opposites attract

Минхо понял, что Джисон искренне удивлен, по выпавшей из его рук вилки с чизкейком. Джисон никогда не променивал чизкейк на что-то еще. Пусть даже кафетерий захватит пламя, возможно тогда он обратит на что-то внимание, но все равно покинет здание с тарелкой в руках. Вилка бесцеремонно брякает о поверхность обеденного стола, и кусочек остается в его раскрытом рту не пожеванным. Еще более раскрытыми могут быть только его глаза, округленные в изумлении, что Минхо мог бы их сравнить с мультяшными. Это ему подходило, поскольку Джисон ходил, да и дышал чересчур комично. Прошло около минуты, потраченной на мыслительный процесс, совсем не моргая, потому что у него была волшебная особенность не хотеть закрывать глаза. Мгновенно его взгляд ожил, взгляд полный отрицания. Он фыркает на выходе со смешком. — Я, должно быть, неправильно тебя понял, — кивает в его сторону, — Тебе следует повторить. Выражение лица Минхо и голос отражали беспечность. — Я сидел на его лице, — он пожимает плечами, оглядывая пассивно-почти-агрессивно всех присутствующих за столом или проходящих любопытных. Он говорил так, словно они болтали о погоде или приближающемся зачете, — Ну, — невозмутимо добавляет, — Это мягко говоря. Джисон снова уставился куда-то за Минхо, внезапно затихший, не считая агрессивно наставленного в его сторону пальца. — Ну-ка, блять, притормози, мы просто так не уйдём от этой темы, — он звучит как адвокат из криминальной дорамы, — Мы не сдвинемся с того факта, что ты сидел на Чановом, Бан Чановом, лице. Минхо угрюмо уставился на недоеденную тарелку, внезапно потеряв аппетит. С тех пор, как они стали друзьями, Минхо понимает все это, но это не значит, что он не обиделся немного. — Почему ты так говоришь, словно я сорвал куш? Это у него была возможность коснуться своим ртом меня. Меня, Джисон. Я бы счел за честь быть задушенным этими бедрами, ну ты понял. — Не могу поверить, — у Джисона прекрасно получалось игнорировать его, бешено размахивая руками, — Ты смог посидеть на этом лице! — Минхо отворачивается от него с глазами, ушедшими куда-то под лоб, — О мой бог, ты сидел на этом носе. Этом. И на этих губах? О мой ебанный бог. Не могу представить каково ему было под тобой... — Можете не быть добры, но я бы предпочел не обсуждать задницу Минхо, которую облизывал Чан, пока я ем, — предупредил их невеселый голос. Минхо и Джисон повернулись на него, встречая Сынмина, выдвигающего стул из-за стола, с подносом в руках, и Хёнджина, следующего за ним. — Спасибо. — Ага, — теперь Минхо скрипит ножкой стула по полу. Его тёмный взгляд проходится по столовой, не вынося излишней светлости в ней. Пьянки заебали уже, и он больше никогда не будет пить. — Не хотелось бы, чтобы у тебя встал посреди обеда. Сынмин посылает ему максимально спокойную и яркую улыбку, которую знало человечество. Он был хорош в этом, каким-то образом каждый думал, что он добрый простачок, такой прям душка. Чтобы понять зло — стань злом, Минхо в курсе этого, потому что по всей видимости он единственный, кто знает, каковы на самом деле эти сверкающие глаза. — Ну, лично я хочу посплетничать, — Хёнджин фыркает. Он облокачивается спиной на стул, откидывая пряди с лица, — Он плевал в твой рот? Того, как он говорит это с долей юмора, достаточно, чтобы понять, о чем он на самом деле спрашивает. Хёнджин был солидарен с Минхо насчет позиции «Чан безобиден». — Даже близко нет. Он был... — начал Минхо, вздыхая. Неудовлетворенный или же радостный тип вздоха — скорее как вынужденное признание, — Чрезвычайно нежным. Мягким. Он много улыбался безо всякой на то причины. Он хорошо справлялся своим ртом, я думаю. К счастью, пока он вспоминал ту ночь, комнату, ощущения, никто не заметил, как его челюсть слегка сжалась, или как хватка зубов на бутылке с водой усилилась. Он сделал глоток, чтобы смыть привкус недо-комплиментов, которые наговорил тогда Чану. Джисон слушал с неподдельным интересом, оперевшись щекой на выставленный кулак. С каждым словом о Чане, он выглядел, как будто падал в бездну увлеченности все больше и больше, с изломанными в восхищении бровями, словно смотрел на корзинку с котятами. — О боже, он такой драгоценный, — он буквально мурчал, — Я так завидую. Надеюсь, ты подарил ему всю любовь, которую он заслуживает. — Я назвал его жалкой игрушкой для секса, — безразлично уточнил Минхо. Сынмин на это лишь покачал головой. А вот Джисон подавился смесью ужаса и обиды. Хёнджин же жутко гаркнул. — Блять, чел. Это ты сплевывал в его рот? — Нет, — Минхо щурится. И почему он не подумал об этом раньше? Может в следующий раз смо... Нет. Не будет никакого следующего раза. — Ох, милый, — продолжал Хёнджин, — Ликс задолжал мне апельсиновую газировку тогда. Минхо уставился на них. — Вы делали ставки, сплюну ли я в рот Чана? — Эй, — Хёнджин поднимает ладони, как бы защищаясь, — Я говорил, что ты такого не сделаешь. Феликс же уверовал в твою сексуальную энергию, как мы видим. — Энергия, состязательность, доминирующая позиция, называй, как хочешь — Чану объективно это понравилось и хотелось большего, — объявляет внезапно Сынмин. Прежде чем Минхо удалось хотя бы открыть рот, он замечает, как тот смотрит куда-то за его плечо, — Не смотри, но Чан в паре столов от нас и буквально не может остановиться пялить на Минхо взглядом «трахни меня». Голова Минхо мгновенно поворачивается в том направлении, частично из-за того, что он обязан был сам убедиться, а также потому что у него природой заложено в программе делать все ровно наоборот, как сказал Сынмин. Позади слышится его разочарованный вздох. Становится немного жутковато то, как Минхо легко находит Чана. Он сидит через два стола вместе со своими друзьями. Только благодаря проницательности Минхо и наблюдению буквально за каждым, он узнаёт накачанного друга Чана, с которым он играл в мяч в кампусе, и понимает, что это был тот самый парень, с которым он разговаривал прошлой ночью. Говоря об этом же, этот друг очень, очень громко смеялся, но Минхо едва ли мог слышать их.  Его острый взгляд приковывает все свое внимание к Чану, что мир слегка меркнет в туннельном освещении. Его светлые локоны имеют ту естественную беспорядочность после сна, которая, вероятно, полностью преднамеренна для категории «бойфренд материал». По крайней мере, его сегодняшний вид более приемлемый: майка без рукавов с достаточно глубоким вырезом для рук, чтобы иногда виднелись очертания сосков, превращающих каждого присутствующего в стекающую слюнями лужу. Он все еще во всем чёрном с головы до «Вансов», которыми он нервно стучит по полу, стоит Минхо посмотреть в его сторону. Он не отводит взгляд достаточно быстро, что Минхо не заметил, и если он лучше присмотрится, то поклянётся, что кончики ушей Чана слегка порозовели. — Ебанный свет, — Хёнджин присвистывает, потому что не может не обернуться тоже, — Вы двое выглядите еще более непохожими при свете дня. Он типо твоя ходячая противоположность. Ты инь к его янь, Минхо. Этот комментарий был единственной вещью, что заставила Минхо оторвать взгляд от Чана, хмурясь на лёгкую улыбку Хёнджина. — Мы не, — наседает на него, — Инь и янь. Инь и Янь дополняют друг друга. Чану просто так предназначено — не иметь ничего общего со мной. — Кроме сексуальной совместимости, — Минхо клянется, что может слышать бубнёж Сынмина, уставившегося в свой салат. — Солнце к твоей луне, — Хёнджин продолжает, игнорируя его недовольное шипение. Он говорит так поэтично, нежно, словно если бы они говорили о Чане и Минхо, как о любовниках в написанной им же романтической новелле. — Остановись сейчас же. — Да! — Джисон переобулся, вступил на строну Минхо, — Им не подходят такие аналогии. Я точно уверен, что луна не сидит на лице солнца. Хёнджин кудахчет еще больше, запрокидывая голову назад и прочее. Джисон присоединяется со смешками, спрятанными за ладонью, и даже Сынмин, кажется, борется с желанием улыбнуться, топя его в листьях зелени. Минхо агрессивно допивает воду, занимая свой рот, чтобы не начать ругаться так, что его могли бы выпроводить с территории кампуса за нарушение дисциплины. Пластик звонко скрипит в его руках, навязчиво напоминая, как этой же самой хваткой он выманивал у Чана стоны, что заставляет ещё сильнее сжать бутылку. Вопреки здравому смыслу, он лучше оглянется через плечо еще раз. Чан все еще пялился.

*

Недели шли, и Минхо уже начал верить в то, что Чан паразит. Чудесным образом, он перешел от постоянного пребывания в водовороте имен людей, которые любили им восхищаться. Теперь, вместо того, чтобы просто слышать о нем, Минхо начинает видеть его везде. Разве их расписания всегда совпадали так, что они постоянно сталкивались в коридорах друг с другом? Всегда ли он был так близок к их столику в столовой, и Минхо просто не замечал этого? Вообще нихуя. Минхо подмечал все, к тому же его друзья падали в обмороки гораздо чаще, если бы Чан был в их поле зрения. Это был один из величайших даров Минхо — подмечать детали. Каким-то образом, Чан превратил этот самый дар в проклятие, потому что на данный момент куда бы он не взглянул, везде видел черную одежду и выжженные кудрявые волосы. Хуже, когда его глаза начинают намеренно выискивать его, как будто... Как будто предвкушая это. Видя краем глаза обувь, опускает взгляд вниз, надеясь увидеть пару мартинсов. Вздох, который он испускает, когда узнает, что это не он, выходит облегченным. Не разочарованным. Облегчение. Не разочарование. Несмотря на то, что они часто виделись, Чан никогда не приближался. Несмотря на то, что со временем он набрался смелости давать знать всем, что он оглядывался вслед Минхо, ничего более не происходило. Какое ему было дело? Чего он хотел? Это было так бессмысленно — фокусироваться на парне, с которым он даже не контактировал. У него же там типа около ста тысяч друзей, с которыми можно общаться и веселиться? Котята, которых нужно снять с деревьев? Дни, посвящённые людям, которые его обожествляли? Другие люди для секса? Так, нет. Минхо не собирается развивать эту мысль. Внезапная тяжесть в области живота была лишь доказательством того, что все это дерьмо выходит из-под контроля. Как бы там ни было: к черту Чана и его паразитическое присутствие. Он может радоваться, быть любимым и замечательным вдали от Минхо и его привычного «танцы-учеба-сон». Он не нуждается в этом сейчас. На второй, а может быть и третий день, Джисон замечает Минхо, уставившегося на ничего не подозревающего Чана между лекциями, и наконец решается что-то сказать по этому поводу. — Чел, просто иди и поговори с ним. Минхо отрывает взгляд от телефона и бормочет: — Без понятия, о чем ты говоришь. Джисон хмурится на видео с котами, которое Минхо скорее всего не смотрит — оно даже не включено. Клип закончился две минуты назад, так что он просто пялился на значок повтора. — Мне нужно дышать, — Джисон ноет, — Но кто-то предпочитает сидеть в столь душном сексуальном напряжении, что я могу поклясться, воздух стал тяжелее! — теперь он притворялся, что задыхается, хлопая по груди пару раз, а потом лениво разгоняет ладонью воображаемый дым. — Нет никакого сексуального напряжения, — Минхо включает другое видео с котиком с цветочком на голове, — Мне теперь нельзя смотреть на людей? Я ебну тебе, Сони. — Если бы ты просто «смотрел» как обычно, то не отвел бы взгляда, когда я указал на это, — отметил он, — Ты очевидно что-то скрываешь. — Именно, я скрываю свернутую газету, которой сейчас хорошенько облуплю тебя. Джисон хорошо знаком с тактикой избегания Минхо, так что он просто сдался. — Пожалуйста, просто поговори с ним, или присядь на его член, или назови бедного парня секс-игрушкой — хоть что-нибудь. Просто сделай это вне моего пространства, здесь становится душно. — Сони, нам не о чем разговаривать, — Минхо уставился в экран, — Я не хочу ебаться с ним. Это было для доказательства, что Сынмин не прав, и я сделал это. Я победил. Я удовлетворён. Та ночь с Чаном... Отчасти Минхо винит алкоголь в своих мыслях. Он не жалеет о сексе и надеется, что Чан тоже, но это было лишь той ночью. Жар в груди от перспективы иметь что-то большее  после этого казался опасным, придумывать различные пути, чтобы разрушить его еще больше, и факт того, что он был таким безразличным к себе, а Чан отвечал на каждое прикосновение и слово улыбкой и благодарными стонами. Было что-то счастливое в том, как все сложилось, как кусочки головоломки, вставшие на свои места, все было отдано и возвращено именно в том количестве, в котором они оба хотели. Желая большего... Всё разрушится. Когда-нибудь, в один день, оно всегда пойдёт по одному месту. Чан найдет что-то, что ему не понравится, то, что он хотел бы изменить. Если Минхо бы встречался с ним, то нашел что-нибудь не по душе, то... Ну и какого хуя? Почему Минхо вообще думает от этом? Его никак не волнует он. Пиздец как нелепо. Джисон вскидывает бровь. — Минхо, я не могу представить ни одного человека, которому не нравился бы Чан — если только он не предан кому-то другому или чему-то еще. Извини, что задену твое самолюбие, но я почти уверен, что он самый горячий парень в кампусе. Это прямо как мигрень в качестве подарка, доставленная напрямую к дворцу разума Минхо, когда он слышит эти слова. Заезженная пластинка то играющая, то прекращающая вот уже на протяжении года. — Мне. По. Е. Ба. Ть. — А еще он один из самых приятнейших парней, ныне живущих, кстати говоря, если это добавит ему хоть немного очков. — Желаю ему счастливой жизни с огромным количеством очков тогда. Вдали от меня. Воздух наконец «очистился», когда стало очевидно, что они просто издеваются друг над другом. Джисон и Минхо имели славную способность сливаться энергиями во время разговора.   А еще Джисон был единственным человеком, кто мог заставить смеяться Минхо так сильно, что родители однажды проснулись в одну из их ночёвок в старшей школе: они смеялись, даже когда его мама стояла в дверях со скрещёнными руками и недовольным взглядом на сонном лице. Извинения Джисона были заглушены его маниакальным смехом. Джисон шутит о Чане, относясь к этому как к локальному мему: Джисон комплементит его, Минхо реагирует безразличием, как к изгою. Ирония в том, что Минхо единственный во всей округе, кому он не нравится, кто не теряется среди его лучших друзей. Но в один день, когда они просто дурачились и шутковали просто ради шуток, Джисон кое-что сказал: — Ты не заслуживаешь его, в любом случае. Это просто шутка. Правда была такой. Минхо не злится на него за такие слова, потому что знает, что Джисон действительно любит Минхо и никогда бы не подумал про него так — он даже пытался заставить их опять поговорить после всего. Однако слова были сказаны вселенной, и Минхо обнаруживает, что его улыбка исчезает в тот момент, когда он отворачивается от своего друга и возвращается домой в общагу. Ты не заслуживаешь Чана. Что за уродское, уродское выражение. Уродливо в том, что оно делает с его грудью и внутренностями, тянет и скручивает, оставляет ожог под глазами, который не сходит. Потом оно превращается во что-то темное и бездонное, как будто дыра или яма расширялась где-то сразу за его пупком. Оно тянущее и такое тяжелое, настолько тяжелое, что по сути приковывает прямо к кровати, так что его лицо тонет в подушке, а тело сворачивается клубочком на мятых простынях. Он уснул прямо так, как думает сам, потому что просыпается рано утром в обуви, и все ровно так, как он и оставлял. Он задается вопросом, почему в своем послесонном тумане вспоминает слова Джисона, и дыра в его животе появляется снова и снова. Он пытался бороться с этим, поскольку это неважно. Никто не задается вопросом, почему он танцует более агрессивно в тот день, или почему он буквально ничего не ест за обедом. Помимо этих мелких деталей, Минхо все так же идеально собран и отчужден снаружи, как и в любой другой день. Со временем, он и внутри себя все приструнит. Покидая аудиторию, он краем уха слышит, как две девушки упоминают очередную вечеринку, которая будет сегодня вечером. Минхо узнает имя хозяина — какой-то друг друга того друга или кто там. Он был уже там, так что он не волнуется насчет самоприглашения. Ментально он вернулся обратно к толпе людей и жару тел, алкоголю и наркотикам в воздухе, к музыке, которая захватывает его, позволяя ни о чем не думать, и он достает свой телефон. Он пишет Джисону, Феликсу, Хёнджину и Сынмину насчет вечеринки. Со временем и алкоголем, он приструнит все внутри. Джисон, Феликс и Хёнджин подтвердили свое присутствие. Сынмин же отправил ему средний палец, оправдываясь опечаткой, а потом извинился, что не сможет присоединиться в этот раз, поскольку «учеба» (просмотр клипов Day6 на максимальной громкости, пока уши не отсохнут) была важнее в этот пятничный вечер.

*

Минхо тратит больше времени, фокусируясь на волосах с одеждой, чем обычно, потому что это занимает его, и хоть что-то, на чем он может сконцентрироваться. Он только закончил с полировкой ботинок и выбором сочетания серьг, к тому моменту как уведомление от группового чата оповестило его о том, что все уже на пути к месту встречи, так что он поторопился. Пройдя через главный вход, Минхо дает себе пощёчину — напоминание, какими просторными могут быть университетские вечеринки в зависимости от организатора, присутствующих лиц и прочего. Эта была в разы безбашенней предыдущей, но более приличной, чем любая другая. Здесь темнее, ощущение толпы было вызвано больше притоком жара, чем визуальными намеками. Несмотря на это, просто невозможно было расслышать что-то из-за музыки. Так громко, что пол отдавал вибрациями, хотя Минхо и не нашел специально отведённого места для танцев. Вместо душевной и чувственной лирики, или же электронных битов, был рэп с захватывающим инструменталом, сотрясающим всё пространство. Минхо благодарит свою удачу, с помощью которой и оказался здесь — в какой-то момент он растворился в звуке, и к счастью, громкость не позволяла лишним мыслям проникнуть в голову. Он скользит через людей в полуотчаянных попытках найти кухню по расплывчатым воспоминаниям об этом месте, зная, что именно там находится большая часть выпивки. Если память не подводит, то люди, живущие тут, не разбавляют алкоголь. Очень скоро он находит выпивку. А вместе с этим и своих друзей. Они остались на кухне, чтобы проще было пополнять стаканы, к тому же это было одно из единственных мест в доме, где музыка не так громко гудела, и тебе не приходилось выкрикивать в ответ «Че говоришь? Я не слышу тебя!» или вставать лицом к лицу, чтобы понять друг друга. Вся жизнь ушла в его горло, и ничего более не существовало. Ничего более, но то, как он выпивает горящий шот за шотом, заставляет всю его яремную вену чувствовать себя так, как будто он поглотил ебанный коктейль Молотова. Джисон, Феликс и Хёнджин использовали более изощрённый способ употребления напитков, придумав импровизированную игру, в которой опрокидывание в себя спиртного было в качестве наказания за проигрыш. Их идеи становятся более дурацкими, спустя час после того, как они превратились в пьяное хихикающее нечто. Минхо не пьянеет. Он начинает потягивать что-то менее крепкое, как только достигает приятного головокружения — все еще осознанный и связный, но это и всего. Он просто здесь. Не проебавшийся в прошлом или стискивающий зубы из-за неизвестного будущего или его отсутствия. Он не улыбается, но и так понятно, что его глубоко забавляют махинации друзей и то, как восторженно он наблюдает, как они кудахчут, дразня друг друга сквозь приглушенное, мягкое свечение. Затем в его ухе звучит голос, такой поразительно, определённо отчетливый и с акцентом, что удивительно, как Минхо не вздрагивает, когда понимает, кому он принадлежит. — Не видел тебя в подобных местах вечность, — Чан гудит, весь сияет и парит, — Я думал, что ты уже отказался от представлений. Горло Минхо сжалось, как будто он залпом осушил бутыль бурбона. Это могло бы объяснить сублимированное тепло в груди. Он не оглядывался на него еще, но ебанный Чанов голос.  Если бы Минхо когда-нибудь поиграл в ту игру, где с завязанными глазами ты стоишь в кругу людей, и все они одновременно говорят, то он без колебаний нашел бы Чана. В его звучании было что-то столь же ярко выраженное, как и во внешности, что так же легко угадывалось Минхо, словно это было по интуиции или на подсознательном. Нечестно. Он не слышал голос Чана на протяжении недель. Его внезапное появление заставило Минхо снова почувствовать себя осознанным, даже более осознанным, чем когда он был трезв. Вот как-то так Минхо может чувствовать сдвиг в себе откуда-то из пресловутой глубины, умоляющий укусить, взять и контролировать. Его веки тяжелеют, поза становится мягкой, а его собственный голос противопоставляется голосу Чана — знойному, самодовольному и знающему. — Ты постоянно меня видишь, — говорит Минхо, прислонившись губами к напитку, мурлыкая, издеваясь, — Или сталкерство в столовой не в счет? Чан издает задушенный смешок, такой тонкий. К несчастью для него, Минхо вникает в каждую деталь о нем, тем более таким крошечным звукам. Блять, если достаточно усердно сконцентрироваться, он сможет ощутить жар от крови, приливающей к кончикам ушей и носа снова. — Кто сказал, что я пялился на тебя? — дерзит, но без обиды в голосе, — Ты не знаешь. Может, ну, эм, может я смотрел на всю эту еду, которую ты никогда не доедаешь. Минхо испускает недовольную ухмылку с нотками недоверия. — Еду. Мою еду. — Именно, — Чан с удовольствием защищается. Минхо может услышать, как он улыбается. — Так много яблок пропало в твоей компании. Минхо облизывает губы, сдерживая ухмылку. — Ты хочешь сказать, что это фрукты, которые я не ем, заставляют тебя краснеть, как придурка? Чан явно ошеломлен прямолинейностью Минхо, потому что это начало и конец перед полной тишиной. Делая акцент, или может быть, потому что Минхо просто хочет получить удовольствие от того, что еще больше его заводит, он наконец поворачивает голову к Чану с проницательным взглядом. Пиздец. Чан уже смотрел на него — обыденная вещь за прошедшие недели — и он буквально олицетворял само слово «трепет». Каким-то образом, исключая местное освещение, Минхо почувствовал, что может увидеть все. Немного страха и много удивления излучалось из этих темных глаз, пока они слегка не расширились, приподнятые брови, скрывающиеся за беспорядком из белых волос, которые он решил оставить свисающими на лоб. Это выглядело бесподобно, невзирая на растрепанность, будто он вышел из душа, растерев их полотенцем и позволив остаться в таком состоянии — дикими и не прирученными. Его взор уставился между двумя кошачьими глазами Минхо, и эти пухлые губы расплылись в изумительной улыбке с робким смешком на фоне. Но, тем не менее, его тон остается отчетливо игривым. — ... Они хороши на вкус, грех не съесть их. — Точно, — Минхо позволяет своим глазам упасть на губы Чана на длинную, тяжелую секунду, а затем они станцовывают вверх снова с пылкой озорностью, — Я почти забыл, как ты неравнодушен ко вкусам. Чан не настолько смущен, чтобы прервать зрительный контакт, но его ноздри трепещут на неровном, благоговейном вдохе. И последующий выдох такой, такой слабый. Они оба слишком увлечены, чтобы оторваться, вдыхая друг друга глазами. Напряжение, внутренний голос Минхо говорит голосом Джисона. Такое ебучее напряжение. Просто уже потрахайтесть друг с другом. Пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Внезапный пронзительный смех смягчает, в каком-то смысле, это все. Минхо и Чан, оба поворачиваются на звук, а Минхо пытается сместить фокус подальше от вечно-жгучего пламени сбоку. Это был Феликс, визжащий и извивающийся от удовольствия, пока Хёнджин очерчивал линии за его ухом кончиком носа с нежной ухмылкой на его ангельском лице. Ухмылка превратилась в надменную, в ответ на физическую реакцию Феликса, сразу же отсылающую его к их маленькому разнообразию рюмок на подносе. Джисон стоял в сторонке, пока Феликс выпивал шот, отходя подальше от Хёнджина, но старший все равно сжал его задницу. Взгляд Минхо смягчается. — Что твои друзья делают? — спрашивает Чан, придвигаясь ближе к Минхо, пока их плечи слегка не соприкасаются. «Как ты узнал, что это мои друзья?» — первое, что Минхо задает самому себе в мыслях, но потом вспоминает, как Чан следил за ним на обедах. Он, возможно, опознал их как парней, сидящих с ним. И вот опять же, Минхо несколько — но молча — восхищен, какой же Чан внимательный. Внимательный. Как сам Минхо. Очередная вещь, объединяющая вас! Голос Сынмина оглушает Минхо. Боже, его даже нет на этой вечеринке, но он все равно нашел способ дать о себе знать. — Вот этот, — Минхо указывает на парня с достаточно длинными волосами, чтобы их можно было собрать в низкий хвостик. Долговязая фигура сутулится, прикрывая рот ладонью в ликовании. Готовый для фотокамер, как и обычно, — Это Хёнджин. Вот этот, другой, — Минхо перенаправляет указательный на эльфийского юношу, морщащего веснушчатый нос над шотом, который только что выпил, — Это Феликс. И они оба играют в игру. Минхо тяжело вздыхает на парнишку. Его маленького любителя посоздавать проблемы, торчащего гремлина. Его руки защищают зад, сам же он выкрикивает ругательства в адрес Хёнджина, которые становятся все более нелепыми. — Собственно, его имя Джисон. Чан выдохнул мягкое «а-ах» в знак понимания, находя некое очарование в том, как Феликс удваивает страдания Джисона, подающего знаки помощи. — И как устроена эта игра? — Двое провоцируют друг друга по очереди до тех пор, пока кто-то не закричит, сдастся или просто не подаст признаков слабости, и этого человека наказывают, — начал Минхо, — Это все началось с Джисона, для которого это лишний повод пораздражать нас: потыкать, подразнить, милашничать прямо перед лицом и прочее. Затем, в один из разов Феликс наклонился так, будто собирается поцеловать, и это было первое поражение Джисона. С тех пор, в основном Феликс и Хёнджин испытывают друг друга с большим количеством... Прикосновений. Обычно в качестве наказания используется алкоголь, так что когда отыграно достаточное количество раундов, они просто целуются к тому времени, как игра заканчивается. Джисон до сих пор ворчит о том, что его «гениальная идея» теперь используется как разновидность флирта. — О! — Чан неожиданно хлопает ладонями, — Понял, понял. Я практически уверен, что кто-то играл в подобное на моей родине, когда я был моложе, — он смотрит на Минхо после небольшой паузы, выгибая бровь в любознательную арку, — Ты когда-нибудь играл с ними? — Я забанен, — Минхо ухмыляется, переводя взгляд вниз, на напиток, — На самом деле это из-за Джисона — он продолжал проигрывать. Я выигрывал. Чан немного щурится на него. — Какая жалость, — посылает вздох разочарования, — Хотелось бы испробовать пару раундов с тобой. Минхо проглатывает очередную порцию напитка, и это единственная причина, по которой он сглатывает. — Ты только что проиграл, — ворчит он, сопротивляясь любому теплу, как будто ему нужно было получить разрешение на цветение и пульсирование в его груди. Он здесь только ради выпивки, он помнит. Ради выпивки, времяпровождения с друзьями и неженья в развлечениях как в лучших фильмах. Чан слишком обыденно вздохнул. — Ну, не знаю, я думаю, что смог бы победить, — голос начинает поддразнивать. Он подыгрывает, начиная полностью игнорировать Минхо, когда вслух размышляет о своем, — Может, мне стоит сыграть с одним из них, чтобы доказать обратное, раз ты не хочешь. Вместе с этим он кивнул в сторону Хёнджина с Феликсом. Вся вселенная Минхо, существо, душа и он сам воспламеняются, взрываются и возвращаются к обычному состоянию, так что это произошло за секунды времени. За все время, единственным признаком происходящего внутри было то, как небрежное лицо Минхо слегка треснуло. Хуй там плавал, этого не будет. Неожиданно, практически животный, кошачий взгляд с Чана перешел змеиной болью к его невероятным, очаровательным, прекрасным друзьям. Что-то горячее, чем сам жар, кипит внизу живота, а затем он благословлен мысленным образом Чана с ними, делающего с ним то, что Хёнджин и Феликс делают друг с другом, с кем-то, кто не был Минхо, и вдруг все становится ледяным, холодно и одиноко, и ничего более. Целая война в его сознании за одну чертову микросекунду, и все из-за того, что Чан что-то промычал. Он озвучил одно предложение, и это было угрозой, угрозой всему. Один из пальцев Минхо дергается — всего лишь легкое, очень невинно убийственное желание, он клянётся — об бутылку, когда он ставит ее на ближайшую поверхность, так что он может повернуться к Чану с застывшим взглядом, подбоченясь. Чан смотрит на него, вызывающе приподняв бровь, немного кокетливо оглядывая Минхо сверху-вниз. Минхо фыркает. — Я и не говорил, что не буду играть. Чан смело вкрадывается в его пространство, пока искорки от их тел не соприкасаются от движения. Его веки тяжелы, и ухмылка — само несчастье в чистом проявлении. — Не боишься, что наконец-то у тебя появился достойный соперник? Даже несмотря, что смысл дошел до него, правдой оно не являлось. Минхо не боялся. Хотя он понимал, что Чан... Не выглядит как тот, кто постоянно проигрывает. Это просто, буквально все, все делается по-другому, нежели у Минхо. Чан выигрывал в спорте и физической силе, Минхо выигрывал в контроле над социальными ситуациями. Один был талантом, другой — злобой. Но они оба были чрезвычайно самоуверенны, что привело Минхо к убеждению, что если они сыграют в эту игру, то все быстро накалится. Он никогда не сдвинется с места, но вот Чан... Взгляд Минхо заострился. — Вовсе нет, — чеканит он, — Всего лишь немного волнуюсь, что ты засмущаешься, вот и все. Лицо Чана слегка нахмурилось. — С чего это мне смущаться? — У нас есть зрители, — заявляет Минхо, лениво очерчивая пальцем пространство, не разрывая зрительный контакт.  Чан улыбается, по всей видимости, находя концепт того, что за ним наблюдают, более до смешного неуместным, чем что-либо еще. — И? Ладно, ну, если люди не особо его и беспокоят... Минхо начал, пристраивая руку на Чанову, пока она мягко не обвилась вокруг его бицепса, перед тем, как слабо сжать. Мышцы были твердыми, даже будучи не под напряжением. Минхо обыденно взглянул на них, затем снова на него из-под полуопущенных ресниц. — И я просто хочу убедиться, что ты не против, что все эти люди услышат, как звучат твои стоны, Чан. Некоторое из постоянного веселья в поведении Чана превращается в нечто более темное, выражающее серьезность. Его собственный напиток забыт, так что он поворачивается лицом к Минхо, оба достаточно близки, так что если бы они поддались чуть вперед, их груди соприкоснулись бы, и он кладёт руку на бедро Минхо точно так же, как и в танце в ту ночь, когда они переспали. На пробу, другую руку Чан помещает на одну из половинок его задницы. Его ладонь сухая и теплая, и слишком нежная для того, кто играет в столь агрессивный вид спорта. Минхо не отводит глаза и не разрывает зрительного контакта, взгляд слишком предан тому, как намеки на искренность шепотом слетают с нежно-розовых губ Чана. — Не будешь против, если все они увидят, кто является причиной моих стонов? — он мурчит со слегка поднятыми уголками губ. Очередь Минхо. Он уткнулся носом в руку Чана с нехарактерным проявлением привязанности, задаваясь вопросом, не застанет ли это его врасплох настолько, что покажется ему колебанием или дрожью. С Чаном этого не случилось, но он выглядит... В этом темном освещении с единственными намеками и вспышками света от прожекторов и экранов телефонов, внезапно расширенные зрачки делают его глаза похожими на сверкающие, обожающие маленькие галактики. У Минхо хватило мужества пойти дальше, придвигаясь достаточно близко, чтобы его торс наконец-то прижимался к Чану. Рука на его бицепсе скользит выше по плечу, в конечном счёте помещаясь на теплый загривок  достаточно высоко, чтобы указательный с большим щекотались о кончики волос. — Я хочу, чтобы они увидели, — Минхо выдыхает с излишком честности. — Ты хочешь, чтобы они увидели, как я стону? — переспрашивает Чан, перенося руку с бедра Минхо к области копчика. — ... Я хочу, чтобы они видели меня, — признаётся Минхо, — Хочу, чтобы они видели, что это я заставляю тебя чувствовать себя подобным образом. Ни один из них не теряет толики собственничества, Чан роняет шипящее «блять» на выдохе. Его следующий ход — движение плоской ладонью на поясницу Минхо, притягивающее его к себе, заставляя сблизиться еще больше. Пах к паху, грудь к груди, лбы едва соприкасаются. Минхо может уловить остатки алкоголя в теплом дыхании Чана, охватывающем его лицо. — Думаю, я победил. Не осталось того, что могло бы заставить меня сдаться. В ответ на это Минхо соединяет их лбы вместе, а потом и кончики носов. Горячий воздух клубится между ними, тяжёлый, удушливый, напряжённый. С щеки Минхо рука Чана скользит за шею, пока не обхватывает затылок, пропуская темно-каштановые волосы между загорелыми костяшками пальцев. Внезапно, Минхо сладко улыбается, так близко, что у него просто нет выбора, как смотреть только на приоткрытые губы Чана. — Как и нет того, перед чем ты мог устоять сильнее, чем перед тем, как сдаться мне, дорогой. Сейчас, возможно, самое лучшее время, чтобы остановиться, пока все не зашло слишком далеко, слишком интимно. Феликс и Хёнджин остановились бы, поднимая руки вверх в знак полной трезвости и осознанности, утверждая, что даже это может быть слишком для их дружбы, чтобы не начать провоцировать на лишние вопросы. Вместе со всем этим, Минхо не собирается сдаваться, поскольку вне всяких сомнений — Чан сдастся первым. Чан еще больше склоняет голову, пока единственного кивка не хватило на то, чтобы соприкоснуться губами. Его рука похлопывает по пояснице Минхо, а веки трепещут на выдохе, каждое движение заставляет кончики их носов тереться друг о друга. — Когда-то это было правдой, — Чан шепчет достаточно тихо, чтобы не использовать голосовые связки. Минхо может ощущать каждый слог на губах, — Но кто-то, кого я встретил немного ранее, научил меня, что я могу играть не по правилам. — Можешь, — Минхо хмыкает, такой редкой для его губ улыбкой. Невероятная память Чана была столь драгоценна. Движения Минхо нацелены на плечо Чана, вокруг которого он оборачивает свою руку, забирая у него больше кислорода, как будто это было то, что ему нужно для жизни. Для того, кто не особо рассматривает, кем они были, они могли показаться парой в процессе увлечённых прелюдий. — Играй так, чтобы получить то, что ты хочешь, и ничего более. Очередь Чана. — То, что я «хочу»? Чан целует Минхо. Это всего лишь легкие прикосновения в начале, такие медленные, что у Минхо достаточно времени, чтобы запомнить, как чужие губы касались его. Чан аккуратно отстраняется на небольшую дистанцию перед тем, как снова прильнуть поцелуем обратно к нему, уже с приоткрытыми губами. Тело Минхо — тепло, разгорающееся где-то в области паха перед тем, как распространиться пламенем по каждой клеточке его существа. Медленно, но глубоко; моментами они отстраняются с прикрытыми веками, чтобы немного поддразнить, и опять губы соединяют в мягких, влажных причмокиваниях и загнанном носовом дыхании.   Чья там очередь...? Блять. Минхо.  Может Чан и подключил в дело поцелуи, но Минхо подключит язык. Все начинается с легкого давления на губы, реакция Чана приглашала, никак не отталкивала. Достаточно скоро их головы наклоняются, чтобы приспособиться друг к другу, когда влажно-горячие движения и водовороты накладываются друг на друга, взаимно одержимые движениями этого танца и тем, как смешивается вся их слюна вместе. Рука Чана со спины Минхо перемещается на его задницу, жадно сжимая половину, Минхо всасывает язык Чана. А тот прикусывает нижнюю губу Минхо, зализывая след. Минхо сцепляет руки замком на шее Чана и двигает бедра навстречу его. Эта игра должна быть умнейшей идеей Джисона за все время.  Минхо не становился менее неуверенным из-за того факта, что люди наблюдали его целующимся, но наоборот интересовался, а смог ли он привлечь хоть немного внимания. Это было распространенной вещью на вечеринках — сосаться, но мало ли чье-то трезвое сознание признает лицо Чана или Минхо. Оба они имели говорящую репутацию, так что это лишь вопрос времени, через сколько кто-нибудь заметит, идентифицирует их и несомненно узнает, что за парочка так бесцеремонно и открыто обсасывала лица друг друга.  Чем больше проходит времени, тем менее притворным становится его любопытство, тем больше Минхо становилось похуй. Чан, Чан, Чан. Его пухлые губы ощущались такими теплыми и полными напротив Минховых, обхватывая его каждым движением и прикосновением, лаская, оба скользкие от того, как сильно они вылизывали друг друга.   Даже когда игра начинает превращаться в абсолютное ничто с нулевым смыслом для затуманенного разума Минхо, он все еще помнит — сейчас очередь Чана.    Чану стоило бы тоже знать это — блять, да почему они внезапно опять в том же положении? — поскольку он выходит на новый уровень в их поцелуе, слепо направляя Минхо спиной к ближайшей стене, настолько увлеченный их чрезмерным поцелуем, что он практически впечатывает его. Минхо улыбается, шумно выдыхая, оборачивает руки вокруг чановой шеи и жадно припадает к нему вновь. Он знает, что глухой стук наконец мог обеспокоить кого-то, поскольку мгновением позже послышался скрипящий скандал «да ну нахер» в специфичной хенджиновой манере. Чан продолжает целовать Минхо против стены, вжимаясь и вжимая его, потому что ему наплевать, и он уверен в себе, и его губы так прекрасны на вкус, теперь он любимейший за все времена человек Минхо. Минхо имеет некое преимущество в росте над Чаном, однако это действительно ничто, пока Чан предпочитает ботинки с массивной подошвой, и более того, его тело ахуеть какое широкое, что Минхо буквально полностью сокрыт за ним, заключенный за широкими плечами и загорелым торсом, достаточными для того, чтобы заблокировать обзор. Минхо не допустит этого. Одной рукой подбирается к прядям чановых волос, пока другой толкает твердое плечо, используя потаенную силу, чтобы перевернуть их — Чан упирается спиной в стену, Минхо возвышается над ним. Он издает пораженный изменениями звук, уже переходящий в тихий скулеж, когда Минхо неожиданно дергает его волосы. Он наклоняет голову в задыхающемся осознании и ведет носом к низу линии челюсти, ухмыляясь в яремную вену перед тем, как припасть к ней губами. Чановы оттенки мускуса на мягкой коже шеи так манят повести губами и прочувствовать, и он сильнее сжимает волосы в руках, чтобы получить больше. Минхо не достаточно, томные поцелуи и облизывание встречались с жарким дыханием, стоило ему только начать опустошать его с более бессовестным голодом, высасывая разорванные цепочки расцветающего красного и розового от линии челюсти до верхней части воротника. Чан становится громче, еще жалобнее, его руки хватаются за расплывчатую форму Минхо, цепляясь за одежду, словно он тоже всего-навсего не мог насытиться. Какой хороший мальчик, особенно когда эти самые вздохи и стоны становятся именем Минхо, ставя в известность всех, кто смог бы услышать, кто это был — тот, из-за кого Чан закусывает нижнюю губу и сжимает глаза в блаженстве посреди коридора на типичной университетской вечеринке. Минхо дразнится, пощипывая губами кожу по всему подбородку, и надеется, что каждый может видеть остроту профиля, и не затруднительно определить, кому он принадлежит. В конце концов он отрывается от искусано-обкусанной кожи, когда решает, что лучше припасть к его рту снова, притягивая чановы губы к своим полным отбеленных волос кулаком, усиливая захват так, будто ни за что не поделится им с кем-то. Где-то там, Минхо все еще держал в сознании факт того, что он целовал Чана. Эти идеальные губы напротив его были чановыми, человек, вылизывающий его, был все тем же парнем, что не прекращал пялиться на него за обедом, тем самым, кто прикасался с трепетом и уважением, кто улыбался ему, когда Минхо не мог понять почему. Внезапно Минхо тверд как никогда ранее за всю жизнь. С того, как к естественному процессу целования начали подключаться легкие  поглаживания, он почувствовал, что Чан тоже. Их скрытые под одеждами члены едва ли, слабо прошлись друг по другу, но это все, что нужно было Минхо, чтобы ощутить что-то похожее на то, как ядро глухо стучало, пульсируя наружу бусинами предэякулята, даже не близко к тому, чтобы просто доказать, как он заведен. Чан плох в попытках сделать вид, что игнорирует это, и все же они оба могли быть хороши в этой игре. — Минхо, — тяжелое дыхание оседает на искусанных губах. Его руки падают к талии Минхо, так что она зарделась под ними, — Минхо, позволь снова забрать тебя. Ужасно хочу коснуться тебя. Минхо издает уклончивый вздох в чанову нижнюю губу, слепо облизывая ее. — Пожалуйста, — продолжает Чан, достаточно низко шепча, что только они вдвоем могут слышать. Даже тогда уши Минхо напряжены, чтобы уловить звуки помимо тяжелых басов, — Пожалуйста, пожалуйста. Я нуждаюсь в тебе. — Мило, — Минхо мычит, неожиданно одаривая Чана улыбкой, целомудренно клюнув в уголок рта. Он делает вид, что обдумывает все, почесывая чанов скальп короткими ногтями, и таким засахаренным, расчетливым взглядом впивается в глаза, — Признай поражение, и я позволю касаться себя, где бы тебе не захотелось. Как и говорил Минхо, Чан ничего не любил больше, как сдаваться ему. Он сдается мгновенно, будто игра давно уже забылась его разумом. Его глаза горят, а нижняя губа покраснела от истязательств, и это было очевидно, что ничего кроме удовольствия Минхо не было в его голове. — Ты выиграл, — сдается Чан, убирая руки от тела Минхо в знак поражения, — Ты всегда можешь выигрывать. Минхо любит этот звук — музыка для его ушей, почти как и стоны Чана. Очередь Минхо этим вечером вести за собой Чана под ручку через ошарашенную толпу, что притворялась, будто вовсе не следила тщательно, по крайней мере, за доброй половиной всех взаимодействий. Чанова ладонь такая горячая, но хватка крепкая, и он не отстает, не важно насколько резки повороты и развороты. У Минхо закрадывается ощущение, что сначала нужно выключить свет, как они вваливаются в незанятую спальню, а Чан нервно потирает заднюю часть его шеи, раз они одни, и его рука наконец свободна от Минхо. — Как бы ты хотел это сделать? — спрашивает Чан, понимая, что Минхо захочется полностью взять ситуацию под свой контроль. Минхо восхищает услужливость, но ему все же хотелось немного поиграть с ним. — Это была твоя идея, Чанни, — мурлыкает он, взглядом пробегаясь по комнате, намекая, что варианты безграничны, — Что было у тебя на уме, когда ты умолял увести меня, м? Чан колеблется секунду, но сразу же его глаза вальсируют к кровати. Он оглядывается на Минхо в немом вопросе, а тот только пожимает плечами, и ухмылка цветет на его губах. Затем Чан уверенно вышагивает к ней, присаживается у изголовья, спиной прижимаясь к спинке кровати. Ноги плюхаются на матрас, колени разведены в стороны, и он бьет по бедрам в качестве приглашения, короткое и тихое хлоп-хлоп-хлоп. — Присядешь на коленки? Минхо неровно дышит, к счастью, с такого расстояния этого не слышно. Он успешно продвигается к кровати, пока мозг по кусочкам выстраивает полную картину чанового плана, как ментально, так и физически подготавливаясь, пока ползет по матрасу и начинает устраиваться между ног Чана. Минхо между чановых бедер, что крупнее его собственных, спиной к чановой груди. Боже, он чертовски широкий, Минхо все еще не может отойти от этого. Он чувствует себя укутанным в колыбели, прижимаясь к твердым мышцам и теплу чужого тела, сопротивляясь соблазну запрокинуть голову ему на плечо, чтобы так и лежать. Он еще сильнее ощущает себя пойманным, когда Чан не спеша накрывает своей ладонью эрекцию Минхо, которую так отчетливо сейчас видно на свету, выпячивающуюся через плотную ткань брюк. Единственный удовлетворенный вздох от Минхо служит для Чана подтверждением для того, чтобы начать расстегивать брюки. Подбородок покоится на плече Минхо так, что он мог наблюдать, как высвобождает его член, удерживая пульсирующее нечто в аккуратной хватке. Минхо видел собственную длину достаточное количество раз, чтобы запомнить, но блять, это выглядит совершенно по иному в сравнении с чановой рукой, оборачивающейся тонкими пальцами и жилистой ладонью. Он низко шипит, стоит Чану лениво, на пробу, повести рукой, и рядом с ухом может услышать тихо ругающегося на выдохе Чана от вида крупно стекающего предэякулята. — Ожидал возможности прикоснуться к тебе с того момента, как ты трогал себя надо мной в прошлый раз, — на выдохе признается, голос гипнотизировал. Затем, с игривым смешком, от которого по спине Минхо побежали мурашки, — Завидовал, что не могу также. Минхо игнорирует признание того, что ради сохранности здравомыслия его дыхание стало немного более тяжелым теперь, когда его эрекцию слегка погладила такая благоговейная хватка. — Должны ли мы поискать смазку? — вместо этого он предпочитает спросить, хотя, кажется, он не может проявить достаточно энтузиазма, чтобы оторвать глаза и найти её. — Неа, — бормочет Чан, — Хочу сделать кое-что другое. Прежде чем Минхо действительно начнет расспрашивать, свободное кольцо из чановой руки отрывается от чужого сочащегося члена, и его обоняние встречается с запахом соли от его предэякулята, когда ладонь чашечкой складывается прямо под его ртом. — Плюй. У Минхо обычно аллергия на подчинение чьим-то приказам, но блять. Он наклоняется совсем немного, позволяя всей скопившейся слюне теплом собраться на языке перед тем, как сплюнуть в чанову ладонь, наблюдая за тем, как ручейки стекают по складкам к центру. Чан подносит руку ко рту, чтобы добавить, сплюнув в небольшую коллекцию. Как только их слюна смешалась в его руке, Чан другой рукой нежно обхватил Минхо за талию, рассеянно поглаживая его живот. — Расслабься, — он дышит прямо в ушную раковину, поощряя его отступающее напряжение в груди и расположение на его плече. Они оба направляют взгляд вниз, на чанову руку, когда она добирается до подергивающейся, истекающей эрекции Минхо, пока ладонь с легкостью не скользит вниз, обнажая головку. — О, — Минхо хмыкает, горячая слюна все еще размазывается вверх-вниз по всей длине с каждым аккуратным движением. Звук такой мокрый, слышно, как хлюпает между ними, как только Чан начинает надрачивать с большим энтузиазмом. Хватка лишь слегка усиливается, — Так чертовски хорошо, Чанни... — Отлично, — Чан втягивает воздух за ухом Минхо всего на секунду. Он не перестает заниматься своим делом, а Минхо загипнотизирован тем, как розовый кончик его головки то исчезает, то снова появляется сквозь сжатый кулак Чана, — Хочу быть хорошим для тебя. И Чан был хорош. Чан был неебически восхитителен. Это должно было вызвать подозрения — как он был синхронен с Минхо; знал, как проводить большим пальцем по головке так, как ему нравилось, и когда ускоряться, поощряя тихими «мхм», слетающими на выдохе, когда Минхо начинал бесполезно цепляться и царапаться, шипя сквозь стиснутые зубы. Сейчас же, член Минхо полностью блестел мерцающей смесью слюны и предэякулята, и все это даже начало капать на мошонку. Он больше не может сопротивляться, облокачиваясь полностью на чанову грудь и позволяя голове улечься на плечо, смотря вниз с полуприкрытыми веками на эти жилистые костяшки пальцев, выпирающие с каждым неутомимым движением его запястья. — Блять, Чан, блять, — Минхо не мог ничего поделать, стоило его бедрам начать подмахивать, втрахиваясь в чужую руку, опираясь на мощные ноги Чана. А тот прекрасно подстраивается под него, усиливая хватку, делая мокрые звуки еще грязнее. Он мычит в шею Минхо, пока другая рука скользит по торсу гораздо ниже члена, начиная перекатывать яйца мягкой, теплой ладонью. — О, мой блядский бог, — вырывается у Минхо, ощущение предательского жара пульсирует на поверхности в рекордно короткие сроки. Его взгляд полностью замылен, и не видно ничего, кроме обеих рук Чана, работающих над ним, как эти руки прижимаются к нему по обе стороны, заключая его в клетку, — Близко, близко, близко. Его член дергается в приближающемся оргазме, потерянный в эйфорическом маленьком забвении, где нет ничего, кроме пика физического удовольствия. Рот Минхо открывается в безмолвном стоне, а его глаза закатываются назад, и каждая связка и сухожилие в его теле ощущаются так, как будто они натянулись до предела и подергиваются. — Кончи для меня, детка, — Чан произносит без какой-либо игривости в голосе. Затем он приоткрытым ртом поцеловал шею Минхо. Он только что поцеловал Минхо. Не из-за спора или тупой игры — потому что захотел. В тот же момент сперма выстрелила с кротким матом, теплом разливаясь по уже измазанной чановой руке в большем беспорядке. Чан продолжал приводить его в изнеможение приятными короткими звуками, выдыхаемыми прямо там, где он целовал кожу Минхо, сжимая его, как будто маня к себе любое удовольствие, которым он мог вдохновить парня на его коленях. — Как много спермы для меня, — Чан ухмыляется в волосы Минхо, сперма все еще лениво вытекала из него вниз по костяшкам маленькими струйками мутной, туманной белизной. Непристойный комментарий лишь заставил Минхо больше излиться, неторопливые капли пробиваются на поверхность, — Посмотри, как много у меня на руке. По крайней мере, он не комментирует факт того, что Минхо кончил будучи, блять, поцелованным. Ясность приветствует Минхо медленными шагами, давая ему более четкое представление о произошедшем, когда он спускается с пика своего оргазма. Каждый сантиметр кожи над выступающей костью запястья Чана был мокрым. Таз Минхо промок насквозь, а его живот вздымается и опускается, когда его тело пытается стабилизироваться с помощью ровных, но быстрых вдохов. Чан явно в норме — черт, его тон казался горделивым — учитывая то, как он продолжает играть с возбуждением Минхо, скользя по нему вверх и вниз подушечками пальцев или странно, нежно касаясь тыльной стороной ладони. Минхо вскользь задается вопросом: а не умер ли он и воскрес в собственной извращенной версии небесного рая? — Не желаешь прибраться? — Чан шепчет, поднося измазанные пальцы к внезапно пересохшим губам Минхо. Ответ, который интересует: да. Да, Минхо абсолютно желает. Он охотно разевает рот, и Чан наклоняется через плечо еще сильнее, чтобы неотрывно наблюдать, как он принимает все в рот с удовлетворенным мычанием. Соль, и слюна, и сперма — не особо приятный вкус, практически горький, но Минхо заботит больше зрелищность и то, как развратно это выглядит. Просто было что-то в том, чтобы быть настолько увлеченным этим, что делалось еще более горячим для него. Он всасывает указательный и средний пальцы, раздвигая их языком, и остальные пальцы вбираются следом. После этого он провисает в теле Чана, сытый, и лениво застегивает себя руками, которые все еще дрожат от последствий того, как обильно он кончил. Он разберется с беспорядком позже. И вот сейчас он чувствует что-то в районе поясницы, когда по-нормальному натянул брюки. Эрекция Чана. Минхо, должно быть, был слишком отстранен, чтобы заметить это ранее, но Чан так тверд и толст против него, что было даже больно, когда он упирался в него. Бедняжка кончил, даже не прикоснувшись к себе просто от того, что Минхо разбрасывался всякими непристойностями, пока ездил по его лицу в прошлый раз, чтобы сейчас, здесь прикасаться к Минхо своими руками? Чтобы удовлетворить его, пока он корчится у него на коленях? Он должен быть на грани полного разрушения. Минхо резко становится таким же воодушевленным, как и до того момента, когда они вошли в эту комнату (его выносливость была еще одним поводом выпендриться), пока он не оказался на коленях между чановых ног. Он смотрел на зардевшееся лицо Чана, на его удовлетворённость, мягкую ухмылку, и ему нужно, наконец, увидеть, как оно выглядело, если бы все это исчезло с него. Минхо опускает взгляд вниз, на отчетливо выпирающий член в чановой промежности брюк. — Теперь твоя очередь, — обыденно произносит он, слизывая подсохшую слюну в уголке губ. Где-то в горле Чана застревает смущенный звук. Он трясет головой, встряхивая выжженный бардак на голове. — Я действительно это и имел в виду, когда просил забрать тебя, — уверяет он с легкостью в ​​голосе, все так же хрипло, как прежде, — Тебе не нужно делать что-то для меня. Не надо чувствовать себя обязанным, пожалуйста, — по глазам Минхо мог сказать, что он был искренен. И теперь Минхо абсолютно точно обязан. Он карабкается вперед, пока снова не оказывается у Чана на коленях, но в этот раз лицом к лицу. — Но я бы хотел этого, — мурлычет он, честно уставившись на него, слепо ведя костяшками по скрытой длине. Чан шипит на него, — Я бы с радостью послушал, как этот прекрасный голос звучит, когда ты кончаешь. Звук, должно быть, лучше, чем в прошлый раз, если такое вообще возможно, — Минхо дразнит его легкой ухмылкой, кружась подушечкой пальца на головке, как только он отыскал ее, — И я еще не совсем услышал, как ты звучишь, когда умоляешь меня, детка. Внезапно Минхо обхватывает всю длину рукой и сжимает, провоцируя самый восхитительный звук, который заставляет Чана откинуть голову, разинув рот. Минхо нависает прямо над ним, пока их губы практически не соприкасаются. — Позволишь мне сделать это для тебя, Чанни? — спрашивает он на выдохе, не в состоянии сопротивляться тому, чтобы прихватить его нижнюю губу. Даже если бы он не шептал, все равно мог бы услышать робкий глоток, который делает Чан. За ним следует нервный кивок, его глаза каким-то образом одновременно теряются в Минхо, но при этом полностью сосредоточены на каждой отдельной мелочи, его проницательное «я», несомненно, впитывает каждую деталь и запоминает все это. Время представления. Минхо медленно сползает вниз, пока не оказывается между чановых колен вновь, следя за тем, чтобы каждый след пальцев на пуговицах и молнии выглядел хореографически сам по себе. Его таз приподнимается без слов, чтобы Минхо стянул брюки до середины бедра,  белье сползает вслед за ними. Минхо сразу же поражают мускус и жар, настолько удушающие, что он почти теряет самообладание. В любом случае, ему приходится сделать глубокий вдох, молча осознавая, что на самом деле это первый раз, когда он видит член Чана, покоящийся кончиком на его нижней части живота, стекающий обильным количеством предэякулята вниз по стволу, такому же жилистому, как его рука, из такой же розовой щели, как эти блядские надутые губы, о которых он не перестанет вздыхать. Тело Минхо говорит все за него, слюна уже начала скапливаться во рту, пока он глазел с вожделением на неприкрытый, истекающий член Чана. Он, не теряя времени, пробирается животом вниз по матрасу, располагаясь так, чтобы его лицо нависало чуть выше промежности Чана. Если тот и был удивлен тем, что Минхо захотел отсосать ему вместо того, чтобы просто сделать все руками, то не озвучит этого — пожалуй, он слишком ошарашен, или напуган, или он переполнен таким предвкушением, что его голосовые связки перестали работать. Он скоро исправит это. Минхо начинает с того, что медленно проводит кончиком носа вверх по стволу, уткнувшись в ручеек прозрачного предэякулята, который оставляет блестящее липкое пятнышко. Его губы приоткрыты, угрожая языком в любой момент, но он просто оставляет целомудренный маленький поцелуй на кончике, как только достигает его. Член Чана пульсирует под его губами и полноценно дергается, стоит Минхо поднять на него широко открытые глаза. Парень напротив дышал так, словно его уже полностью оттрахали, но взгляд был тяжелый и все еще сосредоточен, терпелив. Минхо трогает розовый кончик языком, чтобы просто коротко лизнуть головку, смахивая весь предэякулят, что продолжает стекать. — Ебать, — Чан выталкивает весь воздух из легких, — Минхо, ты черто- ныах! Ухмыляясь, Минхо прерывает его, насаживаясь вниз и всасывая кончик полностью в рот, языком быстро проворачиваясь по всей длине. Он хмурится на вкус, скользкость от чановой теплой кожи, как бесконечно соль распространяется по горлу от абсолютного желания. Он бы подразнил Чана еще больше, и возможно попробует в будущем, но эти стоны просто такие, такие великолепные, словно Минхо занимает место на бельэтаже на личной симфонии. Он сжимает с двух сторон чановы бедра и опускается еще ниже, гудя от ощущения тяжести дергающегося члена на языке. Он бесстыдно чавкает, глубоко заглатывает, так сильно, что чувствует, как влажный кончик его носа прижимается к щетине на тазу, и снова возвращается к поцелуям вверх и вниз по его длине с небольшими облизываниями между ними в цикле, от которых он не устает. Даже с грохочущей за стенами музыкой, Чан был так громок и мелодичен, что Минхо интересно — догадывается ли хоть кто-нибудь, что происходит в комнате, и кто там находится. Если бы они могли догадаться, что это были два парня, которые целовались ранее, теперь трахают друг друга, темноволосый с заполненной членом глоткой, делающий блондину лучший минет в его жизни, минет, который он заслуживает... Заслуживает. Заслуживает. Его рот замедляется. Может мозг Минхо в послеоргазменном состоянии начинает становиться... Слишком трезвым. Внезапно смех Джисона пронзает его череп, а он сам ударяет по плечу, хихикая над тем, как Минхо его не заслужил. Они целовались на последнем издыхании, и Чан в открытую изъявил желание удовлетворить его, но... Но было ли это тем, что Чан заслуживал? Добрый, популярный Чан? Приятный парень, который заслуживает всего лучшего, «обнимашки и любовь», как выражался Джисон? Минхо мог заставить его кончить, мог дать ему почувствовать себя хорошо, но быть лучшим в таких делах, может быть не лучшим для Чана. А тому нужен кто-то, кто так же хорош, как и он сам, кто-то добрый, кто-то, готовый сделать все это для него, как его друзья всегда жаждали возможности сделать, как Джисон, Феликс и остальные. Минхо горько глотает воздух. Феликс был бы хорош. Он мог представить Феликса с Чаном как идеальную пару в действительности. Они будут баловать друг друга и будут ничем иным, как липкими словечками и абсолютной любовью, и Чан заслуживает этого. Чан заслуживает кого-то такого. Что-то в Минхо переключается, и что-то другое, где-то еще, темное и глубокое, и более знакомое ему включается. Его взгляд тяжелеет, злеет, ожесточается. Он мог сказать по чановым звукам, что тот был близок, чтобы кончить, бесконечный поток плаксивых проклятий, нарастающих в тоне. И Минхо абсолютно плевать. Он бесцеремонно поднимается с Чана, игнорируя ниточку слюны, ведущую от губ Минхо до пропитанного той же слюной члена, и равнодушно глядит на него. Рука подпирает его в сторону, голова склонена набок — поза совершенной скуки. — Минхо? — Чан зовет его, в голосе слышится недоумение. Он сглатывает, пытаясь как можно лучше собраться и скрыть недовольный стон, застрявший в его легких, — Что-то не так? Я почти... Я почти... — Я знаю, — небрежно размышляет Минхо, — Но ты сам сказал: я не обязан это делать. Паника в голосе Чана почти мгновенная. — Я... — Знаю, — Минхо вновь бурчит, его тон звучит ровно, пренебрежительным воркованием, — Это так прискорбно. Ты был так близко, стонал для меня, был готов кончить. Однако должен ли? Как думаешь, ты был достаточно хорош? Заработал ли? Заслужил ли? Разум Минхо — это больная смесь всего из двух слов: власть и контроль. Он снова дразнит своей рукой вверх и вниз по телу Чана в обещании, но дальше легких прикосновений дело не идет. — Я был хорошим, — голос Чана сквозит болью, — Пожалуйста, Минхо, я так сильно хочу тебя. Минхо усиливает хватку совсем немного. — Хочешь меня? Чан кивает ничтожно быстро, рассеянно и... Чан... Плакал? Слезы еще не пролились, но чрезмерно-стимулирующие-но-недостаточно-стимулирующие прикосновения Минхо к его истекающему члену заставили его глаза заблестеть. Они были тугими, полными и слабыми, с не пролитыми искорками, которые подсвечивались янтарным светом комнаты. Минхо сохраняет расслабленное выражение лица, пока играется с членом Чана, постоянно кружа на краю, и никогда не приближается, провоцируя скулеж — Как сильно ты меня хочешь? — Больше, чем ты можешь понять, — Чан шипит, борясь с желанием вскинуть бедра в поисках трения, потому что он будет наказан, будет плохим. Минхо вздыхает. — Достаточно, чтобы умолять? Из члена Чана стекает еще большее количество предэякулята, которое Минхо видел за всю ночь. — Минхо, — голос хрипит, и да — теперь он плачет. Прозрачные капли попадают на румяные щеки, собираясь на подбородке перед тем, как бесшумно упасть на ткань рубашки, — Я умоляю тебя, пожалуйста, позволь мне кончить. Пожалуйста, разреши. Я хочу тебя. Я хочу тебя. Я хочу тебя так сильно, это пиздец как убивает меня, пожалуйста, позволь мне, пожалуйста, пожалуйста. Минхо наконец смотрит на него с неким пониманием, и его челюсть клацает перед тем, как он приоткрывает рот, будто хочет что-то сказать. Но слова так и не произносятся. Вместо этого, его рот открывается еще шире, он резко вбирает Чана обратно в себя, наклоняясь вперед всем телом, двигая головой, чтобы заглотнуть по самое основание. Последующие стоны Чана так прекрасны, великолепны и музыкальны, шипящие и почти задыхающиеся. — Блять, Минхо, боже мой, Минхо... Минхо хмыкает в ответ, трет носом из стороны в сторону по тазу и сжимает горло вокруг члена. Чан должен прочувствовать это все сполна: нежданное, мокрое тепло на его члене, который так долго находился на воздухе. Вибрации, идущие прямо по нему от мычания, заманивают впасть в бесконтрольность. Плотное кольцо из губ Минхо широко растягивается, чтобы обхватить сильнее, его обычно недовольное лицо теперь наполняется до удушья. Минхо не чувствует вины за то, что доводит Чана. Ему нисколько не совестно. У Минхо есть опыт, и он знает, что недолгие мучения стоят того, и как это усиливает весь момент, когда это случается — черт, если что, Чан должен быть благодарен ему. Напряженность, которую ощущает Чан, проявляется, когда Минхо поднимается и опускается снова единожды, дважды и затем, — Ох, блять, я сейчас кончу. Минхо, Минхо, Минхо... К-кончаю... Если Минхо не мог сказать, насколько Чан увлечен этим по тому, как его голос сорвался, и тот всхлипнул, он мог ощутить это по тому, как Чан не смог сопротивляться тому, чтобы запустить пальцы в темные волосы Минхо и сжимать пряди, чтобы удержать его на месте, пока член пульсировал спермой в его горле, используя его волосы как поводок, чтобы направлять его вверх и вниз, пока из него выходила вся сперма. Кожа головы ноет, но это стоит того, чтобы услышать эти гортанные вздохи сверху, которые льются похотливо и так громко, необузданно. Минхо выпивает его с благодарным стоном, так много, что сперма стекает с его рта по уголкам губ. Он все еще чувствует приличное количество на своем языке к тому времени, когда поднимается от мокрого беспорядка, который они устроили, и пальцы Чана отказываются покидать волосы Минхо, хотя он значительно смягчает хватку после оргазма. Чан смотрит на Минхо, тот снова стоит перед ним на коленях, настолько измученно, что кажется, вот-вот грохнется, но у него все еще есть силы почти любовно поглаживать по волосам Минхо. Голос, несомненно, ослаб, но он просто произносит хриплое «спасибо». Странно, что Минхо знал, что он это сделает, но сомневался. Мысленно возвращаясь к тому, как Чан «кормил» его — очищал — у Минхо возникла идея. Рот полон, чтобы разговаривать, и его взгляд падает на приоткрытые губы Чана, что дрожат на выдохе. Он бросает на них долгий, неторопливый взгляд, прежде чем его глаза возвращаются к Чану с вопросительно приподнятой бровью. Каким-то образом, инстинктивно, Чан понимает и слабо кивает. Минхо взбирается поближе настолько, насколько мог, чтобы не в полной мере усесться на оголенное тело Чана, поднося руку к подбородку. Он нажимает на него большим пальцем, мягко уговаривая приоткрыть, и Чан знает — высунуть язык, плоский, розовый, и с широко раскрытыми глазами ожидать. Руки в волосах Минхо подталкивают его вперед одновременно, пока их носы почти не соприкасаются. Минхо без раздумий сплевывает, полуприкрытыми глазами наблюдая, как жидкость капает на чанов язык перед тем, как он примет это с подрагивающими веками и слишком нежным для столь развратной ситуации вздохом. Даже с этими мыслями, Минхо не может не последовать за ним. Он подносит руку к чановым щекам, чтобы вытереть дорожки слез подушечками больших пальцев, и он даже продолжает поглаживать скулу, как только заканчивает. Чан сглатывает, а Минхо усмехается. Кое-кто задолжал ему апельсиновую содовую.