Альтернативные финалы

Щелкает затвор, но Сфинкс бесстрашно шагает вперед. Он смотрит в знакомые, что там — родные — оранжевые глаза. — Стой! — повторяет незнакомец с глазами и голосом Волка. В другом каком-то мире Сфинкс мог бы сорвать чужие погоны и швырнуть в траву между ними. Но тут у Сфинкса нет погон, хотя у Волка есть пистолет. Волк держит его на вытянутых руках, и Сфинкс знает - он выстрелит. И не вспомнит. — Привет, Вампир, — говорит Сфинкс, так тихо, что не заглушает шороха жухлой травы под своей ногой. Здесь у Сфинкса есть руки, а у Волка — жизнь. И это так много, что Сфинкс готов, чтобы остановилось его сердце. Это не вышло просто или быстро. Сфинкс и не думал, что, соглашаясь со Слепым, он найдет Волка. Просто выбора не было? Сфинкс жил здесь, слушал Слепого и в общем-то не наделся. Уже ни на что особенно не надеялся. Он так и не понял, зачем Слепой так хотел, чтобы он ушел с ним: их когда-то нерушимая дружба не выдержала того толчка в спину. Слепой замечал, но, кажется не жалел. Так по местному времени прошло два года. А потом стали ходить эти слухи. На Изнанке не особенно было место для Робина Гуда, но все же и тут нашелся вольный стрелок. Кто-то распугивал Серолицых, разок даже подстрелил мудака, который ловил девчонок в подлеске. На Изнанке не было правил, а те, что были касались права сильного на слабого, так что… Однажды Слепой рассказал, что видел труп «стальнозубого». Сфинкс испытал странное облегчение, время не лечило, оно стирало, размывало, но не все. Сфинкс помнил и теперь, даже почти обрадовался, тихо, спокойно, словно из-под воды. Он и не подумал, что это Слепой для него. Слепой слишком беспокоился сместить некое равновесие. Сфинкс и из книг знал: борцы за равновесие по жизни просто не Робин Гуды. — А доберманы? — спросил Сфинкс зачем-то, впрочем, понятно зачем. — Исчезли. Клетки были пустыми. Сфинкс многозначительно покивал. В другой раз он встретил Крысу: такую знакомую и совсем другую. С волосами, стянутыми в тугой хвост, и без зеркал. С Крысой они обычно не говорили, только менялись сигаретами. Но она дала ему вдруг не свою, а чужую — вишневую. — Что за роскошь? — не удержался Сфинкс. Крыса пожала плечами, ответила: — Поменялась… И Сфинкс подумал, что Крыса никогда не стала бы меняться с чужим, с не Домовским. Вопреки их обычаю, она не промолчала, зато в стилистике Дома поведала Сфинксу сказку. О, собственно, Робин Гуде. Это был их единственный длинный разговор. Если можно считать таковым обмен тремя репликами, пусть одна из них и была очень длинной. Крыса говорила нарочито медленно, так, чтобы Сфинкс запомнил. И после он продолжал слышать ее голос, он перебирал эту сказку, с каждым разом вычленяя все новые детали. И оказался здесь. Заросший участок окружал совсем смешной проволочный забор, едва достигавший пояса Сфинкса, и, наверняка, не везде целый. Калитка не запиралась и протяжно скрипела. Дом едва был виден за деревьями, но блистал ярко-красной крышей. На Изнанке было очень мало яркого. Но крыша была. Как и человек в старом узорчатом свитере, со шрамом на губе. С седой челкой. И с пистолетом. Казалось, что он почти не изменился, лишь немного… возмужал? Волк не считал времени. Он знал - его целая бесконечность, только это не радовало. Его не радовало, казалось, вообще ничего. И тогда он забил на то, что было «до», и все-таки сосредоточился на «после». Он потерял все, что у него было, но… Поразительно не потерял сам себя. На том и держался. Правила игры были предельно просты, и Волк научился выигрывать. Вот только Изнаночная обыденность ничем его не привлекала, а спертый воздух захолустного городка, давил. И Волк вернулся… Ну, не в Лес, но в лес. В заросшую деревьями окраину. Этот дом не был его, но он стоял немного в отдалении от других, и однажды Волк просто забрался внутрь. Дом пах сыростью и лесом. Этот дом пах Домом, он был пуст, но не заброшен, и Волк поселился в нем. Какое-то время он еще беспокоился, что вернутся хозяева, а потом начал думать, что этот дом просто ждал его. Теперь Волк бы его не отдал. Волк медленно постепенно, плохо понимая, как это делать восстанавливал в доме жизнь. Для того выбирался в город. А в городе легко заводил полезные знакомства. Одним из лучших был торговец оружием. Лучшим оказалась девчонка. Острая и жесткая, немногословная, лишенная всяческих иллюзий, красивая и немного дикая. Она могла достать все, что угодно. Даже пособие по тому, как почистить старый водопровод. Волк вспомнил ее. Не сразу, но вспомнил. И понял, почему она вообще позволила ему с собой заговорить. Крыса — какое неподходящее прозвище. Но Волк не помнил, как ее звали раньше, а спрашивать было… Глупо. Волк медленно, постоянно читая руководство, менял подгнивший пол, латал исхудалую крышу, чинил дряхлую проводку — падал, ссаживал колени, обжигался об оголенные провода, разбивал пальцы — заклеивал царапины пластырем, игнорировал синяки и… учился стрелять. Ему было нужно. Чтобы защитить уже не только себя, но свой Дом. Пока еще не совсем живой и не совсем жилой, даже какой-то пустой. Но компаний Волк к себе не водил, если начинал скучать по людям, то ходил в бар. Только люди разочаровывали. Волк знал правила Изнанки и ненавидел их. Каждый вечер он стрелял по банкам на заднем дворе — Дом идеально подходил для этого. А Волк открыл в себе новый неожиданный талант, он не всегда попадал в яблочко, но с определенного момента больше не мазал. Подлесок вообще был стремным: Серолицие занимали его постепенно, словно хотели захватить Лес, хотя бы приблизится к нему. И подлесок был опасным — много чего всегда творится в тени. Волк не то, чтобы мнил себя борцом за справедливость. Он боролся за это место и за все, что его окружало. Ему не было жалко их. И не нужна была благодарность, не нужна была и банда. Он просто чуял беду, выходил из Дома, шел немного вперед ближе к городу, и стрелял. Иногда в спину. Если там были нормальные люди, они не знали, кого благодарить. Волк исчезал. Лихие дела всегда творятся в тени. Волк был волком, и за недолгий срок повидал уже не одну красную шапочку. В конце пути они все же попадали к своим бабушкам, дедушкам и прочим уебочным родственникам, которые вообще допустили, чтоб их дочери и внучки шлялись через этот подлесок. А этот день был обычный: котел работал через пень-колоду, в доме топило слабо — Волк экономил, просто одевался немного теплее. Он почувствовал приближение и вырубил свет в последнем окне — том, что выходило на задний двор. Дом поприветствовал чужака скрипом калитки и темными провалами окон, а потом Волк вышел ему на встречу, появился тенью из-за раскидистого перекореженного дерева у крыльца. С виду человек был безоружен, но Волк не испытывал иллюзий по поводу порядочности людей, поэтому все еще держал его на мушке. А потом гость заговорил, и голос его звучал так, словно он чудо увидел, и Волк должен был увидеть… Он чуть не спросил, почему вампир, а в следующую секунду понял. Антураж, конечно, располагал… И не понять было, шутит этот человек, или он просто сумасшедший и явился правда, по его мнению, к вампиру… Искать вечной жизни? Или смерти. Но слово отбивало внутри барабанное жесткое соло, щемящее, такое, что перехватывало дыхание, и Волк просто сместился к крыльцу, щелкнул выключателем — над ними зажегся фанарь, тусклый, немытый, но трогательный, теплый. И Волк увидел глаза, большие и зеленые, что та листва вокруг. Долговязый, светловолосый парень с зелеными глазами смотрел не в дуло пистолета, а в его, Волково, лицо, и странная очень знакомая улыбка чуть дрожала на его губах. Волк опустил руки и странно хрипло спросил: — Зачем ты пришел? Жить надоело? Пустой рукой нащупал мятую пачку сигарет в кармане, нужно было покурить. В новых знакомствах это часто решало все. Многое можно было понять, просто перекурив с кем-то чуть меньше пяти минут. Волк испытал странное желание, предложить незванному и, достав пачку, молча протянул ее ему. — У меня есть, — ответил гость и достал точно такую-же, как у Волка. Волк сглотнул. Крыса никогда не менялась сигаретами с чужими. Никогда. А этому отдала несколько. У чужака было чертовски красивое лицо. И волосы, отросшие, светлые, на солнце они бы играли. И руки… Сильные руки и размах плеч. А еще нетерпение. В нем было столько… Нетерпения, предвкушения? Надежды, блядь? Веры… Что это бросалось в глаза. Волк понял, что забывает дышать, а еще что-то билось в сознании, такое живое, такое похожее на сейчас. Драные джинсы, рубашка, струящаяся по его плечам, поверх майки, не вдетая почему-то в рукава… Темнота, блеклый и теплый свет фонаря под крышей. Крыша. Волк раскуривает и отдает другу… С трудом добытые Крысой сигареты, редкие, дорогие — на вес золота. Вишневый дым вылетает из его рта. Чьего? Они соприкасаются коленями. Дым сладкий, Волк не столько курит сам, сколько ловит ртом его сладкое дыхание. Волк не помнит, но его бьет дрожь, со стороны ее не видно, со стороны он ухмыляется. Лето — это маленькая жизнь. Можно было бы спросить: «Кто ты?» Но Волк знает, что вспомнит сам. А если не вспомнит, то узнает заново. Потому что пусть это безумно глупо и неосторожно, но ему ужасно хочется позвать знакомца в Дом. Волк засовывает пистолет в кобуру под свитером. Ему нравится смотреть на этого человека, нравится словно все, что выражает его такое живое, такое подвижное лицо. Волк и не думал, что такие бывают. Дым почти стоит в замершем воздухе, сплетаясь, окружая их обоих — объединяя, рождая понимание или просто воскрешая его в памяти? Волку вдруг кажется, что между ними существует связь. Огромная, больше и значительнее любой цепи. Он не сомневается уже — слишком хорошо молчать вдвоем с его новым… другом? — Пойдем, — говорит Волк полушепотом. — Входи, путник, я покажу тебе свой терем… — заканчивает он драматично-весело, распахивая дверь широким жестом. Хотя так и не узнал имени этого странного парня.