opposites attract

— Хочу, чтоб он сплюнул мне в рот. По иронии, комментарий Джисона заставил Хёнджина выплюнуть свой напиток — какое-то адовое сочетание пойла из соседнего магазинчика за углом и рандомной теплой содовой, которая была оставлена в качестве извинения от общины. Ночь только начала перетекать в раннее утро, и первым звоночком, первым проявлением истинной природы таких вечеринок послужило полное истребление хорошего алкоголя еще час назад. По крайней мере, все они были изрядно пьяны, чтобы игнорировать вкус. Хёнджин? Может, и не слишком. Он заходится в приступе кашля в свой стаканчик, зубами хлопая о пластик, прочищая дыхательные пути. Конечно, это же Хёнджин, любящий выделываться, вошедший в роль задыхающегося при смерти человека, пока Сынмин хлопал его по рукам от смущения, своим видом я-не-знаю-кто-это-такой показывая всем, кто косился в их сторону. Увлечённому своими похабными мыслишками Джисону удавалось игнорировать это, испуская задумчивый вздох перед тем, как продолжить: — Он чертовски горяч. Типа, мне больно смотреть на него. Тот самый типаж горячих людей, что ты, как бы, писаешься от восторга, врубаете? Это несправедливо, чел. Че он вообще забыл на такой вечеринке, как эта? Феликс ёрзает рядом с Джисоном на диване, приземляя подбородок на его плечо с понимающим хмыканьем. Ну, блять, и этот туда же. — Мхм, — пробормотал он, — Я, в общем, стараюсь не смотреть в ту сторону, потому что чем больше я смотрю на него, тем явнее я могу физически ощущать, как поднимаются мои стандарты. Несмотря на то, что он буквально только что уведомил об этом, его пьяный взгляд проследовал за джисоновым, остановившись на Супер Горячем Парне, стоящим по ту сторону комнаты, как будто тот был загипнотизирован одним лишь упоминанием о нём. Свой пустой взгляд Минхо находит блуждающим, прежде чем тот решает остановиться, но черт возьми, он действительно не может не игнорировать парня, прислонившегося к кухонному островку. Минхо не виноват в том, что его чересчур легко найти. Чан. Скорее всего, он выделялся, потому что был одет во все черное и был единственным человеком, который осознанно выбрал это в мучительно влажную погоду. Черт, может, он привык одеваться так в Австралии до того, как переехал, и все еще адаптируется. Парень выглядел будто поглотил солнце: его кожа была поцелована им, даже от его обесцвеченных волос исходил вайб кого-то, кто пах солнцезащитным кремом и морским воздухом. Минхо смутно помнил, что он переехал сюда год назад, поскольку его австралийский друг — ну, тот, у которого остановилось сердце, и он практически залил слюной плечо Джисона, — не переставал упоминать это. Начиная с того момента, Минхо никак не мог ретироваться от мыслей о нем, от него самого и его присутствия. Каждая живая душа в его маленькой разношерстной группке (кроме него самого), в той или иной степени, втрескалась в него, а многочисленные шоты, принятые ими ранее, никак не помогали. Чан неожиданно улыбнулся своему собеседнику. Обычно тусклый свет оставлял такие вещи незамеченными, но его зубы такие белоснежные, что буквально светились, и он провел розоватым кончиком языка по кромке зубов перед тем, как закусить нижнюю губу. Еб твою налево, он что, только что зачесал рукой свои отросшие блондинистые кудри? — Я, блять, клянусь, я сейчас нахуй загавкаю, — объявил Джисон рассеянно. — Ого, — одновременно с ним прошептал Феликс. Смешок, выпущенный Минхо себе под нос, сочетался со знаменитым закатыванием глаз. Прошедший сквозь стиснутые зубы звук вышел больше похожим на уставшее шипение. Справедливости ради, Чан действительно выглядел как типаж Феликса... Если его «типаж» это как тот парень в эдите из рекомендаций Тик-Тока, на которого дрочил он (Минхо просто не посчастливилось застукать его таким) и быстро нажимал на розово-красную кнопку сердца с такой скоростью, что Минхо не мог не задаться вопросом, как его большой палец еще не схватился судорогами. А еще это происходило в тот период, когда Феликс начал придумывать хорни сценарии в голове по отношению к любому, более-менее подходящему объекту, учитывая, что никто кроме Хёнджина-то и не соглашался на эти невинно-слегка-развратные-в-каком-то-смысле-бессмысленные сессии лобзания. Минхо откинулся назад, на подушки, с угрюмым видом, опуская свой безалкогольный напиток между бёдер. Возможно, Джисон был прав — это несправедливо. Несправедливо, что Минхо приходилось проходить через это. Был ли Чан привлекательным? Несомненно. Был ли он в хорошей форме, весь из себя такой типичный говнюк, что остальным аж плакать хотелось? Ну, Минхо предполагал. И это было все, пожалуй. Обычный. Не было ничего особенного или уникального, или ужасно стоящего такого внимания, которое уделяли ему Джисон с Феликсом — как будто они на локтях ползли через ебучую пустыню несколько дней, а Чан был ледяной бутылкой артезианской воды по завышенной цене. Он был приятным с его невероятной улыбкой, стоящей ежегодной премии, и, скорее всего, он был до невозможного нежным в постели. Но тут Чан слегка запрокидывает голову, допивая остатки. Он продолжал поддерживать зрительный контакт с его дружком, облокотившись, почти лежа, на столешницу, а Минхо уже ожидает восторженные вздохи от сидящего рядом Сперматоксикозного Дуо задолго до того, как это вообще произошло. — Ладно, подождите, — сглатывает Джисон, — Забудьте про плевок в мой рот, я нуждаюсь в том, чтобы он наступил на меня, или типа, отшлепал. Он может ударить меня, если только захочет. Как думаете, ему нравится быть грубым? Помогите. По ту сторону от Минхо густые накрашенные брови Хёнджина исказились в недовольстве. — Аэ, ты издеваешься? — он вздохнул, — Он не из тех, кто будет плевать в чей-то рот. Я как-то случайно столкнулся с ним после лекции в коридоре, по моей вине, так как я вообще не смотрел по сторонам, но это он извинялся передо мной. Тип, он выглядел жутко виноватым, с грустной мордашкой и все дела. Пацан и мухи не обидит, даже если ты ему и заплатишь. Из всех людей, с кем мог бы согласиться Минхо, он не ожидал выделить Хёнджина. Их дружба основывалась на передразниваниях Хёнджина и последующих просьбах Минхо съесть ближайший острый предмет, но эй, он на полном серьёзе согласен с логикой Хёнджина в данном случае. Так-то, Хёнджин звучал довольно уверенно в своих заявлениях, что этого было достаточно, чтобы вдохновить Минхо на озвучивание своих собственных мыслей: — Готов поспорить, что он плачет, когда кончает, — добавил немного мрачно Минхо, все еще уставившись на него неморгающим взглядом с бессмысленным ядом в глазах. Хёнджин повернулся к нему с осуждающе поднятыми бровями. Вот тебе и союзник. — Неа, скорее всего, он благодарит в пре... Стоять, с чего ты вообще это взял? — Да Минхо просто ёрничает, так как знает, что Чан не захочет его, — заявил Сынмин с излишней уверенностью, как будто мог понимать, как устроены мысли Минхо. Он продолжал потирать нижнюю часть спины Хёнджина, несмотря на его раздражающее поведение, размахивая напитком в другой руке, как будто он просто упомянул очевидные факты, и ничего больше. Минхо молится, чтобы следующим, кто подавится, был он. К тому же, нет особой необходимости упоминать этого, но он действительно чертовски неправ. Чан абсолютно точно захочет трахнуть Минхо. Он просто чрезвычайно ебабельный, вот так вот. Секунды шли, и кажется, что глупое предположение Сынмина проникает в мысли Минхо и прописывается там на постоянку, как какое-то эхо, которое высечено на его черепе, становящееся единственным, что он может слышать. Это всего лишь неправда. Минхо даже не хочет Чана, но сейчас он смотрит на его ебучую идеальную улыбку и он знает, как легко заставить улыбаться того еще сильнее, и он прекрасно представляет, как вынуждает его смотреть на Минхо этим полуприкрытым взглядом, и заставляет его хотеть затащить Минхо наверх за руку, потому что у Ли абсолютно точно была власть и... — О, прекрасно, — Джисон наконец-то отрывает благоговейный взгляд от Чана, чтобы перевести встревоженный на Минхо, наблюдая, как его лучший друг оставался опасно тихим, а глаза загорелись соревнующимся блеском. Минхо стиснул зубы в направлении беззаботного Чана, когда Джисон продолжил, — Теперь Минхо сделает все, чтобы Чан захотел его, и докажет тебе обратное. Это честная попытка Минхо начать слышать других с тех пор, как его мир молча начал выстраивать решимость, но слова Хёнджина словно веер для огня с каждым насмешливым слогом. Всё началось с недоверчивого писка. — Че... Серьёзно!? Сони, — он говорил так, как будто Минхо не сидел прямо рядом с ним, — Минхо не будет пытаться. Они полные противоположности, это во-первых, и, типа, тот был от него не в восторге с самого первого дня, как увидел его. Уверен, единственное, что их объединяет, так это старость. Опять же, к сожалению, Хёнджин не особо ошибался. Минхо не мог представить людей более непохожими друг на друга, чем Чан и он сам. Его смертельно острый взгляд снова скользнул по улыбке. Чан был очень дружелюбным, социальным и готовым пойти на контакт с любым обратившимся к нему, как будто тот, кто сотворил его, взглянул на склянку «щенячье поведение» и решил высыпать все до единой крупицы. Чан нравился каждому, кто его встречал, и наоборот, — каждый встречный ему нравился. Он такой простой и в таких хороших отношениях чуть ли не c каждой кучкой фриков или бандой в кампусе, что Минхо даже не может предположить, к кому именно он принадлежит, если вообще принадлежал. Стало очевидно, что они из двух отделенных друг от друга миров, когда компания Минхо впервые встретила Чана на спортплощадке, играющего в мяч с другом, который так же был подкачан и с такой же радостью щеголял в футболке без рукавов. Кто-то, идущий с ними между парами в тот день, заметил, как Чан безостановочно наворачивал круги, при этом не потея. Минхо с трудом игнорировал восхищение, с которым Джисон вклинился со своим: «Ты счастливчик, если смог заставить Минхо физически активничать хотя бы на один процент. Его все время выбирали к себе в команду на вышибалы последним, когда мы были детьми, не потому что он не был сильным, а потому что он сбегал на скамейки запасных каждый раз, когда кто-то предпринимал попытки заставить его приложить усилия». — А так, он всего-навсего противоположность Чану, — подытожил Хёнджин. Самым нелепым из этого может быть только факт того, что не только личности Чана и Минхо были различными, но и внешность тоже. Поцелованность солнцем против бледности, подтянутость против худобы, прямые темно-шоколадные волосы Минхо против блондинистых пляжных локонов Чана. Угловатый взгляд и острые очертания против широко распахнутых, веселых глаз и мягких изгибов. Да блять, они даже одевались, как будто, с разных концов магазина: у Минхо был определенный стиль чего-то мешковатого и/или светлого, в то время как Чан, похоже, никогда не надевал ничего, кроме черного и облегающего по фигуре, оголяя столько кожи, сколько мог, когда не мучал себя худи и шапочками в такую жару. Это были клишированные кот и пёс. Жара и холод. Кислота и сладость. Хёнджин был прав насчет факторов, сдерживающих Минхо. Вся его аура была построена на самоуверенности, граничащей с чем-то дерзким, достаточно сексуальной, чтобы держать её в дальнем углу разума, но достаточно сдержанной, чтобы относиться к этому, как к игре: просто танцевать и флиртовать, идя на крайние меры, пока не заполучить того, кто действительно заслуживает его. Минхо не гонится и, определенно, не подходит к людям, умоляя выебать его на сраной вечеринке братства — точно не к таким, как Чан. Особенно, не к таким, как Чан. Но в то же время, Джисон тоже был прав, Минхо понял это, зубами цепляясь за стаканчик. Он был конкурентоспособным, и, по всей видимости, есть хотя бы один человек в его окружении, верящий, что должен быть хоть кто-то, кто не захочет его трахать. Как будто эта идея пугала Минхо, черт, если уж на то пошло, она привлекла его даже больше. Это не было каким-то приглашением, это был настоящий вызов. Наконец-то, отдельные части мозга Минхо начинали работать. Он взглянул на Чана впервые за этот вечер в положительном свете, видя возможность в этих глазах-полумесяцах и стойкую гарантию на некое веселье в этих загорелых плечах и жилистых руках. Боже, было бы весело его уничтожить. — Я смогу заставить его плакать, — пообещал Минхо с намеком на снисходительность, как будто он объяснял что-то обыденное, знакомое всем. Осушив остатки в стакане за один глоток, шумно сглатывая, он поднялся со своего места, словно пламя алкоголя ощущалось электричеством, пульсируя по венам. — Эй, придурок, — сквозь неожиданную завесу в его мозгах, слышится оклик Сынмина, — Ты даже не знаешь, нравятся ли ему мужчины. — Как раз и собираюсь это выяснить, — огрызнулся Минхо, одаривая его резким взглядом через плечо. Затем его темные глаза цепляются за напиток Сынмина, — Собираешься допивать? — рассеянно спросил он. До того, как Сынмин успел хоть что-то ответить, Минхо выхватывает стакан из его рук и, опрокидывая в себя содержимое, швыряет пустой пластик обратно тому в руки и разворачивается, чтобы войти в толпу, — Спасибо. — Мудак, — он слышит бубнеж за спиной от Сынмина. Пьяные хихиканья Хёнджина дополняют их, и ничего более не слышно, поскольку Джисон и Феликс надели свои метафорические бинокли, чтобы понаблюдать за разворачивающейся в полной тишине сценой. Им повезло, потому что Минхо знал, как устраивать шоу. Несмотря на низкое качество выбранного алкоголя, пятна, каким-то образом оказавшиеся на каждом диване (а некоторые даже и на потолке, какого хрена?), и в целом слабую энергетику, которая присутствовала на каждой вечеринке, устраиваемой дружками-наркоманами Джисона, признаться, музыкальный вкус у них был хорош. Песня сменилась на что-то хриплое и басовое, чувственное, ритм идеально синхронизировался с его костями, так что его тело растворялось в естественной импровизации, как будто он был создан для этого. Это была одна из тех вещей, из всего списка причин, почему Минхо был в себе уверен — он знал свое тело. После часовых практик перед зеркалом, он знал, как он может крутить бедрами, заставляя свое тело выглядеть бескостным, таким легким. Он растворяется вместе с головокружительными ритмами, ускользая от компании, как будто просто существуя, а не пробираясь на какую-то миссию. Красивый, подвыпивший и ужасно бесцельный. Расчетливый взгляд скользнул к Чану, все еще пребывающему на кухонном островке, и тот поймал его взгляд. Минхо удерживал его. Удерживал. Держал. Держал, продолжая дрейфовать в океане тел. Он хотел, чтобы Чан смотрел на него, но если он думает, что Минхо тот, кто первым разрывает зрительный контакт, притворяясь скромным и покорным? Удачи, блять. Это все состязание, — напоминает себе Минхо. Чан прекращает их переглядывания первым, переводя взгляд обратно на друга, с которым болтал, чтобы засмеяться в ответ, создавая впечатление, что он действительно слушал его. Это произошло слишком быстро, что большинство засомневались, смотрел ли на них Чан, или так получилось, что его глаза просканировали их, но Минхо знал. Эта чертовски обольстительная улыбка была далеко непредсказуема. Во всяком случае, Чан выглядел как осознанный человек. Минхо на мгновение задерживается в море танцующих тел, позволяя поту и согревающей смеси Эверкли с энергетиком пройтись по ноздрям, пока он не замечает этого друга, машущего Чану на прощание. Чан кивает в ответ, поворачиваясь в поисках какого-нибудь алкоголя, чтобы пополнить опустевший стакан. Видя повернутого к нему спиной Чана, Минхо ощущает себя хищником, как в документалках с канала о дикой природе. Его веки тяжелеют, а отголоски сознания намекают на чувство вины за то, что так легко воспринимает Чана, как добычу. Ни одного шага в его сторону абсолютно точно не слышно, спасибо сексуальной музыке и шуму вечеринки в целом, но каждое соприкосновение стопы с грязным линолеумом ощущается занозой в ушах Минхо. Он не нервничает. Он не будет нервничать. Это, вероятно, волнение, и все такое — последний секс заставил его тосковать по кому-то, кто заполнит память новым, во всяком случае, чем-то лучшим. Не думай об этом. Его глаза незаметно напрягаются, вспоминая, нос морщится в легком отвращении, прежде чем то неожиданно испаряется. К тому времени, как все возвращается под его контроль, Минхо расслабленно облокачивается на столешницу, а Чан роется в холодильнике, повернутый спиной к нему. Если Минхо напряжет слух, то сможет услышать, как Чан напевает себе под нос жизнерадостные мотивы, покачивая головой из стороны в сторону и пальцами отстукивая ритм по ручке. Минхо далеко зашел. Минхо может быть терпеливым. Блять, даже если и расчетливый взор Минхо на веселого Чана заставит его друзей смеяться. Он попытается не думать об этом. Все, на чем он сконцентрирован — это он сам, его дыхание, то как он выглядит. Не было особого отличия от выступления на сцене. Практика. Практика и вспоминание того, как он выглядел в зеркале, когда делал это. Он вдыхает, готовясь, удерживая взгляд на Чане, зная, зная, что это тот самый «какого хуя, Минхо, это пиздецки жутко» взгляд, который Хёнджин ненавидел всем сердцем: мощный, одержимый какой-то, «это слишком, даже для скорпиона» — как, однажды, сказал Феликс. Минхо не догадывался об этом, но когда Чан разворачивается и роняет проклятия с явным акцентом, — м-да, может быть, это и не были просто шутки в конце концов. Глаза Чана широко раскрылись от неожиданности, пока он не осознал, что к нему нагрянула компания, но они остались такими, когда до него дошло чья это была компания. Минхо с другой стороны кухонного стола прижимался животом к краю, наклонившись вперёд с немигающим взглядом, достаточно темным, чтобы затмить жужжащие флуоресцентной лампы над головой. Чан вздрогнул от неловкого стука закрывающегося холодильника, удерживая охлажденную водку в руке. Минхо же остается совершенно неподвижным. — Чан, да? — мурлычет он, укладывая подбородок на ладонь. Это отличный баланс, который у него есть, — звучит желанно, но не принуждает к флирту, непреднамеренно, в любом случае, взгляд проследует до груди, опущенной вперед, и ворота на рубашке, молча умоляющего расстегнуть еще несколько пуговиц. Чан не смотрит прямо туда, потому что он обходительный. Или ошеломленный. Или все сразу. — А, да, Бан Чан, — сглатывает собравшуюся слюну и подтверждает после. Минхо знает. Когда Чан перевелся сюда, сплетни вокруг горячего новенького были настолько распространены, что невольно запоминались его имя и курсы, как только люди упоминали его в первые несколько недель, но он не собирался оказывать Чану такой чести. Минхо никогда не заботился о том, чтобы узнать, поклонялись ли люди ему в ноги так же сильно, как они делали это лично, и он не знал никого, кто мог скрывать это, так что пришло время оставить его скромным и обоснованно намекнуть — что бы ни происходило, Минхо абсолютно равнодушен. Секунды спустя, и самообладание Чана вернулось к его лицу.   — Что же Ли Минхо может делать здесь? — шутит он, делая акцент на его имени. Очевидно, репутация не смогла скрыться от него.   Прекрасно.   — Хочешь выпить?   Я хочу показать моим друзьям, что ты, несомненно, хочешь выебать меня. — Чего? Твоего разбавленного «Серого гуся»? — усмехается Минхо, взглядом указывая на бутылку, которую Чан держал за горлышко, — Почти уверен, что парни, живущие здесь, «пополняют» их до тех пор, пока они в принципе не станут водой, и держат настоящие запасы где-то в секрете. Чан открывает крышку и нюхает для удостоверения, сужая глаза после третьего вдоха подряд. Взгляд, который он посылает обратно Минхо с улыбкой в глазах, пронизан недоверием. — Чувствую себя преданным, не буду врать, — улыбка сползает к бутылке, — Разве это не признак плохого этикета или что-то в этом роде? Минхо хочет свалить на наивность. Ущипнуть за щеку, пока не станет больно. — Этикет? На студенческой вечеринке? Милая затея, — несмотря на то, что его тон был несколько снисходительным, Чан не выглядит пристыженным или обиженным, или даже запуганным, как некоторые незнакомцы всегда были. Они просто глядят друг на друга снова, веселье никогда не покидает глаз Чана, и Минхо борется с пришедшим осознанием, почему он, буквально, притягивает людей. Минхо сжимает ладонь, пока ногти не впиваются в ладонь из-за этого, не потому что Чан улыбается ему сейчас. Он ставит бутылку на столешницу с тихим вздохом, смотря вниз на, спасибо углу обзора, тело Минхо. Тот отказывается поправить рубашку. — Кажется, ты прав, — легко сдается Чан, — Но это не объясняет, почему ты танцевал здесь. Отлично, так он наблюдательный. Одно очко всем стенерам Чана, е-ху. Если Чан признал, что он приметил Минхо, значит, что он заметил, как тот смотрел на него, и Минхо лучше выпьет залпом разбавленную водой водку, чем признает Чана своей единственной целью. — Что ты пил? — вместо этого интересуется Минхо, кивая на остатки в стакане Чана. Достаточно для небольшого глотка, собранного на язык. — Виски с колой, — отвечает он, — Мой друг ненавидит его, но я думаю... Минхо вынимает стакан из-под пальцев Чана где-то посреди пояснений. Любопытствуя, он подносит край к своим губам и поддерживает зрительный контакт с Чаном на протяжении всего этого времени, гадая, как хорошо он справится с тем, чтобы принять его игру. Подслащенный колой, виски с легкостью проходится по горлу. — Неплохо, — уведомляет Минхо неожиданно затихшего Чана. Ли аккуратно слизывает оставшееся с уголков рта, совершенно не подозревая, что он выпил напиток Чана, позволяя губам зацепиться за то место, где чановы были всего несколько минут назад. — Ага, — в конце концов мямлит Чан. В свою очередь, он так же хорош в зрительном контакте, как и Минхо. Вообще-то, он клянется, что его глаза мелькают в течение короткой микросекунды, — Неплохо. Чаново обесцвеченное гнездо волнистых волос отражается белым нимбом в дерьмовом кухонном свете сверху. Его пухлые губы нелепо розового цвета, настолько насыщенного, что Минхо обвинил бы его в фотошопе, если бы увидел на фото — но это не так. Он сейчас уставился на реального, живого человека. Его плечи такие широкие, что за ними едва виден холодильник. Каким-то образом, он все еще улыбается этой отвратительной улыбкой, которая, несомненно, разбила десятки сердец. Воздух сгущается от напряжения, а взгляд Минхо тяжелеет. Я могу ощущать, как мой член пульсирует в моем ебанном горле, — слышит он воображаемый голос Джисона, бессмысленно гуляющий в его голове, — Чан ахереть какой горячий, я не могу вынести этого. Выбери меня. Выбери меня. Выбери меня. — Мне бы партнера на танец, — признается Минхо, просто чтобы занять уши чем-то, помимо нарастающей мигрени возбуждения. То, как он говорит, это не какое-то предложение или приглашение, присутствие Чана даже не обсуждается, — Пошли. Он спиной отходит от стола, прежде чем Чан смог ответить, посылая ему содержательно-игривые взгляды, после чего разворачивается, входя в поток танцующих пьяных идиотов. Его разум начинает изолировать себя к пульсирующему ритму новой песни, позволяя ему подниматься от подошв обуви через вибрирующие половицы к напряженным бедрам. Вот так просто, и в одно мгновение все остальное перестает существовать. Нервы (а почему он вообще нервничает то?) кровоточат, и он не собирается ждать. Прошлое и будущее — концепты, оставленные им далеко позади, он просто существовал сейчас. Смутные намеки на травку проникли в его легкие, смешиваясь со сладостью и медицинскими нотками алкоголя. Бас скользил по его телу, словно касания давнего любовника. Взгляд опущен в пол, к ногам, он наблюдает, как его тело подчиняется музыке.   Только когда пара мартинсов входит в поле его зрения, он поднимает глаза и понимает, с настолько сжатой челюстью, что это чудо, что его зубы не раскрошились, что у него есть небольшое преимущество в росте над Чаном. Минхо удостоверяется, что он не выглядит удивленным его приходом. — Ты умеешь танцевать? — интересуется он с невинным наклоном головы, губы расплываются в ухмылке с приподнятыми уголками рта. Чан смело кладет руку на одно из бедер Минхо, но касания сами по себе мягкие. — Разумеется, — отзывается он игривым тоном, — Но, скорее всего, это не сравнится со студентом танцевального факультета. Подождите. Как он узнал на чем специализировался Минхо? Большинство людей знали Ли по имени, помимо прочих сплетен, но никому не было дела до того, что он специализируется на танцах. Он даже никому не говорил, просто потому что никто и не спрашивал. Блять, он даже не может вспомнить, чтобы незнакомец был рад сблизиться с ним. Глаза темнеют, руки Минхо скользят по шее Чана. — Будь паинькой и старайся держать планку тогда. Он не ожидал, что вторая рука опустится к другому бедру, хватка пальцев усилилась, или что выражение лица Чана останется таким же беззаботным, пока давление ниже пояса не усиливается до такой степени, что Минхо считает это практически невозможным для выдержки человека. — Я могу быть хорошеньким, — шепотом обещает Чан, глазами исследуя шикарную талию Минхо. Отлично, — внутренне смеется Минхо, намеренно делая движения трудными для повторения, — Докажи это. Его руки безвольно легли на заднюю часть шеи Чана, кожа бедер исходит жаром от сжимающихся рук Чана, и он танцует. По-настоящему танцует. Теряет самого себя. Единственное, чему он добровольно подчиняется, это песня, и это подтверждается с каждым  покачиванием тела, которое ведет ими. Большой палец играется с блондинистыми локонами на затылке Чана, и он совсем не желает взглянуть и увидеть его реакцию. Его глаза полусонно прикрыты, так что Чан практически превратился в размытую бесформенность тумана, вообще не спотыкающуюся или запинающуюся, доказывающую способность соответствовать Минхо. Быть паинькой, как он сказал, таким и был. Хм. Они сближались. Естественно, они сближались. Песни сменялись и, возможно, весь плейлист проигрался к тому времени, как их тела начали прижиматься друг к другу. Напиток Сынмина и последний Минхо нормально так вставили, заставляя ощущать мир, оставшимся позади, как тень того, что на самом деле произошло. Происходило. Блять, Минхо не соображает. Острый кончик носа скользит по твердой линии плеча Чана где-то там, а затем он словно щелкает телом, переворачиваясь, оказываясь прижатым спиной к груди Чана. Тот приспосабливается к неудобно комфортному присутствию Минхо, которого не ожидал. Руки снова находят его бёдра, а голова Ли опускается на знакомое крепкое плечо, его собственная ладонь поднимается, чтобы пальцы вплелись в выжженные, обесцвеченные волны. Повернувшись спиной к Чану, он предполагал, что это поможет ему сконцентрироваться на танце, так что нет необходимости говорить, что он почувствовал только усиливающееся разочарование на кончиках пальцев, когда понял, что человек за его спиной оказывает все большее влияние на него. Минхо прикрыл глаза, пока не начал видеть ничего, кроме смутных цветов тусклых лампочек над ним. Вся его шея была выставлена на обозрение, и это должно было стать ярким событием, но теплые вдохи впитываются в его яремную вену там, где Чан уткнулся носом за его ушком, ухмыляясь в волосы, когда следующий вздох Минхо выходит гораздо тяжелее. В качестве наказания, хватка Минхо в волосах Чана усиливается достаточно, чтобы вызвать шок, отдающийся болью в голове. Чан издает слабый, жалкий звук, который может слышать только Минхо.  Руки на его теле сжимаются, и с запозданием, но он осознает, что удивленный звук Чана был чертовым стоном. Ладно, может он все-таки и не был милой ванилькой. Минхо аккуратно ведет ногтями сквозь волосы Чана, молча предупреждая, что он потянет опять, если тот еще раз поощрит его потерю самообладания. Он поворачивает лицо еще ближе, позволяя глазам приоткрыться, чтобы наградить Чана полным вожделения взглядом. — Это не та реакция, которую я ожидал от хорошего мальчика, — дразнится Минхо, выдыхая. Он улавливает, как Чан посасывал нижнюю губу, закусив между зубами,  пока не услышал «хороший мальчик». — Ты играл нечестно, — оправдывается он с некой обидой в голосе. Секси.  — Никогда не обещал подобного, — отвечает Минхо. Как бы делая на этом акцент, он убеждается, что следующая волна его тела увеличивается, пока его задница не оказывается у промежности Чана. Последующий вздох от мужчины позади выходит шипением, все еще слишком вежливым, чтобы можно было воспользоваться преимуществом от неожиданно-обезоруживающего давления на его член, — Может, и тебе тоже не стоит. Неожиданное и громкое молчание сзади показывает, что Чан на самом деле принял это во внимание. Минхо достаточно терпеливый парень, холодный и расчетливый тип, но честно? Его либидо плещет через край. Именно поэтому он настаивает на том, чтобы его танцорское тело снова прижалось к Чану, подгоняя его умозаключения, позволяя отточенным движениям уговаривать изголодавшиеся руки, вызволяя еще больше звуков изо рта Чана, в то время, как его задница очерчивает полувставший член. — Минхо, — сквозь стиснутые зубы это звучит непристойно, Чан н-ный и точно непреднамеренный раз трется между обтянутых джинсами половин Минхо. Эти губы — искусанные настолько, что их цвет похож на тот, если бы он ел ярко-красные вишневые леденцы, — кружат в опасной близости с оголенной шеей Минхо, — Блять, Минхо.   Его руки все еще сжимаются в волосах Чана немного с враждебной осторожностью. — Скажи мне, чего ты хочешь. Контроль. Минхо ощущает покорность сквозь нуждающиеся пальцы Чана, как весь его облик говорит за него, как он жаждет, чтобы они, наконец, прижались друг к другу. У Минхо был полный контроль над самым востребованным парнем во всем кампусе. Над парнем, которого все видели как теплую улыбку, и невинную доброту, которую легко рассмешить, — твердым и хныкающим от каких-то танцев. Твердым для Минхо. Боже, он чувствует себя под кайфом. — Я хочу знать, чего ты хочешь, — бормочет, выдыхая в плечо Ли. Жар от его дыхания проникает через ткань рубашки, прямо под кожу. Он прилипчивый, голос слабый из-за него, но его хватка чертовски сильна, а его тело широкое, практически одни мускулы, и так греет спину Минхо, как если бы он лежал животом на песке. Солнечный свет и отчаянность просто умоляют, чтобы их разрушили. На мгновение Минхо вспоминает, что это он хотел соблазнить Чана, а никак не наоборот. Ему следовало бы больше об этом побеспокоиться, но он не хочет. Все, на чем он может сконцентрироваться — это как его нижняя часть реагирует, это пульсирующий вид возбуждения, граничащий с болью. Вот так просто он пришел от Я хочу доказать Сынмину, что ты хочешь оттрахать меня к Я хочу объездить твой член целиком и полностью, пока ты не наполнишь меня таким количеством спермы, что я смогу запомнить чувство, как она будет вытекать из меня в течение трех дней. Эта смесь из грубой необходимости и разгневанного недоверия, которая заставляет Минхо свободной рукой схватить чанову, направляя прямо к своей выпуклости, пульсирующей с большей жаждой, чем он того заслуживал. Дыхание Чана прерывается от такого откровения, что Минхо так же возбужден, если не сильнее, потому что его сексуальное желание было ненасытным и на каком-то бесчеловечном уровне жадности, которое когда-либо могли спровоцировать. Какого. Спрашивается. Хуя. Минхо все это больше не заботит. Он прижимает пальцы Чана своими, чтобы они еще больше очерчивали стояк, посылая ему тяжелый, невеселый взгляд. — Как думаешь, чего я хочу? — иронично выплевывает он. У его голоса сейчас та острота, которую может уловить только он сам, этот кусачий юмор, который в то же время и не смешной вовсе. — Куда-нибудь в более приватную обстановку, — Чан теперь сам очерчивает член Минхо, немного сдавливая. Ли не может сказать, отвечал он на его вопрос или умолял ступить на эту пьяно-возбужденную дорожку. Слышатся еще какие-то бормотания в шею Минхо, прежде чем действия, наконец-то, начинают говорить громче всяких слов, и Чан решает просто взять и сплести их пальцы, утащить его от буйства наркотиков, алкоголя и тел. Минхо оплакивает отсутствие Сынмина прямо сейчас. Удовлетворение от высунутого ему языка, в сопровождении Чана, может быть еще более приятным, чем божественный оргазм, который, как он знает, ожидает его в ближайшем будущем. Блять, Чан. Влажная ладошка держит его, а мартинсы глухо скрипят на коврированной лестнице. Он практически любовно сжимает ладонь Минхо, уводя его из зала, а сердце Ли не бьется чаще от такого крохотного жеста. Вовсе нет. Пульс бьёт по ушам, когда они находят свободную комнату и вваливаются в нее, как только Чан убеждается, что горизонт чист, и дверь нетерпеливо захлопывается. Минхо наваливается на дверь, ручка болезненно врезается в область копчика, но он не показывает этого. Он смотрит, смотрит и смотрит с вызовом, что еще больше подстегивает его на представление, когда Чан прижимается своей грудью к его, лица так близки, что Минхо может уловить виски с колой в каждом выдохе и вдохе. Может, это нетерпеливость или невыносимое напряжение заставляют жизнь саму по себе ощущаться натянутой проволокой, которая может порваться в любой момент, но Минхо чувствует, как Чан становится менее раскрепощенным, чем минутой ранее. Опять же, все, что не являлось непосредственно рукой на его члене или пальцами в заднице, грозилось быть расцененным как проблема. — Что такое? — Минхо суетливо и снисходительно задаёт вопрос, почти шипя, потому что быть дрянью и  уделять внимание были его главными языками любви, — Теперь застеснялся, когда мы остались наедине, Чанни? Это безусловно мило — то, как Чан опустил взгляд между их телами, словно подросток, пытающийся пригласить свою первую любовь на свидание. Это почти льстит, хотя Минхо и ожидал чего-то подобного, тепло расходится по его лицу, пока самодовольная улыбка нежно не приподнимает уголки губ. — Не нужно, — мягко просит он — мягко, по его мнению, по крайней мере, — Покажи, чего ты хочешь. Чан посылает ему довольно тяжелый взгляд, руками спускаясь ниже и блуждая, пока не находит выпуклые половинки Минхо и слегка сжимает их. Нежно, мягко... Значимо. У Минхо не было ничего из этого. Он снова тянет свою руку к чановой для наставления, понуждая уверенней сжимать его тело, впитывая колебания этих прекрасных рыцарских глаз по поводу столь неуместных и непристойных ухищрений в отношении одного из самых укромных мест Минхо. Всё хорошо, — хочется успокоить, но он умалчивает. Он отпускает, когда Чан сам начинает мять, и смотрит на него, будто говоря: «ну и разве это так трудно было?». — Знаешь, чего я хочу? — в конце концов шепчет Минхо, вскидывая бровь. Чан уже готов выдохнуть свой ответ, преданно уставившись. Минхо глазами спускается к носу, еще ниже, проходится по каждой маленькой детали и изгибам этих точеных самоистерзанных губ. Рука поднимается на каком-то автопилоте, что он не замечает этого даже до тех пор, пока она не попадает в поле зрения, до тех пор, а подушечка большого пальца не начинает собирать слюну на нижней губе Чана. Взгляд Минхо приковывается к этому представлению, никак иначе. Он проскальзывает пальцем мимо уголка рта, пока тот не увлажняется горячей слюной с мокрого языка, а его член постыдно дергается в нижнем белье. — Я хочу это. Чан лижет на пробу палец Минхо перед тем, как захватить подушечку зубами, посасывая её после. Поддерживая зрительный контакт. Мозг Минхо отключается. Все чувства поддались той опасной стороне, которая превращает в хищника и держится, пока не насытишься до конца. В паре с алкоголем его осторожность сошла на нет, но что самое важное: Чан. Избавиться. Использовать Чана, чтобы избавиться от этого. Благодаря инстинкту, он находит кровать, так как в настоящее время они оба слишком одержимы своими руками друг на друге, требуется около миллисекунды, чтобы щелкнуть выключателем. Лунный свет заливает комнату серо-синим, что делает плюшевые одеяла, визуально, еще мягче. Минхо подсознательно понимает это, и вот почему он не чувствует вины, давя ладонью на грудь Чана, толкая того на кровать с большей, чем хотелось бы, силой, той скрытой, которой все поражаются, когда узнают о ее существовании у Минхо. Чан дышит на силу, глядя на Ли с неким трепетом в глазах, когда он падает на простыни. Его волосы выглядят обманчиво платиновыми в лунном свете, его губы, влажные и розовые от слюны, приоткрыты в ожидании, грудь вздымается, отходя от шока. И сознание Минхо, наконец, возвращается в строй, чтобы закидать его множеством поэтических, липких прилагательных, о которых он предпочитает не то чтобы говорить, но и верить им. Он направляет его куда подальше, несмотря на то, что не может оторвать глаз от его лица и забыть его язык. Вдруг, неожиданно, Минхо на ум приходит идея. Чан отрывает взгляд только из-за звука ударяющегося об пол ремня Минхо, затем его обуви, которую нетерпеливо отбрасывают, затем джинсы и нижнее белье.   — Ты хочешь мою задницу, да? А мне хочется твой рот, — у Минхо прекрасно получается игнорировать то, как все внимание Чана перевелось на его истекающий член, который выглядывает через кольцо сухой руки, когда Ли делает пару облегчающих движений.  Трудно не увлечься видом ерзающего на простынях Чана. Если бы он не лежал на спине, то точно истек бы слюной. Его тело все еще неподвижно, когда Минхо начинает ползти на коленях по обе стороны от него, останавливаясь прямо над Чаном с бесстыдной ухмылкой на губах. Руки Минхо отпустили член, и тоненькая нить предэякулята соединилась с поясом на штанах Чана. Следующие слова Минхо прошептал обманчиво нежно: — Я знаю способ, при котором оба получим желаемое. Вот так Минхо оказался выходной ночью на ужасной вечеринке, в еще более дерьмовой комнате, пахнущей мускусом и сырой марихуаной, оперевшись тонкими пальцами, в качестве поддержки, на грудь Чана, пока седлал его лицо. — М-м, ты так хорошо делаешь это для меня, — Минхо вздыхает расслабленно, как будто его бедра не накатывают голодными волнами, гонясь за ощущением быстро лижущего языка Чана, — Как будто твой ротик действительно на что-то способен, Чанни. Чан стонет под ним так, словно это его влажно вылизывают горячим языком, практически трахая. Он так увлечен этим, прямо как и Минхо, сразу же оборачивая свои руки вокруг этих мощных бедер в момент, когда понимает, что парень сверху собирается сесть на его лицо. Захват из рук выходит страстным и немного травмирующим, ногти впиваются в кожу достаточно сильно, чтобы оставить небольшие розово-красные отметины по всей нижней части Минхо. Он все еще намерен быть очень громким, несмотря на то, что буквально погребен между половинами Минхо. Жалкие хныканья и скулеж, иногда и хриплые, низкие стоны, когда Ли решает продемонстрировать весь словарный запас со всякими непристойностями. Это был неплохой баланс, поскольку Минхо не был любителем постонать. Он наслаждался ощущением рта Чана с довольными вздохами и всем последующим дерьмом, запрокидывая голову назад и позволяя слетать с губ всему, начиная с «блять, как хорошо» до полного инструктирования Чана, как именно он хочет, чтобы его язык скользил, или о кольце из губ, окружающем его анус и втягивающим внутрь. На протяжении всего времени его грязные разговорчики совмещали в себе похвалу и грубость, вульгарные мерзости. «Ты всего лишь хорошенький маленький ротик, который заставит меня кончить, не так ли? Пиздец, ты такой жалкий» «И это вся твоя скорость?» «Быстрее, жестче, Чанни, блять, пожалуйста» «М-м, из тебя неплохая игрушка, заставишь меня скоро кончить?» Хриплое шипение. «Ебанный... Сделай так еще раз. Ага...» «О боже, малыш». Малыш. Он только что назвал Чана малышом. «Сейчас кончу, кончу, кончу»   Хватка вокруг его бедер усиливается, Чан скулит в него, часто дыша, так что Минхо может ощущать мягкие удары по его промежности. Он мельком глядит вниз и видит лишь лоб Чана и нимб из блондинистых волос, пока тот жадно втрахивает свой язык в него еще сильнее, словно этого не было достаточно, чтобы ему понравилось. Минхо снова берет сочащийся член в руку. Ему даже не нужно делать никаких движений, — он двигается вокруг рта Чана так отчаянно, что член сам по себе втрахивается в кулак. Он отбрасывает голову назад, разбрасываясь проклятиями, глаза зажмуриваются, а мокрые, лижущие звуки снизу становятся еще громче. Пульсирующий жар поднимается к поверхности, грозясь вылиться наружу.  Чан задушено мычит, напрягая мышцы языка для лучшего проникновения внутрь, а затем еще и резкое дыхание и вибрации повсюду, так чертовски хорошо. — ...нчаю, блять, кончаю, — охрипшим голосом стонет Минхо, стоит ему почувствовать, как теплая сперма пульсирует между пальцами. Она попадает на кровать, на его рубашку, возможно даже и на волосы Чана, если приглядеться, и он продолжает безразлично вбиваться в узкий кулак. Удовлетворенный гул наполняет воздух, в то время как сперма вытекает из него по тыльной стороне ладони вязкой полосой, а язык проходится по нему снизу мягко и аккуратно, почти что целуя. Минхо понадобилась секунда, чтобы расслабить тело, шипя на вдохе, испачканные полностью спермой пальцы вяло гладили обмякший ствол. Он вздыхает, ожидая, когда с головки перестанет капать, и только тогда начинает подниматься с лица Чана. У него получается отодвинуться не так уж и далеко, присаживаясь на груди Чана, поскольку дальше мужчина под ним его просто не пускает. Минхо смотрит вниз, встречаясь взглядом с Чаном, внезапно оказавшимся между его разведенных мощных бедер. Боже. Глаза Чана темнеют, а язык проходит по губам, но это всего лишь жалкая попытка вытереть их. Буквально вся нижняя часть его лица промокла. Кончик носа блеснул в лунном свете, и у него не было причин выглядеть таким блядски... Счастливым. Занавес. — Привет, — Чан приветствует его блеском белоснежных зубов, игнорируя сорванный голос, — Всего лишь хотелось сказать, что ты просто восхитителен на вкус, — он колеблется, позволяя глазам блуждать по телу Минхо вверх-вниз, взгляд очень игривый, когда он бесстыдно смотрит на него, — Малыш. — Пошел ты, — Ли хмурится то ли на передразнивания Чана, то ли на странное, неизвестное чувство, внезапно возникшее в груди, он не знает. Его не волнует. Все, что имеет значение — он получил божественный оргазм и все, что он там наговорил во время процесса не должно иметь значения, но Чан все еще светится, как глупый идиот, а Минхо предпочел бы видеть его выражение лица или вещи, которые он вытворяет, когда уже он будет на грани во время одного из лучших перепихонов в его жизни. Он откидывается назад с выжидающе поднятой бровью, удостоверяясь, что веселье полностью сошло с его холодных, острых черт лица. Пальчики наощупь спускаются к животу Чана, Минхо слишком упрямый, чтобы не спускать с того взгляд. — Думаешь, это хорошая идея смеяться над человеком, чьи руки или рот собираются оказаться вокруг твоего члена, дорогуша? Когда улыбка Чана сходит с его лица, он говорит:   — Все в порядке, тебе не стоит... Я, эм, я уже... — под небольшой глоток, пальцы Минхо уже скользнули под пояс его джинс.   И он почувствовал это: за пленительным теплом и горячей тазовой кожей Чана было липко. Влажно. Минхо почти бросает на застенчивого парня дьявольскую ухмылку, ощущая как их сперма смешивается воедино на его пальцах, позволяя себе немного поиграться и сделать все еще более грязным. Чан наслаждался поеданием Минхо, слыша как настоящий грех слетал с его губ, так сильно, что смог кончить без стимуляции. Он мог кончить, не притронувшись к себе. Блять, он так навеселится с этим парнем. — А я ведь даже и пальцем не пошевелил, — Минхо не скрывает в своем голосе снисходительности, сочащейся ядом через слово. Он подносит к лицу руку, смотря как их перемешанные выделения стекают по его пальцам, и слизывает немного с самого измазанного. Он гудит из-за ощутимой соли на языке, — Какой же ты ебанный джентельмен, малыш. Глаза Чана искрятся счастьем, когда он смотрит на него, даже когда Минхо скармливает ему их сперму, смеясь и размазывая по его губам и щекам. У него улыбка полного блаженства, которая цепляется за пальцы Минхо и, может быть, всего лишь возможно, что Минхо получает что-то вроде той зависимости, которая есть у всех от этого неустанного веселья и раздражающего лучистого счастья. И, к его несчастью, Чан не плакал. У Минхо не получилось выдавить из него ни единой слезинки. Минхо лишь улыбается на это. Пока что.