Третий нефрит

      Лань Чжаню опять снится холм. Все, что было на нем. Снится шелестящий травой южный ветер, горячо дышащий в лицо, назойливо и громко стрекочущие насекомые, яркие краски заката: золотые, розовые и огненно-красные; вкусный аромат арбуза, искристая сладость во рту и едкая соль… Снится то ощущение на языке, что осталось от чуть шершавой и мозолистой ладони А-Ина и от его нежнейших, податливых промежинок между пальцами. Снится влага на собственных щеках и на них же — ласковые поцелуи старшего брата… Его теплый взгляд и щекочущее дыхание, ладонь на спине и взволнованный шепот: «А-Чжань».       «…Братец Хуань, ты все-таки сказал ему о своих чувствах?»       А потом в который раз начинает сниться то, чего не было…       «А-Чжань…» — таких интонаций в голосе старшего брата тогда не звучало. Глубоких и чувственных. Несдержанных…       Сегодня сон прерывается раньше, чем доходит до тех вещей, от которых он обычно пробуждается с бешено колотящимся сердцем и постыдной липкостью в паху. На этот раз он, слава богам, всего лишь возбужден.       Лань Чжань просыпается глубокой ночью от странного шума, раздающегося с обходной галереи второго этажа их ученического дома. То, что кто-то шумит после вечернего колокола в Облачных Глубинах, уже само по себе странно, но так громко и нагло, практически не таясь, галдеть и греметь еще никто не отваживался. Смутно узнаваемый взбешенный рык перемежается с неизвестным жеманным лепетом и до малейшего перелива знакомым раскованным смехом. Звуки трех голосов время от времени прерываются стуком чего-то упавшего и возней. Судя по частично нечленораздельной речи, ругательствам и непристойным шуткам, эти три бесстыжих ученика чудовищно пьяны и бесстрашны, а возможно, даже мнят себя бессмертными, раз, придя неведомо откуда в таком состоянии после отбоя, напрашиваются на неприятности! Не будь среди них А-Ина, Лань Чжань уже с мрачным удовлетворением назначил бы им наказание, но… Но!       Он поднимается с постели и, даже не запахнув поплотнее ворот ночных одежд, спешит прервать творящееся безобразие и разогнать по комнатам виновников своего пробуждения. Легким дуновением ци он разжигает стоящую на подставке у порога лампу и рывком раскрывает дверь, напротив которой они как раз останавливаются. Шум ненадолго обрывается с громким икающим «ой». Трехглавое сплетение тел, обнявшихся в попытке устоять, пихается локтями, кренится, но не заваливается и не торопится убегать от него, несмотря на повеление:       — Ступайте спать.       — Чжа-ань, — с самой счастливой улыбкой тянет центральная голова, и хмельной запах доносится аж до Лань Чжаня. — А я принес того вина, которое тебе так понравилось в прошлый раз.       — Мне? — самым убийственным тоном переспрашивает он и медленно переводит такой же взгляд со своей занозы на двух других нарушителей. Первый из них — наследник Цзян, сквозь зубы шипящий «заткнись» и пытающийся незаметно дать пинка болтуну, а второй, судя по одеждам, — никогда не подающий на занятиях голоса и не показывающий носа из-за веера младший господин Не, который сейчас, размалеванный подобно распутнице, глуповато хихикает и тычет этим веером в сторону Лань Чжаня. — Понравилось вино?       — Конечно понравилось! — восклицает Лань Ин. — Скажешь, нет?       И не возразишь. Какая разница, что дело было вовсе не во вкусе самого вина, а в том, как они делили этот вкус на двоих в поцелуе? Он не отвечает, вместо этого спрашивает:       — Ты снова подстрекаешь других к нарушению правил? Что, по-твоему, ты творишь?       — Я? Налаживаю дипломатические связи с прочими орденами! Разве не для этого мы пригласили их учеников в Гусу? — еще шире улыбается А-Ин. — Пойми, Чжань-Чжань, не всем нравится скучно договариваться на собраниях и обучаться друг у друга, кому-то по душе хорошенько вместе выпить на празднике лета и повеселиться с девами.       — С девами? — цедит Лань Чжань.       — Ну-у, — спохватывается братец и даже пытается слегка приосаниться, начиная тарахтеть. — Чэн-Чэн такой неуклюжий и грубый в общении с ними, что мы с Хуайсаном по доброте душевной решили его научить некоторым… м-м-м… любезностям, чтобы он наконец-то смог хоть кого-то пригласить… м-м-м… поглядеть на звезды! Но он… ха-ха-ха… настолько неотесанный пень, что все приличные девы разбежались, и пришлось мне накрасить Хуайсана, чтобы Чэн-Чэн мог потренироваться…       На этом моменте Лань Ин задыхается: то ли от смеха, то ли от того, что крепко получает локтем под ребро от рыкнувшего «убью!» наследника Цзян, и роняет на пол сборник весенних картинок, который не пойми где был у него припрятан, а младший Не манерно прикрывается веером.       — Что здесь происходит?       Чуть сонный и встревоженный голос первого из молодых господ Лань, доносящийся с другого конца коридора, почему-то действует на безобразников эффективнее, чем угрожающий — второго. Молодые господа Цзян и Не без промедления толкают своего пьяного сотоварища в сторону Лань Чжаня — тот едва успевает подхватить разомлевшее тело — и несмотря на то, что только что еле стояли на ногах, резво улепетывают в обратную сторону от вышедшего из своей комнаты Лань Хуаня.       Лань Ин намертво вцепляется в тонкую ткань ночных одежд, растягивая их ворот еще больше, жмется к опешившему Лань Чжаню, устраиваясь в надежных руках поудобнее, и почти мурлычет от удовольствия, потираясь носом о его шею:       — Теперь эта ночь стала еще приятнее.       И Лань Чжаню вновь нечем возразить. Недовольство проходит мгновенно, как летний дождь среди ясной погоды, сменяется теплом и томлением, вот только подвешенный за пояс пьянчужки винный сосуд слишком давит в бедро — мешает, да приближающиеся шаги Лань Хуаня заставляют слегка занервничать. Он безотчетно торопится затащить Лань Ина к себе и спрятать, но ему все же хватает благоразумия, чтобы вовремя опомниться и не захлопнуть перед старшим братом дверь.       — Чжа-ань, а сегодня я как следует распробовал то вино…       — Вижу.       — Вкуснейшее! Не зря оно зовется «Улыбкой Императора»…       Лань Чжань назвал бы его улыбкой судьбы. Столь многообещающей, что от нее немного продирает трепетом… Шаги в коридоре стихают, и он встречается взглядом с Лань Хуанем.       — А-а, блудный братец наконец вернулся, — с ощутимым негодованием произносит тот и, подобрав эротический сборник, переступает порог комнаты. — Ванцзи, прости за такое невежливое вторжение в твои покои, но я бы хотел сказать пару слов этому гуляке.       Однако говорить уже, кажется, не с кем. Окончательно повиснув на Лань Чжане, А-Ин за короткое мгновение успевает либо отключиться, либо предусмотрительно притвориться спящим, и теперь громко сопит, опаляя жарким дыханием его оголенные ключицы, а растрепанными волосами щекоча шею и щеку. Лань Чжань не может удержаться от того, чтобы пригладить особенно надоедливый торчащий хохолок.       Старший брат обреченно вздыхает и качает головой.       — Нужно его уложить, — говорит.       — Мгм.       — Давай, я отнесу А-Ина в его комнату.       — Нет. Пусть остается здесь.       Он не хочет, чтобы брат забирал его сейчас.       — Ванцзи…       — Нет. Если кто-нибудь еще проснулся, он может увидеть вас и доложить дяде, — стоит Лань Чжань на своем. Он подхватывает Лань Ина под коленями, намереваясь уложить в собственную разворошенную постель, и взглядом указывает брату на дверь. — Запрешь за собой?       Он снова ненамеренно груб.       — То есть… я не имел в виду, чтобы ты уходил. Ты тоже можешь остаться… если пожелаешь. Просто закрой, пожалуйста, и наложи заглушающую печать.       — Хорошо, — Лань Хуань заметно расслабляется, понимающая улыбка касается его губ. Он запирает дверь, чертит в воздухе печать и остается. — Спасибо за приглашение, Ванцзи.       — Мгм.       Пока Лань Чжань с замиранием сердца укладывает младшего брата, осторожно отвязывает от пояса меч и небольшую бутыль, снимает с него обувь и запылившиеся верхние одежды, укрывает… старший тем временем разжигает еще одну лампу на столике, садится за него, пролистывает несколько неприличных картинок из подобранного с пола сборника и с тяжким выдохом закрывает это непотребство. Он жестом просит Лань Чжаня присесть напротив, когда тот заканчивает хлопотать над спящим, и спрашивает, кивая на вино:       — Как думаешь, мы могли бы в уплату за беспокойство о нашем непутевом братце отведать немного?       — Думаю, мы заслужили даже больше, чем немного, — отвечает Лань Чжань.       Возможно, это действительно то, что им нужно.       — Тогда, наверное, нам понадобятся чаши?       — Мн… И так нормально.       Он так уже пил.       Лань Хуань приподнимает в удивлении брови, и Лань Чжань понимает, что только что прямо предложил брату пить с ним из одного сосуда.       И пусть… Они ведь могут касаться губами горлышка с разных сторон, а могут и вовсе не… Или да… Какая разница?       — Значит, не нужны? — замечая его замешательство, уточняет старший брат. Он чуть склоняет в сомнении голову набок, и его волосы — черным шелком по белому — стекают по обтянутому тончайшей тканью плечу. Ворот его одежд тоже запахнут неплотно, и в вырезе виден уже бледнеющий след от чужого пылкого поцелуя, а на челе, как и у Лань Чжаня, сейчас нет ленты. Конечно же… ночь ведь… — Ванцзи, выдохни. Если мой вид смущает тебя, я могу пойти одеться.       — Все нормально, не нужно никуда уходить, — повторяется он. — Я просто задумался над тем, что у старшего брата, оказывается…       «нежная кожа»       — … тоже есть тяга к вину.       «К тебе, — ожидает услышать Лань Чжань эхо своих снов, — это тяга к тебе, А-Чжань».       Но старший брат молчит. Лишь его глаза говорят.       Лань Чжань еще не сделал ни глотка, даже бутыль не раскупорил, а течение мысли уже несет его не туда. Наверняка всему виной хмельное дыхание А-Ина — оно могло бы опьянить и небожителя! — и те глупости, что он сказал тогда, на холме… О чувствах, о том, как они втроем однажды совершат поклоны…       Лань Чжань открывает вино и закрывает веки. Когда первый медленный глоток обжигает пряностями язык и горло, он вспоминает холодный источник, отзывчивый, влажный рот А-Ина, его сильные ноги, овивающие тесно, руки, обнимающие крепко, и жар его плоти… а потом — совсем немного, из любопытства — он представляет на его месте другого брата…       Лань Чжань мотает головой, словно пытаясь вытряхнуть из нее неправильный и непомерно обольстительный образ, и запивает возникшее чувство жажды сразу тремя глотками.       Тихого «А-Чжань» сквозь тишину почти не разобрать. Как и невесомого, мимолетного прикосновения к пальцам, когда Лань Хуань забирает бутыль. Как и смутного, тянущего, предвкушающего чувства в груди и в паху.       Они пьют по очереди, не заботясь о том, куда прикладываются губами, и пьянеют слишком быстро и явно. У обоих начинают гореть щеки и уши, у обоих движения становятся все более неуклюжими: их пальцы сталкиваются все ощутимее, задерживаются в переплетенном положении все дольше, и сосуд каждый раз грозится выскользнуть, но они так и не решаются поставить его на стол, чтобы не разрушить стуком удивительной, уютно-неловкой атмосферы. Однако, когда на дне уже не плещется ни капли, у них больше не остается поводов ни для прикосновений, ни для затянувшегося на бесконечные минуты молчания.       — А-Ин ведь правду сказал? — тихо и неуверенно начинает Лань Чжань, решившись его прервать. — Ты хочешь… со мной… как с ним?       Слова складываются в вопрос несуразно, но это единственное, что он может выдавить, не смея обозначить своего отчасти благосклонного отношения. Вдруг все и правда — глупости, а он уже поспешил надумать себе всякого и за пару дней даже успел немного свыкнуться с мыслью, что бесконечно добрый брат не заслуживает отказа. Что с ним может быть даже хорошо.       — Я люблю тебя, А-Чжань, — а брат отвечает прямо, но тоже немногословно. — И хочу стать ближе тебе, если позволишь.       Им обоим все-таки недостаточно даже той смелости, которую дарит опьянение, чтобы подступиться друг к другу. Однако старший брат все же искренне открывает Лань Чжаню свое сердце, и он не имеет права и не желает больше ранить его. Он и так слишком долго был холоден и жесток с теми, кто в нем души не чаял.       — Я постараюсь стать достойным такого отношения, — бормочет он, — и со временем ответить брату взаимностью.       Лань Хуань ломко улыбается и шепчет:       — Хорошо, я подожду, пока это время не настанет.       Кажется, старший брат немного не так понимает… Ждать вовсе не обязательно…       — Пф-ф-фу, больше не могу. Что значит «подожду»? Ну хоть бы поцеловались уже разок!       На постели начинает ворочаться и шумно пыхтеть Лань Ин. Кое-как сбив в сторону покрывало и справившись с завязками, он скидывает с себя нижнюю рубаху на пол, стянув ленту, засовывает ее под подушку и, устроившись на животе, убирает набок свою буйную всклокоченную гриву. На его шее остаются несколько прилипших мокрых завитков, и ниже уже вполне развитая, но гибкая спина тоже влажно поблескивает. Лань Чжань тяжело сглатывает и ненароком сминает попавшуюся под руку обложку похабного сборника, а Лань Хуань хмыкает.       — Смотрю, кое-кому уже надоело притворяться мертвецки спящим.       — Не то слово! Водички бы, — стонет Лань Ин и приподнимается на локтях, прогибаясь еще соблазнительнее в пояснице. Лань Чжань поспешно встает, чтобы побороть с новой силой нахлынувшее волнение, занять чем-то руки да куда-то деть глаза. Он приносит «страждущему» небольшой кувшин с чистой, прохладной водой и смоченную ткань, чтобы тот попил и обтер лицо. — О, благодарствую, а то умираю, как душно и тошно… Между прочим, от вашей томительной нерешительности тошно. Я пока тут неподвижно лежал, затаив дыхание, как мышь под кошачьей лапой, совсем извелся и взопрел. Думал, вы раскрепоститесь после выпивки, вдохновитесь картинками, начнете обниматься или даже целоваться, а я потом как-нибудь невзначай к вам присоединюсь. Но вы отчего-то опять тянете… Вот мы с Чэн-Чэном после пары чаш быстренько все уладили: чуть помяли друг друга и поваляли по полу, немного разломали мебель в одном заведении и сразу сблизились так, что теперь не оторвать.       — В каком это смысле вы сблизились с ним? — дергается Лань Чжань.       — В смысле подружились мы, Чжань-Чжань! — почти оскорбленно восклицает А-Ин, усаживаясь и с нетерпением протягивая руки к вожделенной воде. — Мы теперь хорошие приятели!       — И все?       — И все, не выдумывай ничего лишнего. Пусть ты и считаешь меня легкомысленным, но люблю я только своих драгоценных братиков и никого другого своими прелестями облагодетельствовать не собираюсь.       Он ненадолго замолкает, чтобы взахлеб утолить жажду, осушает кувшин практически до дна и выплескивает остатки себе прямо на запрокинутое лицо, а после — кое-как обтирает его, позволяя некоторым каплям беспрепятственно стекать по коже ниже и ниже, пока те не впитаются в пояс исподних штанов, и наконец откидывается на постели самым фривольным образом. Его намокшие прядки волнами обрамляют открытый лоб, а Лань Чжань не знает, как вернуть душу на место после того, как А-Ин за считанные мгновения возбудил его еще сильнее своей наготой, смутил бесстыдными предположениями о них со старшим братом, вынудил взревновать к наследнику Цзян и окончательно вышиб воздух из легких беглым признанием в чувствах. И «прелестями»…       Он беспомощно оглядывается на Лань Хуаня. А тот даже виду не подает, что взволнован, однако блеск глаз все же прячет под густой тенью от ресниц.       — Чэн-Чэн — это тот молодой господин Цзян, который тебя насилу терпит? — как бы невзначай интересуется старший брат, ловко уводя разговор в другую сторону. — И как же вы дружите? Только деретесь и пьете?       — Ай, как грубо, братец Хуань! Нет, не только. У нас было еще множество развлечений, помимо драк и выпивки. Ты даже представить не можешь, до чего веселые забавы у юньмэнцев!       Лань Чжань подозревает, что никаких особых забав в Юньмэне нет, просто молодой господин Цзян в силу горячего нрава соглашался на любой вызов сумасбродного Лань Ина и сам старался не уступать в ответных выдумках.       — Ну так расскажи нам, как же там веселятся юньмэнцы, — предлагает Лань Хуань.       — Да что толку рассказывать? — отмахивается Лань Ин. — Тут надо брать и делать. Сейчас-сейчас, только круги перед глазами пройдут, и вместе что-нибудь попробуем. Например, можем из наших окон на мечах полететь наперегонки через все точки патрулирования Облачных Глубин, да так, чтобы ни один страж не заметил. А? Как вам?       — Мы сломаем шеи в нашем состоянии. Или все-таки попадемся стражам и получим палок, — охлаждает его пыл Лань Чжань, хотя чувствует, что был бы не прочь совершить подобное безумие, лишь бы самому слегка остудить голову и сбросить напряжение.       — Неужели три прославленных нефрита из ордена Лань не справятся с таким пустяком? — поддевает Лань Ин. — Даже Чэн-Чэн не попался, хоть и проиграл мне. Нет, не хотите? Ну ладно, тогда давайте устроим переполох среди приглашенных учеников. Наложим на всех заклятье молчания и запустим в их комнаты фальшивых духов, которых мы используем для соревнований по стрельбе. Они не сразу спросонья смекнут, что духи неопасны, и будут бегать от них, думая, что раз те украли их голоса, значит, могут украсть и духовные силы. Можем побегать с ними и подурачиться. Выйдет даже не очень шумно, ведь кричать от страха под заклинанием молчания никто не сможет, хах!       — В такие моменты мне хочется, чтобы ты, братец, был не из ордена Лань и не умел снимать заклинание молчания, — сокрушенно вздыхает Лань Хуань.       — М-м, желаешь, чтобы я помолчал? Так заставь поцелуем, — возвращается к истокам разговора Лань Ин и лукаво улыбается.       — И ничего, что А-Чжань смотрит?       — И он пусть поцелует.       — Невозможный…       И тут Лань Чжань полностью согласен. Невозможный. Невероятный. И до сих пор практически раздетый!       — Но сначала… — мельком облизывая губы, провоцирует А-Ин, — все-таки поцелуетесь вы, иначе я никому не дамся и снова пойду подбивать Чэн-Чэна на какую-нибудь веселую затею… Ну же, хотя бы один легонький чмок!       Лань Чжань делает глубокий вдох, судорожно сжимая кулаки…       — А-Ин, не торопи А-Чжаня…       … и перебивает замечание старшего брата:       — А-Хуань…       Тот вскидывает на него изумленный взгляд и беззвучно повторяет свое имя, словно переспрашивая, не ослышался ли.       Нет, не ослышался. Просто младший братец все же умудряется довести Лань Чжаня до предела своими ужимками и одурманить сильнее вина: до покалывания на губах и жара в груди, до тумана в голове и марева перед глазами, до того состояния, когда лишь гулкий удар сердца отделяет момент зарождения помысла от действия.       — А-Хуань, — повторяет он, делая шаг по направлению к неподвижно застывшему за столом брату, и наклоняется к его лицу, чтобы мягко вобрать ртом ответное растерянное «А-Чжань».       Один поцелуй — таково было требование Ина? А если не один? Если он поцелует столько раз, сколько позволят, какая тогда награда будет ему дарована? Однако вскоре, когда Лань Хуань порывисто отвечает на ласку, Лань Чжань понимает, что этот отклик — уже сам по себе бесценная награда. Рот старшего брата такой отзывчивый и чувственный, такой жадный в своем желании выпить все до капли: и нежность, и жесткость, и все, что даст ему возлюбленный, и все, что захочет взять сам. Он обхватывает затылок Лань Чжаня и зарывается пальцами в волосы, чуть откидывается назад и принимает еще глубже его язык. Он поет тихими стонами в поцелуй так сладкоголосо, что последние барьеры выдержки трещат по швам.       — Кхм! — со всей «деликатностью и терпением» одергивает их Лань Ин. — Братцы, и на мою долю хоть немного ласк оставьте! Чтобы не вышло, как с «Улыбкой Императора»…