань Чжань сперва видит лишь силуэт, а затем — ничего, но чувствует осторожные, заботливые объятия Лань Хуаня. И поцелуи, утешающие и невинные. Они бережно касаются щек, сомкнувшихся век, переносицы… но не задевают ни губ, ни шелка туго затянутой ленты. Собственной ленты.       — Ну все, все… — шепчет Лань Хуань, щекоча дыханием кожу. — Мне больно видеть твои слезы. Ванцзи… А-Чжань, не нужно плакать. Я же не прошу тебя отказаться от любви, ведь знаю, что это невыносимо, у меня самого не вышло…       — Как ты можешь? — тихо скулит Лань Чжань. — Как можешь быть таким милосердным? Как можешь простить столь недостойного, эгоистичного брата? Вы же…       — Ох, у меня тоже есть на то недостойная, эгоистичная причина. А-Ин уже о ней догадался, и ты вскоре поймешь. А сейчас прекращай, не то вернется наш младший брат и невесть что подумает. Вновь решит, что я тебя обижаю.       И тут же, будто воплотившись из мысли в реальность, рядом подает встревоженный голос Лань Ин:       — Чжань-Чжань, ты плачешь? Что случилось?       Лань Чжань рефлекторно прячет лицо, чтобы тот не видел его слез, и только потом осознает, что утыкается в шею старшему брату, который невесомо гладит его по спине.       — О… О-о! Я понял! — тревога сменяется восторженностью. — Так это слезы счастья? Братец Хуань, ты все-таки сказал ему о своих чувствах? И что? Он оставит себе ленту? Вы уже дали клятву? Мы теперь вместе или как?       — А-Ин… — с бессильным стоном пытается остановить его Лань Хуань, но тот не прекращает частить.       — Что А-Ин? Восемнадцать лет уже А-Ин! Вы меня краснеть заставили? Теперь моя очередь! А следующей осенью втроем будем краснеть на поклоне перед дядей!       Лань Чжань снова ничего не соображает. В голове трещит стрекот младшего брата, в груди сжимается от предчувствия надвигающейся неизбежности, а во рту растекается вкус соли.