opposites attract

Если эмоции были клеткой Минхо, то уязвимость — милым маленьким ключиком, который щелкнул в замке и запер внутри. Он рад был затеряться в первые дни в комнате общежития, потому что казалось это единственный вариант, который у него оставался. Когда он проснулся в первое утро после той ночи, то даже не вставал с кровати. Он был парализован внезапным, слишком быстрым воспроизведением в памяти своих рыданий, своего признания в том, что он, блять, влюбился в Чана, и прямо тогда поклялся себе, что больше никогда ни с кем не заговорит. Возможно, думал Минхо, если он будет продолжать долго находиться в постели, это отразится на его разуме и душевном состоянии. Он мог волшебным образом прекратить свое существование до тех пор, пока мир не забудет о том, что он сказал и что творил, а последствия окажутся полной выдумкой. В конце концов, к сожалению, ему пришлось подняться. Он чувствовал себя как зомби в первые несколько дней, когда неспешно ходил за едой, настолько эмоционально напряженный и измученный, что просто показал метафорический средний палец в ответ на напоминание о том, что он пропустил все пары. Ничто в этом мире не заставило бы его выйти за дверь, не тогда, когда жестокие напоминания о реальности были уже настолько невыносимы в уединении его собственной комнаты. Головная боль, которую он считал следствием употребления алкоголя, вовсе не была симптомом, связанным с этим — он понимает, что это было результатом его уязвимости, что оставлял постоянные напоминания о тех коротких минутах у входной двери Чанбина, когда его череп пульсировал, а в ушах звенело. Даже марафон видеороликов с кошками не помогает ему, потому что он закрывает глаза и пытается избавиться от мыслей об удивленном лице Чана каждые несколько минут, когда он, наконец, думает, что отвлекся достаточно, чтобы двигаться дальше. Два проведенных взаперти в этой клетке дня превращаются в три, четыре, и внезапно превращаются в неделю без какого-либо социального контакта. В это время желание почувствовать себя нормально функционирующим членом общества проявляется сильнее, но одного простого воспоминания о том, что он сделал, достаточно, чтобы смутиться и отложить эти порывы на другой день. Вы можете назвать Минхо трусом за такое, и он, вероятно, не стал бы возражать — на самом деле, он понимает, что это признак слабости. Именно поэтому он избегает этих гребаных сценариев. Он знает свои пределы, знает свои границы, и он провел добрых несколько лет, так и не открывшись, чтобы это дерьмо никогда не повторилось. Быть слабым достаточно плохо, но, по крайней мере, он мог быть жалким наедине с самим собой, не давая сотням студентов в кампусе удовольствия узнать, что Ли Минхо действительно обладал недостатками, особенностями и прочим дерьмом, которое делало его… Человеком. К черту это, и к черту людей. Вообще-то, пошли-ка все нахуй. Боже, но скука начинала всерьез пожирать его. Он думает, что где-то в четверг или пятницу его разум начнет молить о том, чтобы просто выйти или поговорить с кем-нибудь, будь прокляты обстоятельства. Он не ждал, что кто-то из близких заметит это или сделает первый шаг, потому что он не так давно заявил друзьям, что он не из тех, кто ждет совета в ситуациях, когда он иногда уходит в себя. Может быть, он просто боялся, что его утешат. Тем не менее, это самый долгий период, когда он полностью уходил в тильт. Минхо не уверен, что должен чувствовать, потому что в его сознании не было никакой готовности к возвращению, несмотря на то, что одиночество начало медленно пожирать его рассудок. Часть его отстраненно задается вопросом, не покинул ли он самого себя в каком-то смысле у входной двери Чанбина, как будто отдал свое сердце и душу Чану, даже не осознавая этого, и теперь застрял в бесчувственной оболочке, которой он всегда пытался казаться. Он думает, что уже наступило утро пятницы или субботы, когда кто-то решает, что он достиг своей критической точки. Минхо лежит на кровати, скрестив руки за головой, уставившись в потолок самым отстраненным взглядом и думает о нем, а потом его тумбочка начинает вибрировать. Поначалу он не приходит в себя. Лучи утреннего солнца падали на его беззаботное, статное тело, настолько погруженное в свои задумчивые мысли и фантазии, что сама реальность превратилась в белый шум. Идет, может быть, пятый или шестой гудок подряд, когда он понимает, что что-то мешает его непрерывному потоку мыслей. Присмотревшись, он видит, как его телефон мягко постукивает о поверхность, а на экране высвечивается надоедливое уведомление. Минхо отключил все групповые чаты и приложения, о которых только мог подумать, так что… Он берет свой телефон и сопротивляется с размытой яркостью, бьющей по глазам, но в конце концов различает символы, образующие имя единственного человека (за исключением семьи), которого не хватило духу поставить на беззвучку. Входящий от Мой Сонни На самую короткую секунду Минхо раздумывает, не нажать ли красную кнопку сброса. Однако немедленное чувство вины, которое он ощущает, захлестывает его только от одной этой мысли, не позволяет ему даже пошевелить пальцем в том направлении. Он поклялся не контактировать с людьми, так ведь? Но Джисон ведь все равно технически не был человеком-то на деле. Он был демоном жизни в подарочной упаковке, посланным прямо к двери Минхо, как маленький чертенок, которому суждено жужжать вокруг его головы и получать удовольствие от того, что его жизнь намного сложнее, чем она когда-либо должна была быть. Так что, да, Джисон не в счет. Лучшие друзья на ином уровне от человечества, и Минхо ни капельки не сожалеет о своей предвзятости. Мгновение спустя он нажимает зеленую кнопку «принять вызов», прикладывая телефон к уху. — О, черт возьми, слава богу, ты наконец-то взял трубку, — раздается голос Джисона, его облегченный вздох в трубку смешан с помехами, поскольку все еще пытается установиться нормальная связь. Минхо моргает, глядя в потолок, удивляясь, почему его лучший друг говорит так, словно находится в эпицентре какого-то опасного для жизни инцидента. — Джи… — Послушай, — обрывает его Джисон тоном, достаточно отчаянным и драматичным, чтобы заполучить главную роль в фильме ужасов, — Я позволю тебе выиграть каждый матч Mario Kart до конца жизни. Я перестану красть всю твою картошку фри, пока ты не смотришь в те дни, когда мы ходим за фастфудом. Я никогда больше не встану на сторону Сынмина в споре, но ты должен начать приходить со следующей недели, иначе я умру. Минхо слегка хмурится. — Ты крадешь мою картошку? — Это… Это… Не в этом суть! — Джисон кричит, — Разве ты не слышал ту часть, где я буквально умираю, чувак? Я действительно сделаю все, что ты захочешь, если ты просто вернешься сюда и восстановишь мир в компании. Вздохнув, Минхо решает, что будет развлекаться этими, несомненно, преувеличенными закидонами. Он не думает, что что-то может убедить его вернуться прямо сейчас, но было слишком приятно слышать чей-то голос, чтобы просто повесить трубку. — Что случилось? — Все, — серьезно говорит Джисон, — Ну, не все, но Хёнджин рушит мою жизнь, и мне нужно, чтобы ты вернулся, чтобы он перестал сходить с ума от власти. С тех пор, как он переспал с Чанбином и Феликсом, я не могу… — Стоп, — говорит Минхо, — Хёнджин сделал что? — Ага, — Джисон вздыхает немного нетерпеливо. Кажется, он забыл, что Минхо буквально пропустил целую неделю того хаоса, в который сейчас попала его маленькая компашка, — После того, как ты ушел с вечеринки Чанбина, я решил остаться на некоторое время, так? Ебейшая ошибка. Феликс и Хёнджин подумали о том, чтобы снова сыграть в мою игру после еще нескольких залпов алкоголя, а потом, типа, Хёнджин такой: «Что, если мы поиграем с Чанбином?», и следующее, что я помню, они все целуются на диване и лапают друг друга, и — фу. Полностью убило мой настрой. К тому времени, как Чанбин начал тащить их обоих к себе в спальню, Сынмин сказал, что собирается уходить, но Чан не хотел ничего и об этом слышать, и я тоже, так что мы втроем просто пошли в один из открытых круглосуточных магазинов и ели фастфуд на обочине, пока не взошло солнце. Джисон говорит так быстро, что это звучит как чтение абзаца без пробелов, и Минхо просто пытается сложить пазлы, прежде чем он услышит продолжение. Честно говоря, это даже хорошо, потому что он не уверен, насколько сильно хочет зацикливаться на том факте, что его подозрения о том, что Хёнджину могут нравиться и Чанбин, и Феликс, были правдой, и он занимался… Этим с ними двумя, пока не взошло ебучее солнце. Вместо этого он предпочитает сосредоточиться на более «незначительных» деталях. — Ты, Сынмин и Чан просто ели фастфуд до рассвета? — Ну, мы еще много разговаривали! — оправдывается Джисон, — Сынмин ушел довольно рано, потому что, ну, ты знаешь, у него режим сна как у престарелого, а вот Чан сказал, что не против проболтать со мной столько, сколько я захочу. Ему тоже было о чем спросить. Минхо отстраненно хмыкает. —… О чем вы болтали? — Австралия. Малайзия. В основном только те вещи, которых нам не хватает. Затем мы немного поговорили о Чанбине и о любом будущем коллабе, который мы могли бы записать втроем, как только закончим с учебой. — Звучит заманчиво, — бормочет Минхо, его голос становится более спокойным, чем обычно, — О чем… О чем спрашивал Чан? — Признаться честно, это я все начал, — вспоминает Джисон, — Я спросил его, почему ты ушел так рано, а он сказал, что ты просто не очень хорошо себя чувствовал. Я собирался написать тебе, но потом он сказал, что ты, вероятно, отдыхаешь, и тебе нужно побыть наедине с собой, и тогда я собирался сказать что-то в роде: «Слышь, дружок, мне плевать, насколько ты крут, я почти уверен, что знаю своего лучшего друга лучше, чем какая там-нибудь твоя закипающая задница», но потом он начал просто… Безостановочно расспрашивать о тебе. Было похоже, что зашедший о тебе разговор превратил его в совершенно незаинтересованного в чем-то другом. Ты ему очень, очень нравишься, Минхо. Тело Минхо напрягается. — Что ты ему сказал? — шепчет он немного нервно. На другом конце трубки раздается нервный смех. — Ничего компрометирующего, чел, не волнуйся. Он много расспрашивал о вещах, которые он не смог бы узнать, просто находясь рядом с тобой, понимаешь? Например, он задал миллион вопросов о том, как обстояли дела в старшей школе; что я думаю о тебе; разъяснил, почему ты поклялся, что Сынмин и Хёнджин твои заклятые враги, и тому подобное. Он не может сдержаться и надувает губы в микрофон, который прижат к уголку его нижней губы. — Он должен был спросить меня обо всем этом. — А мог ли? — Джисон честно задает вопрос, — Братан, тебя не было рядом с той ночи, и хотя я и другие парни знаем, что ты иногда впадаешь в спячку, а вот Чан — нет. Я пытался объяснить ему это, потому что пацан выглядел действительно опустошенным, когда понял, что ты не придешь на обед, но… Минхо слышит, как Джисон тушуется, неловко переминаясь с ноги на ногу, прежде чем его голос снова звучит более взвешенно, более серьезно. —… Минхо, он ужасно скучает по тебе. Он больше не улыбается. Бля, да и я тоже — но это потому, что мне жесть как неудобно смотреть, как Хёнджин и Феликс мацают крупные, мускулистые бицепсы Чанбина каждые две гребаные секунды. Вот почему тебе стоит закончить с вот этим вот и вернуться к следующему понедельнику. Если я буду вынужден просидеть еще один обед, пытаясь разговаривать с Сынмином, пока с одной стороны происходит легкая версия порно, а с другой — Чан, выглядящий как побитый щенок, я реально вскроюсь. Минхо определенно мог представить, как он идет на обед в понедельник с ухмылкой, подобной тому злу, которым он является, вооруженный достаточным количеством припасенных угроз в кармане, чтобы охладить похотливый настрой Хёнджина до чего-то социально приемлемого. У него все еще есть те фотографии, на которых он кусает ногу Минхо в носке, где-то в галерее, так что одной маленькой мысли «случайно» отправить их Чанбину может быть достаточно, чтобы провернуть аферу. Тем не менее, разум заполняет образ несчастного выражения лица Чана, ждущего его, и что-то в пределах разумного понимания совершает кульбит. Он просто не может. Он сделал кое-что из немногих вещей, которые поклялся никогда больше не делать, особенно с тем, кто так важен для него, кому он не хотел ничего, кроме хорошего, и… И он не знает, как все исправить. — Сони, я не знаю, — горестно выдыхает Минхо, — Я… Я действительно не думаю, что смогу вернуться. — Минхо, это самое продолжительное твое отсутствие за всю жизнь, — заявляет Джисон, как будто Минхо еще не в курсе. Чувство вины наполняет желудок, — Ты с кем-нибудь разговаривал с тех пор? Выходил вообще куда-нибудь? — Нет. —… Это нехорошо, чел. Я знаю, потрясающе ты себя не чувствуешь, но должен помнить мои слова о жизни, ладно? Тебе нужно жить. Этот совет не только о ситуации с Чаном… Подожди-ка, — Джисон делает паузу. О, нет. —… Минхо, это все из-за Чана? Что-то случилось? Минхо вздыхает. — Джисон, сейчас правда неподходящее время. Не спрашивай ни о чем меня. Джисон фыркает на другом конце, его голос внезапно становится более легким и интригующим. — Не волнуйся, — издевается он, — Я не планировал расспрашивать тебя. Блять. Сначала Хёнджин с его соджу, а теперь Джисон. Прежде чем Минхо может нанести ответный удар или начать задавать вопросы о том, что тот планирует делать, сигнал о том, что звонок завершен, высвечивается на экране. Он швыряет телефон в кучу сбитых, грязных простыней, с горечью вопрошая, сколько сожалений может хранить под сердцем человек, прежде чем они буквально пожрут его. Если бы он не ответил на звонок, Джисон не выпендривался и не строил бы из себя детектива из-за произошедших в ночь прошлой субботы событий. Если бы он не выпил соджу и не поддался своим желаниям, не было бы вообще ничего, с чего можно было начать расследование. Минхо не уверен, что теперь делать. Притворяться, что его не существует, пока драма не закончится, было явно нежизнеспособно, но он скорее откусит собственную ногу (привет, Хёнджин), чем добровольно окажется на расстоянии вдоха от Чана. Мысль о необходимости услышать вслух свои мысли ужасала его — вскоре после признания в романтических чувствах, появился Uber, его спасительная лодка, в то время как блондин стоял как вкопанный, настолько пораженный, что руки, естественно, соскользнули с тела Минхо, которое он держал в крепких объятиях. Минхо до сих пор помнит фантомные прикосновения рук, обнимающих его, как будто тепло мускулистых конечностей было незримо высечено на нем. Он скучает по этому. Он скучает по нему. Блять, блять, блять. Минхо бы хотел быть нормальным, чтобы заслужить всю эту… Тоску. Хотел бы, чтобы у него не было этого ебанного прошлого, которое изуродовало то, как, по его мнению, все было и должно было быть. Эта проблема, вероятно, казалась такой абсурдной большинству людей, и, возможно, так оно и было, но большинство — не Минхо. Они не слышали того, что слышал он, не чувствовали того, что чувствовал он, и отсутствие такого опыта, естественно, не могло помочь понять его. Никто не мог понять. А единственный человек, который, казалось бы, действительно понимал его, был тот, в кого он просто взял и влюбился.

*

Луна восходит и заходит, солнце занимает свое место, и внезапно снова подходит неделя к концу. Минхо, в конце концов, решил проверить время. Он также, наконец, решил привести себя в порядок, выходя из своей комнаты в течение дня, питаясь в привычное время и действительно принимая душ с неким усилием. Он побрился, тщательно вымылся с мылом и сумел вернуться к привычной рутине по уходу за кожей. Это было значительное улучшение по сравнению с вялыми попытками соблюдать гигиену, которыми он занимался всю неделю, просто стоя под струями горячей воды, погруженный в свои мысли, пока его настроение не становилось таким же холодным, как вода, начинающая обжигать его кожу. Мысли не сильно улучшились, но Минхо признает, что ощущение снова быть чистым смогло немного помочь, и это не так уж и плохо — постирать простыни и заново познакомиться с давно забытым видом заправленной свежей кровати. Большая часть утра походила на здоровые попытки отвлечь внимание посредством уборки хаоса, что он оставил с прошлой недели, и уже в полдень он плюхается в ближайшее кресло с приятно расслабившимися конечностями. Затем раздается стук в дверь, и тело Минхо снова напрягается. Ему нужно было сходить к массажистке как можно скорее, тело, без всяких сомнений, все еще напряжено от нечеловеческого уровня стресса. Не то чтобы он кого-то ждал или что-то в этом роде, но вдруг это курьер с посылкой. Минхо еще больше ссутулился на своем сиденье, узлы от глубокомышечных превращаются в кусачие перекруты где-то за пупком. Может быть, это какой-нибудь представитель университета пришел сказать ему, что его неуважительные пропуски не остались незамеченными, и его отчисляют, пока-пока, степень бакалавра. Это было бы действительно забавным дополнением сверху всей этой ситуации, да? Как бы сильно он ни любил скрываться от потенциально ужасного, Минхо должен помнить — он взрослый и в действительности достаточно зрелый, если дело не касается активного истребления демонов прошлого. Он затыкает рот своему разуму и, пыхтя, встает со стула, шлепая босыми ногами по ковру, чтобы встретиться лицом к лицу со стоящим по ту сторону двери. У него нейтральное выражение лица, когда его рука поворачивает ручку, и он ощущает короткий порыв прохладного воздуха на себе, когда дверь широко распахивается на петлях. Затем он поднимает взгляд, и всю прохладу заменяет жжение, поднимающееся изнутри, как только их глаза встречаются. Оно перемещается к груди, ушам, к острым скулам. Переполняет его, пока все его существо не начинает заливаться лихорадочным румянцем, подавляя желание раскрыть челюсть. Это был он. Чан. Несмотря на все ужасающие сценарии, расцветающие в его животе, он не может избавиться от ощущения, что его втянули в какой-то дрянной романтический фильм. Так, будто их глаза встретились в замедленной съемке, пока защищенные авторскими правами известные мотивы скрипки и фортепиано — черт возьми, целый оркестр тогда уже — мягко звучали вокруг ошеломленных них, прежде чем они оба выдохнули, типа… Как будто встреча друг с другом впервые за неделю наконец-то позволила им обоим вздохнуть свободно. Несмотря на измученный вид, Чан все равно несправедливо красив. Глаза загорелись, увидев Минхо, с такой предательской нежностью пробегаясь по всему его лицу, чтобы запечатлеть в памяти каждую мелкую деталь, словно он растворится, если моргнет. Энергия забурлила в теле, он больше не сутулился, намеки на темные круги под глазами испарялись с каждой секундой. Наглядное, живое доказательство того, что присутствие Минхо, казалось, придавало ему жизнь, дух, цель. Его внешний вид соответствовал рассказам Джисона о том, как его настроение похерелось из-за отсутствия Минхо: Чан все еще одет в привычный бессменный черный наряд, но теперь он полностью покрывал его. На нем мешковатая толстовка на пару размеров больше даже для него. Капюшон лениво накинут на голову, но растрепанные светлые волосы торчали во все стороны, придавая ему дополнительные пару сантиметров роста. Говоря о росте — он был в ботинках, а Минхо даже не надел носки, что означало, что это первый раз, когда Чан выше него — значительно. Минхо пришлось немного поднять глаза, чтобы взглянуть на легкий наклон головы, на то, как пухлые розовые губы были покрыты легким блеском слюны там, где Чан нервно провел языком по уголку, прежде чем заговорить. — Привет, — говорит он кротким голосом, беспокойно переминаясь с ноги на ногу, — Прошу прощения за то, что появился без предупреждения. Всё хорошо. Пожалуйста, не извиняйся передо мной с таким выражением лица. Вообще никогда не извиняйся передо мной. Ты само совершенство. Ничто и никогда не будет неправильным. — Как ты нашел мое общежитие? — задает вопрос Минхо, немного затаив дыхание, как будто взгляд, направленный на Чана, выбил весь воздух из легких. Он на самом деле чувствует себя настолько потерянным, глядя на него, что разум забывает сосредоточиться на чем-то другом, как например, на базовой способности рассуждать. Догадка о том, каким будет ответ, проскальзывает в момент, когда в глазах Чана проблескивает чувство вины. — Джисон, — выдыхают они одновременно. Какое-то грустное оправдание для смеха вырывается из-под носа Минхо с потоком воздуха. — Догадался. Чан сглатывает, явно пытаясь проглотить боль, которую его бедное, выразительное лицо по-настоящему не могло бы и скрыть. — Он разъяснил мне, что ты иногда исчезаешь на некоторое время, и типа, я действительно, действительно хотел уважать твои границы и не вмешиваться, пока ты не почувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы вернуться, — Чан запинается в словах, глядит на коврик в коридоре, чтобы лучше сформулировать предложение, немного жестикулируя руками. В конце концов, он снова поднимает взгляд с искренностью в глазах, — Но, эм, да. Просто не мог больше этого выносить, Минхо. Хотел снова поговорить с тобой или даже просто увидеть тебя на несколько минут. Я… Хах, эм, мне просто нужно было убедиться, что с тобой все в порядке. Если хочешь, чтобы я ушел, я так и поступлю. Просто скажи об этом. Легенда гласит, что если вы поищете слово «дилемма» в словаре, то всего лишь увидите статичное изображение этого момента вместо определения. Веки Минхо трепещут от секундной тяжести, а рот слегка приоткрывается. Несмотря на то, что его пессимистичное умишко пытается достать его и скармливает ему кошмар за кошмаром в ожидании того дня, когда он снова увидит Чана, это совсем не похоже на всепоглощающий персональный ад, созданный его когнитивными искажениями. Он ожидал, что его присутствие окажется метафорическим камнем с веревкой, прежде чем его сбросят в океан, уничтожая как живое упоминание обо всей ебанной уязвимости, но Чан… Чан хотел увидеть его. Ему нужно было убедиться, что с Минхо все в порядке. Что-то хорошее, теплое и отвратительное всполыхнуло в груди от этой заботы, несмотря на внутренний крик, что он этого не заслужил. Возможно, разлука с ним на такое мучительно долгое время усилила ту глупую часть сердца, которая всегда хлопала, одобряла и устраивала небольшую танцевальную вечеринку, просто завидев лицо Чана. И он чувствует… Облегчение. Не было ни тяжести, ни ужаса. Ничего, кроме парня перед ним, который проделал жуткую работу, пытаясь скрыть тот факт, что он очень сильно хотел продолжать находиться рядом с Минхо. Впервые за всю неделю Минхо чувствует себя самим собой. — Тогда уходи, — невозмутимо отвечает Минхо, кивая подбородком в направлении выхода. Он посылает Чану вызывающий взгляд, приподнимая одну бровь, проверяя, клюнет ли он на наживку. Чан колеблется с коротким хмурым взглядом в ожидании, и именно в этот момент Минхо понимает — Чан раскусил его. Даже сейчас некоторых друзей, которые были с ним на протяжении многих лет, все еще смущал плоский юмор Минхо, но Чан… Чан раскусил его всего за пару недель. Мимолетная улыбка приподнимает уголок рта, демонстрируя очаровательные ямочки для Минхо, который и сам уже начал ухмыляться. — И забери меня с собой.

*

Минхо не знал, куда Чан вез их, но ему было плевать. Он просто опускает окно и купается в ощущении свежего воздуха в легких и ветра вокруг лица, мягко треплющего его волосы, как трепетная ласка, так мягко, что его глаза невольно прикрываются. При нем не было ничего, кроме ботинок, которые стояли у входной двери, и телефона в заднем кармане, и он смирился с тем, что просто позволяет везти себя куда угодно. Чан напевал за рулем, не в силах перестать улыбаться каждый раз, когда бросал взгляд на умиротворенное выражение лица Минхо. Теперь он действительно чувствовал себя так, словно попал в какую-то сцену из фильма. Как будто в этот момент не было ни границ, ни ограничений, и они могли просто ехать на край света, пока не включатся титры. Минхо, наконец, оставил прошлое позади, и теперь только чудесная неизвестность впереди, и Чан рядом с ним. Может быть, именно Чан заставлял Минхо ощущать жизнь через некую романтизированную призму. Как будто все изменилось с его присутствием, учитывая, что то, что он сказал прошлой субботней ночью, не отпугнуло его… Пока что. Как раз в момент, когда он начинает хмуриться во время размышлений и надумываний, Чан вмешивается с удрученным вздохом. — У меня тут проблемка. Минхо расслабленно поворачивает голову в сторону Чана, замечая, что парень на водительском кресле совершенно не выглядел взволнованным, даже пытался сдержать ухмылку, когда поглядывал на Минхо краем глаза, все еще уставившись на дорогу. — Какая трагедия, — саркастично подмечает Минхо. — Именно, — серьезно отвечает Чан, — Я еду по городу летним днем с симпатичным парнем на переднем сидении, и не знаю, куда же мне его отвезти. Если он и хотел заставить Минхо улыбнуться, то у него не получилось. Однако он не учитывает десять тысяч кульбитов, что делает его сердце, или то, как мурашки чистого обожания волной пробегаются от затылка до копчика. — Он еще не обедал, — подыгрывает Минхо, — И он знает, как сильно ты любишь поесть. Может быть, вам с ним удастся чем-нибудь перекусить. Чан постукивает пальцами по рулю, задумчиво напевая. Костяшки его пальцев так сильно выступают, как и вены, и Минхо на секунду становится трудно поверить, что он действительно так близко, что этот момент действительно происходит. — Теперь, когда я подумал об этом, то немного проголодался, — размышляет Чан. — Ты всегда голоден. — Хотя всю прошлую неделю я не получал дополнительную порцию фруктов на обед, — хрипло вспоминает Чан, — Спасибо тебе за дефицит продовольствия. — Прекрасно, — бормочет Минхо, снова глядя в окно. Солнце стояло высоко в небе, отражая невероятную насыщенность всех красок как природы, так и городской жизни. Минхо помнит постоянные сравнения Чана с солнцем, и это имеет смысл: тепло, сияние, радость, которую оно приносило всему, что приветствовало, — Этих яблок с апельсинами слишком много у тебя во рту. Я начинаю ревновать. — Не стоит, — хихикает Чан, — Нет ничего вкуснее тебя, обещаю. Минхо совершенно игнорирует то, как его член обдает жаром, пока он наблюдает за мелькающими видами, облокачиваясь на открытое окно, чтобы он мог положить челюсть на ладонь. — Как бы романтично это ни звучало, сомневаюсь, что стоять на четвереньках со спущенными штанами — это соответствующее поведение для пикника. Видимо, тебе придется пострадать. — Б-у-у, — издевательски смеется Чан с притворным разочарованием. В его тоне начинает преобладать это прекрасное нахальство, — Здесь мне стоит сказать, что оставляю тебя на десерт? Минхо делает паузу, насупившись и уставившись в никуда. — Честно, десерт звучит не так уж и плохо. Чан издает удовлетворенный звук. Честно говоря, Минхо не может представить себе, чтобы он выражал что-то, помимо согласия, потому что это Чан и еда — возможно, более канонный шип, чем он и сам Минхо. Но потом Чан спрашивает его, как насчет вылазки за мороженым, и Минхо снова чувствует эту странную связь, как будто Чан каким-то образом считывал мысли, желания и потребности Минхо еще до того, как их обработает его разум, ему достаточно простого упоминания мороженого, чтобы понять — ничего больше он не хочет. Минхо издает оргазмический стон: «моро-о-оженое», взывая к безоблачному небу, от чего Чан пытается подавить смешки. — Наверное, это будет очень кстати, — размышляет Чан вслух, — Сегодня так жарко. Минхо внезапно поворачивается на месте, кидая взгляд на нейтральный профиль Чана, посылая ему самый безжалостный, осуждающий взгляд, который он мог отразить на лице. Несмотря на весь драматизм, он на самом деле переполнен радостью от возможности наконец-то припереть его к стенке с вопросами о том, что ставило его в тупик еще до того, как они узнали имена друг друга. — Ты носишь черную толстовку с капюшоном в самое жаркое время года, дорогуша. Это полностью твой выбор. Чан фыркает. Очевидно, комментарии по поводу его уникального выбора в одежде не были ему незнакомы. — Я ношу то, что хочу и когда хочу, — протестует он с привычной непринужденностью, — Как бы ни было жарко. — Ха, — монотонно комментирует Минхо, — Я верил, что твои австралийские корни каким-то образом сделали тебя невосприимчивым к перегреву. Чан криво усмехается номерному знаку машины перед ними. — Жаль, что ты не разнес что-то подобное. В любом случае, это было бы забавнее, чем обычные слухи, — он отбарабанивает пальцами по рулю на красном свете, подчеркивая все эти искусные движения вен и сухожилий под кожей, — Но неа. Даже тогда, в Сиднее, все вокруг одаривали меня взглядами «какого хуя» из-за того, что я носил. Почти уверен, что в моем домашнем шкафу не было видно ни единого цветового пятна. — По крайней мере, ты остаешься самим собой, — о, круто, теперь Минхо защищает его? Самовольно? Что за блядский разворот на 180 градусов с момента первой встречи с Чаном, — Нахуй мнение остальных. К тому же, м, твой стиль тебе идет. Мда. Теперь еще и бесплатные комплименты, даже соджу не надо. Хёнджин бы кипел и гремел от ярости, как маленький капризный чайник, если бы стал свидетелем происходящего. Минхо намеренно отводит взгляд куда угодно, только не в сторону Чана, лишь бы не видеть его нежных, растопляющих сердце взглядов или не мириться с невысказанной, взаимной похвалой, которой они, казалось, делились. Однако он не может защититься от поддразниваний Чана. — Это твой коварный план по отбиранию моих вещей, чтобы носить самому? Минхо поворачивается к нему со всеми признаками огорченного ужаса, уши покрываются розовой пылью. — Завались. Чего? Как высоко надо было прыгнуть, чтобы прийти к такому выводу? — Просто поймал тебя на излишнем пялянье на мою одежду, — небрежно отвечает Чан и, ну блять. Минхо знал, что тот наблюдателен, но он понятия не имел, что именно Чан подмечал, и чего он никогда не озвучивал. Очевидно, очень многое. — Ну, — бормочет Минхо, главным образом потому, что он ненавидел признавать правоту других на свой счет, — Может, я думал о том, что находится под ней. — О, ты так сильно хочешь примерить мои вещи. — Сходи нахуй. — Ты бы очень миленько смотрелся в этой толстовке! Чайник-Хёнджин, без всяких сомнений, теперь визжит еще сильнее, осознав, что Минхо, впервые в своей жизни, наконец-то нашел кого-то, кто мог ответить на его провокации, и по-настоящему вывести его из себя. Он не уверен, не может ли он не отомстить, потому что он или не хочет, или не в силах сопротивляться чувствам, которые заставляют его безвольно скатываться по пассажирскому сиденью, краснея от поражения. Остальная часть поездки проходит с тем же настроем, с игривым флиртом и бесконечным теннисным матчем комплиментов, скрытых среди шутливых комментариев. Всегда ли над Чаном подшучивать было так… Легко? Как будто разлуки в целую неделю вообще не было, но даже тогда Минхо не мог припомнить, чтобы с Чаном было так легко разговаривать. Возможно, его сдерживало постоянное напряжение, и наконец, вытащив голову из мрачных песков, он помог ему заметить, что они в буквальном смысле всегда были на одной волне. Все, что нужно было сделать Минхо — закрыть уши и заметить, принять и… Наслаждаться. В конце концов, Чан останавливается у небольшого кафе-мороженого и паркуется в одном из немногих свободных мест в тени. Это место, должно быть, уже зарекомендовало себя в окрестностях кампуса, ну или же дело в погоде, но кафе, похоже, довольно популярно. Минхо узнает некоторые лица студентов, сидящих на тротуаре или болтающих полукругом у входа в заведение, так что внутри, несомненно, много народу. Если и этого было недостаточно, то он только сейчас замечает, что ему не хватает привычного твердого квадратика, который обычно лежит у него в заднем кармане. — Э-э, ты можешь пойти, — внезапно говорит Минхо, отстегивая ремень, но не предпринимая дальнейших действий, чтобы открыть дверь. Рука Чана замирает на ручке двери. — Не пойдешь? — Здесь подожду, — заверяет Минхо, глазами стреляя в направлении толпы, с которой он не хочет иметь дело в ближайшее время, — К тому же, эм, я забыл бумажник. Чан нежно оглядывает его с мягчайшей улыбкой и самым мягким голосом: — Я не против заплатить за тебя, Минхо. Минхо фыркает, оглядываясь на Чана и недоверчиво приподнимая брови. — У нас что сейчас свидание? Будем кормить друг друга и хихикать? Сказанное должно было быть воспринято в его типично саркастической манере, и Чан немного посмеивается, но улыбка, когда исчезает, кажется довольно искренней. — Это не обязательно должно быть свиданием, если ты не хочешь, — напоминает он, прежде чем наклониться немного вперед, озорной блеск в его глазах проявляется после следующих слов, —… Но если ты поделишься со мной тем, какой вкус предпочитаешь, я вернусь, и мы сделаем в точности так, как ты только что сказал, вот тогда у меня, к сожалению, не останется иного выбора, как поверить в то, что я наконец-то иду с тобой на первое свидание. Минхо опускает взгляд на коленки и прикусывает язык, вступая в мысленную борьбу с тем, что его тело считает нормальным, что дыхание стало прерывистым. — Ну так что? — интересуется Чан, кладя руку на место чуть выше колена Минхо. Минхо игнорирует отдавшееся прикосновением электричество, лениво шевеля большими пальцами на месте, где они слишком долго лежали у него на коленях. —… Я люблю клубнику, — бубнит он. Нежнейший смешок слетает из-под носа Чана, и он слегка сжимает ногу Минхо. — Я скоро вернусь. Знаю, — хочется сказать удаляющейся фигуре, как только дверь машины закрывается. Он оставил для Минхо включенным зажигание, чтобы кондиционер продолжал поддерживать прохладу, — Кажется, ты всегда возвращаешься. Он игнорирует взгляды людей в сторону Чана, когда тот возвращается к машине всего через несколько минут с двумя чашками в руках, со вздохом откидываясь на спинку сиденья. Он поворачивается лицом к Минхо, приподняв одну ногу, чтобы приспособиться к его позе. Он опирается одной рукой на центральную консоль, протягивая маленькую, розовую, холодную гору с пластиковой ложкой, воткнутой сверху. — Один клубничный заказ, — объявляет он, и Минхо улыбается своей порции, сразу же тыча пальцем в маленькие кусочки настоящей замороженной клубники, украшающие всю горку. Минхо бормочет слова благодарности, прежде чем с любопытством взглянуть уже на чанов заказ. Всего… Очень много. Множество различных цветов, посыпки и чего-то, похожего на крошки печенья, тонущие в тонких полосах густой, золотистой карамели. Чан смотрит на загипнотизированное выражение лица Минхо после того, как попробовал первый кусочек, напевая себе под нос. — У него самое длинное название из всех предложенных, поэтому я и заказал его, — хрипло смеется он, — Подумал, почему бы не попробовать, понимаешь? Внести немного разнообразия. Минхо ухмыляется ему, поедая первую ложку клубники, поворачиваясь на месте так, чтобы они смотрели друг на друга. — Привычные вкусы не для тебя? Чан пожимает плечами. — Эх. На самом деле я не из тех, кто любит ваниль. Минхо смотрит на него, не двигаясь, одну секунду, две, три, прежде чем разразиться маниакальным смехом, который делает его похожим на какого-нибудь аниме-суперзлодея. Мало того, что это первый раз, когда он смеется за всю неделю, так еще и первый раз, когда Чан довел его до такого состояния, а он даже не пытался. Его глаза расширяются от шока, когда он наблюдает, как Минхо хлопает себя по колену и раскачивается со смущенной улыбкой на лице. — Что такое? Я сказал что-то не то? Минхо вздыхает, как только смех стихает, его свободная рука защищающе сжимает ребра. — Бля, — фыркает он, запыхавшись. Затем он снова прокручивает в голове то, что только что сказал Чан, и снова начинает хихикать. — Минхо, — игриво скулит Чан, тыча его в руку, — Теперь я точно хочу узнать. Минхо массирует переносицу, его глаза все еще плотно закрыты в попытке успокоиться. — Ты, эм, помнишь ту первую вечеринку в доме общины? Когда мы еще танцевали вместе? Наконец он смотрит на Чана, который слегка кивает. — Как я мог забыть? — Ну, отлично, слушай, — Минхо сглатывает, мозг все еще отстает прилично, чтобы спокойно реагировать на маленькую искорку в глазах Чана, когда речь зашла о той ночи, — Это было еще в тот момент, когда Джисон не мог заткнуться о тебе, он указал на тебя и начал беззастенчиво изображать из себя порнорежиссера в своей голове, да? Типа… Извращение за извращением на извращении. Чан фыркает, высасывая оставшуюся на ложке карамель и что-то бормоча себе под нос. — Какая честь. Минхо вздыхает-смеется, закатывая глаза на эти воспоминания. — Я действительно не знаю, что, блять, вообще творилось в тот момент, но что-то в этом было… Не знаю. Просто помню, что ощущал так много… Обиды. Будто я был полон решимости заткнуть их всех, потому что в моих глазах я представлял тебя каким-то совсем ручным. Мы даже никогда не разговаривали, но рассказы о том, что ты до отвратительного ванильный, уже засели в моей голове. Последующий смех Чана выходит немного нервным. — Ну, блять, я бы мог просто сказать тебе, что я совершенно не такой. Минхо пожимает плечами, ухмыляясь своему мороженому. — Да норм все. Ты оказал мне честь и доказал весьма забавным способом, что я ошибаюсь. Вместо того, чтобы есть, Чан просто ковыряется ложкой в чашке с мороженым, явно гораздо больше заинтересованный в этом разговоре, чем во всем остальном. Его пристальный взгляд тяжело ощущается на лице Минхо, он медленно моргает, а говорит еще медленнее. — Так вот почему ты сделал со мной то, что сделал? Чтобы доказать что-то обо мне? Минхо коротко, напряженно кивает. — Еще тогда… Сынмин сказал, что ты не захочешь меня. Он сказал, что я был расстроен из-за всего этого, потому что в глубине души я думал, что ты не захочешь меня таким, и… Я сказал себе, что именно уверенность и соперничество заставили меня подойти к тебе, что было единственное желание всего лишь «победить» и ничего больше, что и побудило меня сделать то, что я сделал с тобой. Блять. Минхо не ожидал, что узнает о себе что-то, чего он еще не знал, но, наконец, объяснив это словами — самому Чану — до него начинает доходить: Минхо не был уверен, а наоборот, поэтому и использовал высокомерие в качестве прикрытия. Он также не выиграл пари у Сынмина; он защищал себя от правды, которую не хотел принимать. Он боялся не понравиться Чану. Потому что даже тогда, даже если он не хотел признавать всю правду, но ему нравился Чан. Учитывая все обстоятельства, Чан, похоже, сам пришел к такому же умозаключению, потому что он просто нежно улыбался Минхо в ответ на откровенное признание. — В прошлую субботу ты вроде как доказал свою неправоту, а? Минхо смеется над собой же. — Придурок. Я вел себя так по-идиотски. Чан хмурится. — Нет ничего идиотского в том, чтобы говорить о своих чувствах. Печально вздохнув, Минхо качает головой и откидывается на спинку сиденья. — Нет, я был идиотом, что не принял эти чувства такими, какими они являлись ранее. Все в миг стало таким неоправданно сложным, и я чувствовал, что нахожусь в постоянном состоянии страха, подкрепленном стрессом от попыток предвидеть худшее, понимаешь? — Боюсь влюбиться, — бормочет Чан, — Так ты сказал в прошлые выходные. —… Да, — выдавливает Минхо сквозь зубы, — Был так напуган, что я был готов придумать для тебя историю, которую было бы легче принять: что мы совершенно не похожи, противоположности, не имеем ничего общего и никогда не понравимся друг другу и не поладим, как, похоже, думают все остальные в кампусе. — И тебе было легче принять это, чем…? — Что мы слишком подходим друг другу, — ледяным тоном шепчет Минхо, — Что ты идеален для меня. Чан протягивает руку, чтобы положить ее на руку Минхо, нежно потирая подушечкой большого пальца выступающую кость на запястье. — Я, типа, вне себя от счастья, что ты так обо мне думаешь. О настоящем мне. Не о том образе, что все себе выдумали, прежде чем узнали лично, — он сглатывает, глаза прикрываются, чтобы посмотреть на фантом из головы, — Кажется, все думают, что я всегда приветливый и радостный, и меня забросили на этот… Пьедестал… По самым поверхностным причинам. Никого не волнует что-то более глубокое, или то, что у меня определенно очень мрачные дни и мысли большую часть времени. Я злюсь, я совершал ошибки, о которых до сих пор сожалею, и я выгляжу как ночной кошмар, когда просыпаюсь утром, но… Похоже, никто не хочет принимать подобные вещи. Затем Чан поднимает руку, чтобы переплести свои пальцы с Минхо, любовно сжимая их. — Я знаю, что ты это делаешь, Минхо. Ты один из немногих, кто знает, каково это. Даже с учетом всего произошедшего, я знал, что ты не видишь только фасад, потому что и я не делал подобного по отношению к тебе. Ты прекрасен, у тебя такое теплое сердце под всей холодностью, что ты демонстрируешь. Это кажется таким ирреальным, когда Чан озвучивает каждую мысль Минхо с поражающей точностью, как будто украл их прямо из головы. Странным был и весь настоящий момент сам по себе, особенно если брать во внимание, что он был скорее из тех, кто изъясняется через действия, а не серьезные разговоры по душам. При этом он изо всех сил старается быть… Уязвимым. Для Чана. В свою очередь, тот тоже пытается принять то, что ему дали, но он знает — это будет незавершенная работа. Он ощущает тепло в своем теле. Смотрит вниз, туда, где пальцы Чана переплелись с его на свободной руке, и… А можно ли возбудиться, ну там, в романтическом плане? Существуют любовные стояки? Признание существования своих чувств было новым самим по себе для Минхо, поэтому просто попытаться расшифровать их… Мда. Он даже не уверен, с чего начать. По крайней мере, у него всегда есть запасной вариант, на который он мог положиться — его непревзойденный язык любви. — Неа, я такой же холодный, как они и говорят, — пренебрежительно фыркает Минхо, хотя он незаметно сжимает теплую ладонь Чана, — Все, что ты когда-либо мог услышать обо мне — правда. Когда Хёнджин однажды назвал меня гибридом инопланетянина и демона, на самом-то деле, это был первый раз, когда он сказал правду в своей жизни. Беги, пока еще можешь. Чан просто надевает неприятно нежную улыбку, наклоняясь к нему и мурлыкая. — Не-е-ет, мой Минхо такой же сладкий, как и его любимое мороженое. Меня не обхитрить… Мой Минхо. Минхо закатывает глаза, когда его лицо невольно расцветает глубоким розовым цветом чуть ниже скул, полностью сводя на нет любую правду в его отношении. — А ты такой же ошеломляющий, как твое. Чан поднимает чашку со своим недоеденным чудовищем, как будто собираясь произнести тост. — Никакой ванили, ха? Минхо уступает с ухмыляющимся взглядом, внезапно вырывая свою руку из руки Чана, чтобы украсть его мороженое себе. Его собственные растаявшие остатки клубники покоятся в подстаканнике на центральной консоли, чтобы у него были свободны обе руки, и он вытащил застрявшую в густой карамели ложку. Он подносит пластиковый край к уголку губ, высовывая язык и ощущая вкус — шокированный вздох Чана, когда у него украли мороженое, превращается в прерывистое дыхание, и все это в течение двух секунд. Минхо хмыкает, потому что это правда вкусно… Невероятно хорошо. Возможно, это мороженое было идеальным сравнением с Чаном, поскольку это еще одна вещь, которая не оправдала его ожидания. Карамель, которую он ожидал почувствовать слишком сладкой, была с солью, чтобы сбалансировать вкус, а теперь еще и достаточно растаяла, чтобы легко стекать по горлу, не склеивая при этом зубы. Минхо посылает Чану проницательный взгляд, когда зачерпывает ложкой немного мороженого, поднося все это ко рту, не разрывая невидимую нить, притягивающую их взгляды друг к другу. Его язык взрывается вкусом и текстурой, мороженое все еще холодное, несмотря на то, что стало немного мягким от жары. Неподдельное удовольствие немного проскальзывает сквозь его черты на лице. — Возможно, придется украсть это, — размышляет Минхо вслух. Чан хихикает. — Не хочешь поделиться со мной? Хочет ли Минхо кормить Чана той же едой? С той же ложечки? У нас что сейчас свидание? Будем кормить друг друга и хихикать? Если мы сделаем именно то, что ты только что сказал, тогда у меня не будет иного выбора, как поверить, что я иду с тобой на первое свидание. В ответ Минхо немедленно вбирает на ложку приличное количество мороженого, упираясь локтем в консоль между ними, чтобы наклониться и преподнести ее к Чану, пристально глядя на него. — Открывай, — мурлычет он, — Пока оно не обкапало тебя с ног до головы. Есть что-то более мрачное в зрительном контакте Чана, когда он медленно раздвигает губы, принимая мороженое через рот без дальнейших настойчивых требований со стороны Минхо. Мягкий розовый цвет его рта присасывается к пластику, когда он смыкается вокруг места укуса, и ползучее напряжение в слишком чувственном движении его губ, когда они отстраняются от ложки, заставляют его замереть, чтобы отвести взгляд. Рот Чана в конце концов отрывается от (теперь чистого) пластика, слышны эти тихие влажные звуки ото рта, когда он позволяет мороженому раствориться на языке, прежде чем проглотить с легким подъемом и опусканием этого великолепного, очерченного горла. Минхо загипнотизирован. Он наклоняет голову вперед, чтобы еще больше подчеркнуть тяжесть своих век. — Не хочешь поблагодарить меня? — он шутит своим бархатистым тембром, приподнимая бровь. Чан обнажает свои милые ямочки с улыбкой, слишком озорной, чтобы заслужить его. — Это мое мороженое, детка. Я заплатил за него. Вместо того, чтобы ворчать или ругать, как он обычно делал, Минхо относится к дерзости Чана с безразличием, прерывая их общий взгляд, чтобы в отместку набрать еще мороженого на ложку. Он начинает подносить его к Чану, сосредоточенно глядя на порцию, парящую перед его ртом. Чан приоткрывает губы, чтобы принять. Минхо начинает запихивать его, прежде чем рука изменила траекторию, заставляя часть мороженого вымазать уголок рта. — Упс, — невозмутимо произносит Минхо. Чан страдальчески выдыхает через нос, закрывая глаза и проглатывая то, что слетело с его губ. Его брови приподнимаются, голос звучит несколько авторитетно. — Минхо. Когда Чан снова открывает глаза, его встречает озорство, мерцающее во взгляде парня перед ним. — Я не собираюсь извиняться, — заявляет Минхо, хотя и протягивает руку, чтобы в конце концов начать смазывать большим пальцем капельку растопленного крема, которая начала сползать маленькой дорожкой вниз по подбородку Чана. Его прикосновения мягкие и краткие, несмотря на его тон, он наслаждается тем, как лицо Чана ощущается под подушечкой его большого пальца. Чан наблюдает, как Минхо рассматривает беспорядок, который он убирал, одна из его бровей начинает приподниматься на периферии. — Всегда такой старательный, когда прибираешь беспорядок, — поддразнивает Чан, — Мне ли не знать. Большой палец Минхо замирает. Его рука, держащая чашку, автоматически перемещается к подстаканнику, кладя ее туда, рядом с собственным угощением. Его разум наполняется призрачным ощущением пальцев Чана на его губах на той, второй вечеринке, кормящих его своей спермой. «Не хочешь убрать с него?», — прошептал он ему на ухо, тут же доказав, что он точно так же одержим ртом Минхо, как и Минхо его, так же озабоченно. А теперь, здесь, он доказывает, что у него такие же грязные помыслы. Из всего недоверия, которое Минхо питал к себе в течение этих недель, единственным фактором, который он принял легче всего, была их сексуальная совместимость. Это было так, как будто они всегда были на одной волне, ни к чему не стремясь. Минхо не мог подумать, что может быть лучше, чем так. И все же они здесь. Минхо поднимает глаза на Чана так невинно, как только может, выделяя свой большой палец, прижимая его немного сильнее к линии крема на его коже. — В этот раз сделаю немного по-другому, чем в прошлый, — бормочет он. — Не нужно, — серьезно говорит Чан на последующем вдохе. Подождите. Неужели Чан… Неужели Чан намекал, что хочет, чтобы Минхо использовал свой рот? Чтобы навести порядок в том бардаке, который он устроил на нем? Внезапно вид мягкого розового цвета прямо на периферии зрения Минхо начинает обжигать его сетчатку от желания посмотреть. — Это то, чего ты хочешь? — спрашивает Минхо. Чан был так неподвижен, что Минхо даже не слышал его дыхания. — Да. Единственный способ избавиться от напряжения, внезапно пульсирующего в его конечностях, — это позволить ему уйти от руки на лице Чана. Исчез деликатный нажим большого пальца на подбородке — теперь, так греховно, каждый палец твердел внезапным укусом, когда они опускались на челюсть Чана, сжимая обе стороны в тисках, рывком приказывая его лицу наклониться ниже. Минхо чувствует, как сквозь кожу зубы сжимаются, как челюсть напрягается от возбужденного вздоха. — Мы не так просим о чем-то, правда же? — голос Минхо сочится едва скрываемой снисходительностью, каждый слог слишком приятен, — Я думал, ты хорошо это усвоил, Чанни. Глаза Чана потемнели от похоти, но все же, каким-то образом, умудряются искриться благоговейным трепетом. Он явно скучал по этой стороне Минхо. Так же, как и по всему остальному. Он не может удержаться и снова кладет руку на ногу Минхо, охваченный желанием просто быть рядом, прикасаться к нему. — Пожалуйста, Минхо, — шепчет Чан. Вид того, как он умоляет — самая великолепная, развратная вещь, свидетелем которой Минхо когда-либо имел честь быть, независимо от того, течет ли мороженое из уголка рта или нет, — Пожалуйста. Минхо молча поправляет хватку на челюсти Чана, чтобы еще немного приблизить его, заставляя Чана придвинуться к нему. Хватка немного смягчается, как только они оказываются достаточно близко, чтобы дышать одним воздухом, и именно тогда Минхо наклоняется, чтобы прижаться нежным кольцом губ к подбородку Чана, прямо там, где продолжала лениво стекать дорожка лакомства. В уголках губ он чувствует привкус соленой карамели, еще более согретой лицом, по которому она стекала каскадом. Чан испускает легкий вздох от ощущения того, что рот Минхо наконец-то снова на нем, украшая воздух еле слышными звуками. Губы Минхо не целуют, если быть точным. Он всего лишь проводит ими по дорожке вверх, обдавая сладкую кожу своим теплым дыханием. Ситуация изменяется, когда Минхо, наконец, добирается до уголка рта Чана, где была большая часть беспорядка. Минхо намеренно прижимается к нему, сморщив губы, чтобы спровоцировать нежный звук поцелуя. Чан совершенно неподвижен. Минхо прижимается губами еще раз, утыкаясь носом в покрасневшую щеку Чана, незаметно вытирая остатки крема с каждым движением губ. Это такой деликатный, но напряженный момент, они находятся так близко друг к другу, что вынуждены вдыхать только ароматы друг друга: шампунь, одеколон, тепло клубники, смешанной с карамелью. Минхо продолжает нежно целовать его, даже когда Чан начинает медленно поворачивать голову, до тех пор, пока Минхо не начал мягко прижиматься к губам Чана больше, чем к чему-либо еще. Оба без слов понимали — это больше не «уборка», что теперь они впервые без побуждений совершают свой первый… Чан начинает, наконец-то, двигать своим ртом напротив рта Минхо, встречаясь с нежными нажатиями, когда их глаза закрываются. …поцелуй. Они целовались намного неторопливее, чем когда-либо раньше, безудержно и сладко по всем параметрам. Рука Минхо, обхватывающая челюсть Чана, расслабляется до тех пор, пока не становится просто колыбелью, его большой палец нежно оглаживает линию челюсти крошечными завитками. Чан поднимает свободную руку, чтобы взять Минхо за шею, легким движением подталкивая их еще ближе друг к другу. Губы Чана такие мягкие и пухлые, настолько же желанные, какими он их помнил, несмотря на то, что сейчас они ощущаются совершенно по-другому. Минхо не может сдержаться, чтобы не приоткрыть рот еще больше, чтобы они могли сойтись вместе и разойтись, прежде чем повторить это снова и снова, наполнив машину множеством причмокивающих звуков, когда влажность на уголках губ снова появляется. Со временем поцелуй углубляется. Все еще медленно, но с каждой секундой накал растет, тела естественным образом притягиваются друг к другу, насколько это возможно, их губы прижимаются все сильнее, словно голодные. Этот многозначительный сеанс поцелуев в машине Чана был так непохож на то, как они набрасывались друг на друга на той второй вечеринке, но желание никогда это не прекращать, казалось, было для них постоянным. Они оба никогда не уставали, никогда не отстранялись, даже их самые нежные поцелуи были искренними, с желанием быть вместе бесконечно. О, они несомненно хуже Чанбина с Хёнджином и Феликсом, — думает Минхо. У Джисона поедет крыша. Чан напевает во время одного особенно глубокого припадания, втягивая нижнюю губу Минхо в рот и облизывая ее. Минхо сладко и тепло вздыхает, когда Чан отстраняется, дразня свой собственный язык, чтобы слегка коснуться его, прежде чем он сможет отпрянуть. Минхо чувствует, как Чан ухмыляется ему, прежде чем позволить их языкам лениво кружиться. Ахренеть, он такой вкусный. Соль, карамель и слюна, от которых ему так хочется стонать и рычать сквозь губы, впитывать каждый его вкус, пока весь профиль Чана не останется в памяти Минхо. Минхо поднимает свободную руку, чтобы вслепую нащупать капюшон Чана, сбивая его с того красивого клубка светлых волос, который тот скрывал, потому что Минхо хочет, чтобы он был более развязным. Его рука сразу же оказывается в них, он нетерпеливо пропускает пряди между пальцев, пока не ухватывает солидную копну. Он слегка дергает за волосы, заставляя Чана задыхаться в его рот, открываясь для него, позволяя Минхо украшать периметр его губ нежными посасываниями и поцелуями. С каждым новым, тихим звуком, издаваемым ртом Чана, Минхо чувствует пульсацию на своем члене и — подождите, когда он успел стать таким твердым? Все эти прикосновения и язык, несомненно, возбудили бы его, но он не знал, что такая невинная форма близости может возбудить его, даже если он не осознавал этого. Он может внезапно почувствовать липкость в своем нижнем белье, где пульсировали капли предъэякулята, очевидно, настолько возбужденный от поцелуев Чана, что его тело подсознательно умоляло трахнуть себя. Было ли это как принятие факта, что тебе кто-то настолько сильно нравится? Что даже поцелуи на гребаной парковке могут привести тебя в чувство, если ты достаточно затеряешься в этом? Минхо внезапно вспоминает, как Чан остался нетронутым в первую встречу, и он понимает, что слова Джисона были не только абсолютной правдой, но гораздо больше, чем правдой, которую Минхо осознавал: Чану очень, очень нравился Минхо. Осознание этого заставляет губы Минхо замедлиться, в груди расцветает любовный жар. Как по команде, Чан берет все на себя и укачивает Минхо в своих руках, не переставая целовать — в уголок рта, в щеку и так по кругу. — Так вкусно, — тихо выдыхает он, и слова касаются губ Минхо. Минхо мягко улыбается. — Но все мороженое было уничтожено поцелуями. Чан хмыкает в знак согласия, прежде чем целомудренно чмокнуть Минхо прямо в губы. — Я знаю, — говорит он, игриво покусывая нижнюю губу Минхо. Не раздумывая, Минхо бросается вперед, чтобы атаковать лицо Чана поцелуями, отчаянно перегибаясь через центральную консоль, когда он проводит губами от щеки к линии подбородка, обнюхивает его за ушком, гладит по волосам и начинает покусывать исчезающую линию маленьких следов вниз по шее. Чан вздыхает от этого ощущения, крепко сжимая бедро Минхо. — Боже, — стонет Минхо в его горло, внезапно беря руку Чана, чтобы направить ее ближе к промежности своих джинсов, — Чувствуешь, что ты делаешь со мной, Чанни? Дыхание Чана мягко прерывается сверху, когда он проводит ладонью по очевидному возбуждению Минхо, его вздохи украшаются ритмом влажных поцелуев на его шее. — Ты хочешь меня? — он звучит потерянно в лучшем смысле этого слова, как будто он погрузился в транс или сон, из которого не хотелось бы вообще возвращаться в реальность. — М-м, — протрубил Минхо, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, — Я нуждаюсь в тебе. Чан матерится над ним, и глоток, который он делает, звучит глухо рядом с ухом Минхо. — Позволь мне отвезти тебя к себе, — говорит он, — Чанбина еще долго не будет дома. Минхо, на удивление, трудно обуздать свое желание и взять себя в руки, хотя обычно он мог. Он отрывается от шеи Чана крайне медленным, долгим движением губ, веки поднимаются с тяжестью человека, выхваченного из мирного сна. Еще труднее отвести взгляд от Чана, совершенно загипнотизированного румянцем на его лице и покрасневшей припухлой губы, измазанной слюной, которая растягивается в улыбку. — Думаешь, сможешь продержаться, пока мы добираемся туда? — спрашивает он, заводя машину и задним ходом выезжая с парковки, оглядываясь через плечо, а одной рукой упираясь в сиденье Минхо. Минхо усмехается, глядя в окно с притворным безразличием. Честно говоря, он просто не хочет видеть наклоняющуюся к нему широкую фигуру Чана на периферии, или видеть его профиль сбоку, когда он управляет рулем. Его тело ощущается так близко, что уже является весомой причиной снова наброситься на него. — Зависит от того, как быстро ты ездишь, — шипит он сквозь зубы. Как только Чан съезжает на дорогу, он кладет руку обратно на бедро Минхо, пока другой ведет. — У меня хорошая мотивация для этого, — самодовольно улыбается он. Минхо молча кладет свою руку поверх руки Чана, растирая большим пальцем тыльную сторону ладони.

*

Двигатель машины глохнет, как только они подъезжают к квартире, и вместе с этим Минхо чувствует, что его самообладание наконец-то с ним. Ненасытное возбуждение не совсем исчезло, учитывая покалывание между ног, но предвкушение того, что должно произойти, когда они войдут в эти двери, немного облегчало жжение. Было похоже на то, как будто поездка заключила между ними некую безмолвную договоренность, о которой ни один из них не догадывался, потому что теперь Чан, который ранее сдерживал нервы, теперь не мог себя контролировать. Его колено тревожно дергается, как только нога сходит с педали, глухой стук слишком отчетлив, чтобы не заметить, несмотря на то, что он уговаривает себя остановиться. Минхо давит усмешку, когда они оба выходят из машины, один спокойно идет к входной двери, а другой беспокойно запирает машину нажатием на ключ. Минхо прислоняется к стене, не в силах сдержать ухмылку при виде шарящего по карманам Чана в поисках ключа от двери. Он не трясется и не дрожит, просто у его пальцев слишком большой запас энергии, чтобы оставаться неподвижными. Если бы у него был хвост, то он вилял бы им как сумасшедший. Такими они и были в самом разгаре: выразительный, игривый Чан, нетерпеливый и взволнованный, как собака, которая только что услышала «гулять» или «пошли». А затем Минхо, похожий на кота, медленно моргающий и небрежно наблюдающий. Он поднимает руку, чтобы ловко перехватить ключи у Чана, с милой улыбкой, приподнимающей уголки рта, вставляя ключ в замок и открывая его одним быстрым движением. Он проходит первым расслабленной походкой, обязательно переплетая свои пальцы с пальцами Чана, когда он проходит мимо него, чтобы пригласить его дальше внутрь. Дверь щелкает и запирается за ними по рывку Чана, и Минхо бросает звенящую связку ключей от машины на знакомую кухонную стойку в стороне, прежде чем повернуться, любопытно наклоняя голову. — В твою комнату? — мурлычет он, кокетливо глядя на него. Чан сглатывает, кивая, что напоминает Минхо о первой ночи, как они прикасались друг к другу, и о том, каким вежливым, но взволнованным тот был, наконец, заполучив его. Он тепло сжимает руку Минхо, прежде чем пройти вперед к той части квартиры, которую Минхо раньше не видел, открывая дверь в конце коридора и запуская прохладный порыв воздуха. Что-то в Чане мгновенно меняется, как только они входят в его личное пространство. Как будто его взволнованные нервы превращаются в примитивное возбуждение, все напряжение покидает его тело, когда он вырывается из хватки Минхо, чтобы подбежать к своему матрасу и подпрыгнуть к маленьким неоновым светильникам, которые висят на стене над его кроватью. Затем он подбегает к плотным шторам, чтобы задернуть ими окно, которое заливает комнату дневным светом, укутывая их в уединении и меняющемся сиянии расслабляющих цветов. Это было восхитительно, как Чан передвигался. Сногсшибательный и милый, и так сильно обкусывающий губы, чтобы скрыть взволнованную ухмылку. Минхо не может не улыбнуться, когда тот возвращается к нему после того, как сбросил ботинки, лениво обхватывая руками торс Минхо, пока его пальцы не сплелись вместе на пояснице, а их груди не прижались друг к другу. Он целует кончик носа Минхо, затем его рот, затем щеку, прежде чем столкнуть их лбами. — Здравствуй, — хихикает Чан, прижимая тело Минхо к своему. Минхо обнимает Чана за шею, тыча кончиком носа. — Привет. Чан ухмыляется своей привязанности, его глаза прикрыты, когда он прижимается носом к носу Минхо и трет их друг о друга, все время оставляя осторожные маленькие поцелуи на щеках и губах Минхо. Эти невинные действия в конечном итоге переросли в то, что Минхо оказался припертым к стене, они снова целовались, запустив руки друг другу в волосы, пока Минхо не сбросил свою обувь, и они оба не начали агрессивно возиться с пуговицами и молниями своих джинс. Подталкивание друг друга к кровати было привычным, они стаскивали штаны друг с друга движением крючковатых пальцев и последующее нижнее белье, внезапно наполнив воздух глубоким запахом мускуса, от которого Минхо снова чувствует себя пьяным. Что-то в воздухе меняется, как только они оба оказываются обнаженными, густой жар наполняет легкие Минхо страстным желанием, которое находит отражение в действии его рук. Он кладет одну на грудь Чана, толкая его на кровать, пока тот не откидывается, весь зияющий и задыхающийся, спиной к подушкам. Минхо двигается, чтобы оседлать его, упираясь обоими коленями в обнаженные бедра Чана, а их истекающие смазкой члены почти врезаются друг в друга. Чан безмолвно дразнится пальцами по подолу своей огромной толстовки, прежде чем стянуть ее, позволяя Минхо наблюдать за тем, как обнажаются впалый маленький пупок, кубики пресса, а затем загорелые коричневые соски на твердой, широкой, накачанной груди. Он стягивает толстовку через голову с поднятыми руками, обнажая редкие волосы под мышками, когда она отлетает в сторону. Святой пиздец. Чан был полностью обнажен под ним, а Минхо достиг экстазного состояния, которое его разум считал непостижимым. Каждый дюйм его кожи словно мед, его тускнеющий загар всего на несколько оттенков светлее, чем карамель, которой они обменивались между языками всего полчаса назад. Его обесцвеченные пряди уже представляли собой спутанное гнездо благодаря действиям Минхо, настолько взлохмаченное, что оно почти скрывало начинающие отрастать темные корни, такие же темные, как и его глаза, которые смотрели на Минхо, что не скрывал эмоции, считавшиеся возможными только на время выступления — но они были настоящие. Чан был живой и честный и хотел этого, хотел этого вместе с ним, его взгляд пронзал обожание прямо сквозь грудь Минхо. После того, как его огромная толстовка сброшена, руки Чана тянутся к подолу рубашки Минхо, начиная играться под ней и тянуть вверх. Минхо рефлекторно хватает его за запястья, молча сглатывая чистую панику. Он не может вспомнить, когда в последний раз позволял кому-то видеть себя обнаженным — возможно, из-за подавленных воспоминаний, возможно, потому, что он просто никогда не хотел, чтобы кто-то видел его. Отвратительные слова начинают наводнять его разум наряду с реальностью, в которой он убеждает себя, что это произойдет, но никакая тревога не прорывается сквозь его внезапно мертвое выражение лица, кроме гипервентиляции, быстро сотрясающей его грудь. Чан позволяет Минхо сложить руки по бокам. Он смотрит на Минхо с пониманием, сочувствием, запечатлевшимся в каждой грани этого прекрасного лица. — Тебе не обязательно ее снимать, если ты не хочешь… Блять. Чан был ангелом. — Я сам сделаю, — выдавливает Минхо. Даже если он не был обнажен перед кем-то годами, и даже если он знал, что где-то внутри был в ужасе от того, что не мог принять, но он хочет этого с Чаном. Чан был одним из немногих людей на земле, которых он встречал и никогда не замечал ни намека на осуждение, как будто тот смотрел на любое тело с нейтральной улыбкой, и это сердце, единственное имевшее для него значение. Помимо всех этих фактов, Минхо… Минхо просто доверял ему. Он напоминает себе, что эти демоны в его голове — тени прошлого опыта, и этого достаточно, чтобы не хотеть испортить опыт общения с кем-то таким прекрасным. Чтобы успокоить свой разум, Минхо возвращается к привычно властному настрою, посылая Чану дьявольскую ухмылку, прежде чем тишина затянется слишком надолго. — Тем более, — мычит он, — Я не разрешал прикасаться ко мне, не так ли? Челюсть Чана стискивается от одного качания головой, он покорно держит руки на небольшом расстоянии от Минхо. Он терпелив, вежлив и такой хорошенький, ничего, кроме восхищения в его глазах, которые внезапно спускаются к костяшкам пальцев, сжимающим пастельно-голубую ткань. Она сминается в напряженных пальцах Минхо, когда он медленно поднимает ее, в комнате так тихо, что ее скольжение по коже даже умудряется подавить гул кондиционера. Когда Чан видит его пупок, Минхо замечает, как слегка трепещут веки там, где взгляд прикован к торсу. Далее следует живот, и Минхо чувствует, как подол шелестит по грудной клетке, мимо груди, затем к подбородку, прежде чем совсем слететь. Воротник цепляется за его отросшие шоколадные пряди, возможно, даже более темного оттенка в полумраке комнаты. Минхо небрежно отбрасывает рубашку куда-то за спину и трясет головой, как будто его только что облили водой, отчего волосы естественным образом возвращаются на место. Его перформативность пытается скрыть то, насколько он нервничает. Он начинает чувствовать свое тело, как он это делает, когда танцует, способен представить внезапный изгиб своей спины, то, как его грудь слегка выпячивается, наклон головы вперед, когда он не отказывает себе в наблюдении за реакцией Чана. Вены на его костяшках мягко сжимаются от желания прикоснуться, Минхо может сказать наверняка. Губы Чана раскрываются так медленно по сравнению с глазами, которые танцуют на обнаженном Минхо. Он смотрит на него так же, как Хёнджин смотрит на картину в галерее или когда делится своими самыми ценными фотографиями, которые сделал для своего клуба. «Это очень красиво», — всегда говорил его друг, передавая их по столу, — «Не могу поверить, что мне удалось запечатлеть это. Не думаю, что когда-нибудь снова увижу нечто подобное». Несмотря на опыт в контроле над собственным телом, Минхо чувствует в себе что-то успокаивающее с каждой прошедшей секундой, когда Чан обожествляет его своим взглядом. — Минхо… — выдыхает он. Его голос звучит так, будто он читает стихи, — Б-блять, ты выглядишь так… Минхо прерывает его, прежде чем его сердце не выдержит. Веселье еще даже не началось, а он не собирается растекаться лужей на коленях Чана или, что еще хуже, начинать отвечать ему таким же липким и шекспировским. — Также я не помню, чтобы давал тебе разрешение говорить. Чан замолкает, кончики его ушей розовеют. Хм. Минхо наклоняется, пока их груди не соприкасаются, и он чувствует ускоряющееся сердце Чана через точку их соприкосновения. Изгиб спины Минхо заставляет его задницу зависнуть в воздухе — хищный кот парит над своим основным блюдом. Он ставит один локоть рядом с прядями выжженных светлых волос Чана, а другой рукой ползет к его лицу. — Мой хороший мальчик растерял все манеры? — Минхо дуется всего в нескольких дюймах от Чана. Он грубо прижимает большой палец к пухлой нижней губе лежащего под ним парня, водя им, словно играя с игрушкой. Это сочетается с холодным взглядом Минхо, как будто он дразнит что-то, чем обладает, — Может быть, мне придется самому тебя усмирить. Большой палец внезапно заменяется указательным и средним, кончики пальцев упираются прямо в распухшие теплые губы Чана. Они открываются на автомате, приглашая, и Минхо, не теряя времени, прижимает их, внимательно наблюдая, как мягкий розовый цвет постепенно всасывает каждый сустав. Фаланги тут же покрываются горячей слюной, Чан тихо стонет, хлопая веками, пока ласкает их языком. Минхо не может перестать наблюдать и снова говорит голосом, который стал шокирующе деликатным: — Ты очень скучал по мне, не так ли? Чан кивает вокруг его пальцев, глаза закрываются. Минхо наклоняется ниже, чтобы он мог нежно поцеловать Чана в щеку, тепло выдыхая ему в ухо, пока пальцы начинают трахать его рот, входя и выходя. — Бедняга. Так нуждаешься во мне, да? — он поднимается, чтобы посмотреть на лицо Чана, приподняв бровь, — Всего пару недель, а мой Чанни уже отучился себя вести. Последующее хныканье Чана звучит приглушенно, брови хмурятся и приподнимаются в явной мольбе. Оно исчезает в его горле, когда пальцы начинают отрываться от кольца его губ, полностью замирая, когда тонкая нить слюны, соединяющая подушечки пальцев Минхо и Чана, разрывается на неком расстоянии. Минхо потирает пальцы, чувствуя скользкий блеск слюны. — Мы это исправим, — шепчет Минхо, — Тебе просто нужно сделать для меня одну вещь, хорошо? Чан коротко кивает, так отчаянно, стремясь угодить. Он остается неподвижным, пока Минхо поднимается обратно на колени, наблюдая, как парень наверху внезапно подносит свои измазанные пальцы чуть ниже собственного рта. Щеки и язык Минхо немного двигаются, прежде чем его голова наклоняется вперед, и он приоткрывает рот. Медленная струйка его собственной слюны капает на его пальцы, добавляя еще больше беспорядка. Достаточно жидкости, что немного даже начинает скользить по суставам, и Минхо считает, что этого вполне хватит, прежде чем выплюнуть остальное. Его глаза с искушающим мерцанием перемещаются к Чану, он отрывает пальцы от губ, чтобы обнажить едва уловимую улыбку. — Наблюдай. Это единственный приказ. Не двигаться, не трогать, не говорить. Минхо даже делает паузу, когда дыхание Чана сбивается в смущенном протесте, прежде чем продолжить, заводя свою испачканную руку за себя, с вытянутыми мокрыми пальцами. Он использует всю внутреннюю силу, чтобы приподнять бедра, слегка чувствуя жжение в ногах. Ракурс позволяет видеть все: ноги расставлены, пальцы оттопырены, и только кончик среднего пальца начинает исчезать в нем, когда тело слегка дергается от желания погрузить его полностью. Со вздохом он проталкивает его дальше, не встречая сопротивления от их смешанной слюны, выступающей в роли смазки. Вскоре рядом с ним появляется указательный, раскрывая Минхо, он не сводит глаз с Чана. Губы Чана сложились в маленькую букву «о», как будто он чувствовал это, брови и глаза напряглись. Минхо поражен всем своим мычанием и покачиванием бедер, напоминая лишний раз себе: Чан любит обслуживать его. Настолько, что кончил от простых прикосновений к Минхо и даже начал фантазировать, просто увидев, как он гладит себя. Он был предан тому, чтобы доставить ему удовольствие, ему это нравилось, и единственное, что могло бы соперничать с этим, это наблюдать, как Минхо доставляет удовольствие самому себе. Минхо улыбается глазами, игриво приподняв бровь. Он растянут до того, что подключает безымянный палец, позволяя своему танцорскому телу насадиться на все три, когда они толкаются в него. Это был маленький развратный, приватный танец Минхо, и ему нравилась каждая его секунда. — Это убивает тебя, не так ли? — заявляет Минхо, — Не позволено прикасаться, и можешь только задаваться вопросом, каково это — быть внутри меня. Чан всхлипывает, сжимая кулаки. — Еще чуть-чуть, детка, — шипит Минхо, когда все три его пальца высвобождаются с непристойным хлюпаньем, — И тогда я весь твой. Минхо приготовился. Теперь пришла очередь Чана. Он слезает с Чана без дрожи в конечностях, сползая вниз на коленях, чтобы заново ознакомиться со зрелищем, которое, как думает Минхо, он никогда не сможет забыть. Член Чана покраснел еще больше, чем в прошлый раз, и дернулся, как только он предстал перед лицом Минхо. Он выглядел болезненно твердым, изгибаясь до живота, излучая достаточно мускусного тепла, чтобы конкурировать с кондиционером. Каждое маленькое пульсирующее движение выделяло предэякулят, вытекающий из него непрерывными крупными жемчужинами, создавая маленькие нити, которые вели к четким мерцающим пятнам по всему его тазу и животу. Если бы Минхо еще не влюблялся, то это произошло бы сейчас. — Уже так влажно, дорогой, — мурлычет он, наклоняясь и прижимаясь носом к краснеющей головке. Он лениво и небрежно опускает кончик языка в щелку, мыча, когда слышит низкое проклятие сверху. Он измазывает его слюной, посасывая, и облизывает всеми извращенными способами, как только может, теряясь в них так же, как когда-то целовался с Чаном в машине. К тому времени, как он закончил, у него по носу и щекам стекает слюна и предэякулят, эта смесь капала на мошонку Чана, а приглушенный скулеж сверху отпечатался в его памяти. Как только он был готов, Чан смотрит вниз, чтобы увидеть собственный стояк на фоне лица Минхо, что задыхался с приоткрытым ртом и тяжелыми веками. Все было теплым, пропитанным и пульсирующим, они оба разделяли взаимное желание, и только капля самоконтроля не позволяла им стать на грани дикости друг к другу. Минхо снова забирается к нему на колени, изучая, как Чан наблюдает, как его член исчезает из виду за телом Минхо. Затем Минхо снова приподнимается, перемещаясь назад над Чаном, пока член не накрыла тень от задницы, расположившейся всего в нескольких дюймах над ним, элегантные пальцы опускались вниз, чтобы удерживать его неподвижно у основания. — Детка, — зовет Минхо, привлекая внимание Чана. Его глаза устремляются к Минхо, и он увлажняет губы, — Ты готов? Минхо чувствует пульсацию мокрого члена Чана, как он капает на костяшки его пальцев и ногти, но он ждет покорного кивка головы, прежде чем продолжить. Опускаясь, Минхо сначала чувствует, как скользкая головка ударила его по краю, немного не по центру. Он держит себя в руках, поправляя член Чана, немного дразня его, позволяя ему со вздохом тереться о свою дырочку, прежде чем погрузиться глубже. Он такой твердый. Даже несмотря на то, что Минхо растянулся, ничто не могло подготовить его к тому, чтобы снова испытать это ощущение — то, чего он не позволял себе так долго. Как будто он забыл это чувство. Но даже если бы он помнил, это не воздавало бы ему должного. Член Чана не похож ни на что, что он когда-либо принимал раньше. Новый опыт и сами по себе воспоминания. Минхо вздыхает, опускаясь еще ниже, в конце концов чувствуя, как головка скользит мимо его простаты. Он запрокидывает голову назад, а глаза закрываются по мере того, как он принимает больше, и с каждой секундой становится легче благодаря его стабилизирующей поправке и тому, сколько слюны и предэякулята облегчают вхождение. Как будто он просто скользит в него, толстый и твердый, совершенно не разрывая, не причиняя боли, не вызывая болезненных ощущений у человека, что принимал его. Глаза Чана закатились к затылку с горловым стоном, то немногое, что осталось открытым от его век, обнажило только склеру. Он выглядел как в тех фильмах ужасов о демонической одержимости, и демон только что вошел в его тело — ирония, поскольку он был тем, кто вошел в Минхо. Однако Минхо все равно чувствовал это. В конце концов, он позволяет своим мышцам сдаться и теряет силу, позволяя всему своему весу упасть на член Чана, пока его бедра и задница не соприкасаются с кожей. Его голова, наконец, наклоняется вперед, и его глаза открываются от прерывистого дыхания, которое уже кажется истощенным, едва способный смотреть в лицо человеку, с которым он теперь был связан. Действительно было похоже на это: связь. Что-то такое, как будто все только что завершилось, как будто все наконец-то встало там, где должно было быть. Он это чувствует. Он чувствует это в своей груди, он чувствует это в своих бедрах, заднице, разуме и сердце. Он клянется, что его зрение на несколько секунд то пропадает, то появляется, когда он в конце концов ловит взгляд Чана. — Боже мой, — шепчет ему Минхо, надеясь, что тот понимает, что он имеет в виду, — Боже мой, Чан. Блять. Минхо уговаривает свои бедра осилить пройтись волной, ощущая, как член Чана восхитительно трется о него с какой-то космической синхронностью, как будто он был предназначен для этого. — О, дерьмо, — шипит Минхо, повторяя это снова и снова, — Так чертовски хорошо. Руки Чана сжимают одеяло, костяшки пальцев побледнели. Его беззастенчивые стоны, когда он чувствует, как его обнимает жар Минхо, — самые великолепные из всех, что он когда-либо слышал, мелодичные, хриплые и отчаянные. То, что вы могли только представить в фантазиях, внезапно воплощается в жизнь. Пресс Чана напрягается, а его рот, кажется, и не закрывается, он постоянно застревает в стоне от громкости или отсутствия таковой. Минхо задается вопросом, о чем он думает или, должно быть, хочет сказать. Внезапно ему приходит в голову дурацкая идея. — Чанни, — мурлычет он, поворачивая бедра так, чтобы каждый дюйм члена Чана вошел настолько глубоко, насколько это было физически возможно, задевал и терся обо все внутри, обо что только мог. Минхо держит руки на торсе Чана, и черты его лица искажаются от удовольствия, но в душе он скрестил руки на груди с пытливым взглядом. Может быть, однажды он сможет трахнуть Чана совершенно беззастенчиво, поглотить его член, не моргнув и глазом, чтобы он мог тренировать свой взгляд на каждом маленьком, жалком вскрике и хмуром взгляде, который соблазнил его, — У тебя есть разрешение говорить. — Минхо… — тут же хнычет Чан. Он уже не кричал от подавленности или даже нытья, уже вынужденный сдаться из-за ощущения, что Минхо трется о него с его членом, погруженным внутрь. Он наклоняет подбородок к груди, наблюдая, как бедра Минхо двигаются круговыми движениями, как его собственное возбуждение истекает, выделяя струйки предэякулята по его животу во время более сильного толчка, — Бля, так узко. Узко, Минхо. Жарко. Ты ощущаешься так г… Безудержный стон вырывается прямо из груди Чана, когда Минхо внезапно приподнимается на его члене, прежде чем опуститься обратно. Его руки взлетают к подушкам над головой, чтобы вцепиться в них, и бицепсы напрягаются. Минхо кладет нежные руки прямо под грудные мышцы Чана, чтобы сохранять равновесие, когда он снова повторяет движение, набирая темп настоящей езды на нем. Невинные брови приподнимаются за темно-каштановыми локонами Минхо. — Что такое, Чанни? — саркастично напевает он, начиная игриво сжимать нежную плоть груди, — Мне очень жаль, я не мог тебя понять. — Т-ты… — фыркает Чан, стиснув зубы. Даже если бы он продолжил на том же уровне громкости, Минхо не смог бы его услышать — количество слюны, которой они себя измазали, звучит отчетливо с непристойным, влажным хлюпаньем, заполняющим комнату теперь, когда он как следует трахал себя на члене Чана. Наряду с этим кожа шлепается о кожу, заставляя задницу Минхо трястись каждый раз, когда он опускает себя изо всех сил. — Чувствую себя… Так… Хорошо… — в конце концов выдавливает Чан, способный произносить только одно слово между каждым подъемом и падением тела Минхо. Под ним Чан выглядит как скульптура, руки подняты над головой, и каждый мускул напряжен от удовольствия. Минхо даже не мог описать вид его головы, откинутой на подушку с этой великолепной шеей, так порнографически, даже если звуки, слетавшие с этих пухлых розовых губ, могли бы сказать иначе кому-то еще. Больше не ангельский — Чан являлся ангелом. Ангел, совращенный муками удовольствия, испорченный, чтобы его лелеял Минхо, требовал все больше и больше с каждой секундой, пока он доводил его до кульминации. Он никогда не хотел, чтобы кто-то другой делал это с Чаном. Вот сейчас Минхо действительно понял. Он будет трахать его день и ночь, заниматься с ним любовью, если тот только попросит об этом, о чем угодно. И никто более, и никогда. Только он. Он хотел, чтобы Чан принадлежал только ему. С осознанием того, насколько Минхо был раскрепощенным для него, ощущение мощного тела, вытрахивающего из него душу, усилилось, как будто физическая или эмоциональная интенсивность позволяла им подпитывать друг друга. Он шипит у основания члена сквозь нарастающие нервы и мыслит о том, что они слишком быстро кончат, в конце концов восстанавливая контроль, чтобы снова замедлить себя до ровного скрежета. Преодолевая сильную, но нежную потребность быть рядом с Чаном, Минхо наклоняется вперед, пока их животы и груди снова не приветствуют друг друга теплым прикосновением. Он следит за тем, чтобы Чан оставался в нем, все еще слегка покачивая нижней частью тела на члене, но это значительно замедлилось до не более чем слабого покачивания; занавес. Это душно и интимно, все горячее дыхание и то, как его собственная длина трется и капает на напряженный пресс. Их лица также близки, носы почти соприкасаются, прежде чем Минхо целует Чана в знакомый уголок рта. — Ты тоже хорошо справляешься со мной, детка, — успокаивающе дышит Минхо, уткнувшись носом в скулу Чана. Наверху руки Чана напрягаются, словно борясь с невидимыми оковами, — Заполняешь меня так прекрасно… Так идеально подходит. Как будто ты был создан для меня. Чан явно колеблется из-за желания наклониться и, затаив дыхание, поцеловать Минхо, на его лице одновременно боль и удовольствие. Бедняжка. Он выглядывает из-за него, потерянный от уютных маленьких хлюпаний, которые все еще украшали воздух каждый раз, когда Минхо чуть-чуть шевелил задницей. Он закусывает нижнюю губу, издавая хриплый стон, глядя на парня над ним сквозь бессмысленную пелену, застилающую его глаза. — Я, — шепчет Чан, — Я был предназначен для тебя. Теперь сильнее, чем когда-либо, Минхо умоляет, чтобы это оказалось правдой. Он хочет, чтобы вселенная кричала об этом так, чтобы все услышали, хочет наглядного доказательства того, как их имена были вырезаны вместе неким всевышним существом судьбы задолго до того, как они узнали о существовании друг друга. Желать этого было недостаточно. Минхо должен знать, Минхо нужно чувствовать, как это закрепилось на месте, чтобы сомнения могли быть навсегда разбиты. Это все и ничего более, что отражается на лице Минхо — внезапная тяжесть во взгляде, когда он смотрит на Чана с вызовом, затопляющим каждую черту лица. — Да? — он поднимает руку, чтобы убрать несколько светлых прядей со лба Чана, усиливая интенсивность зрительного контакта, — Докажи. Чан, наконец, выглядит так, как будто в нем снова просыпается способность противостоять провокациям. Его взгляд становится жестче, а мягкость стекает с лица, заставляя Минхо вспомнить, что парень под ним был таким же конкурентоспособным, как и он сам. — Позволь прикоснуться, и я докажу. Ох. Минхо наклоняет голову. Теперь все начинало становиться по-настоящему интересным. Он решает поиздеваться над ним, искренне любопытствуя, что Чан — мягкий, но наблюдательный, сильный, но скромный — припрятал в качестве козыря. — Посмотрим, — ухмыляется Минхо, опуская голову и делая паузу как раз перед тем, как их губы соприкасаются. Его следующие слова шепчутся прерывистым дыханием в губы Чана, — У тебя есть мое разрешение. Дотронься до меня. Это все равно, что быть свидетелем, как дикое животное вырывается из клетки. Чан мгновенно поднимается, чтобы их губы соединились, чтобы он мог поцеловать его глубоко и беспорядочно, вся сдерживаемая похотью агрессия в его конечностях немедленно обволакивает тело Минхо, сковывая его. Тупые ногти скользят розовыми линиями вдоль обнаженной спины Минхо, в то время как Чан всасывает слюну с его языка, не в силах сопротивляться толчку в какой-то бесполезной попытке ввести свой член еще глубже в него. Прикосновения Чана в конечном итоге снова начинают расслабляться, царапины превращаются в ручных зверьков, а его бедра снова останавливаются без трения. Поцелуй смягчается, когда одна рука укладывается ладонью за голову Минхо, а другая лежит на его пояснице. Это все? — думает Минхо, почти поддавшись желанию задать этот вопрос вслух. Он не совсем уверен, что мешает ему сделать это — все, что он чувствовал, было каким-то интуитивным недоверием, потому что он знал, насколько страстным может быть Чан… И это было не так. Он знал, что сделал правильный выбор, не спрашивая, когда хватка на теле Минхо внезапно стала крепче, акцентированная нехарактерным, самодовольным доминированием на лице Чана и… Подождите. Чан мог быть…? — Наверное, тебе стоит повременить, — загадочно бормочет Чан. Выражение лица, которое Минхо видит под собой, больше не выглядит знакомым. Минхо не может описать чувство, которое заставляет его подчиниться, конечности тут же цепляются за ожидающее тело Чана. Он вдруг благодарен за то, что имел. Благодарен за то, что у него хватило ума доверять Чану так же сильно, как и он. Единственное предупреждение, которое было позволено услышать Минхо, исходило с тем же настроем, который ощущал Минхо через напряженные мышцы Чана, как от подготовительного усилия. Его больше не убаюкивали — его сковывали, и это осознание пришло слишком поздно. Разум Минхо не может угнаться за физическим, он едва способен осознать тот факт, что Чан неожиданно схватил его. Жизнь становится простой реальностью, когда его тело поднимают и бросают, как будто оно ничего не весит, вбиваются в него, все задыхаясь и задыхаясь, о мягкий матрас, а его конечности все еще цепляются за тело Чана. Тело Чана, которое теперь было на нем. Чан перевернул их, теперь он был тем, кто нависает над Минхо, весь хищный и расчетливый. Минхо смотрит на него широко раскрытыми глазами, слишком ошеломленный, чтобы вызвать дрожь в своем теле, отчаянно нуждающийся в том, чтобы его разум начал обрабатывать эту реальность, о которой он никогда не думал, что между ними произойдет. Он был прижат, загнан в ловушку, беспомощен, точно так же, как Чан был много раз, когда они делали это раньше, оставлен уязвимым для его прихотей и веса над ним. Каким-то образом ему также удалось остаться похороненным в нем. Чан расслабил свою нижнюю часть тела, навалившись на Минхо, пока тот не оказался полностью в тисках, но не сделал никаких движений, чтобы вытащить член и начать трахать его. Он просто остается там, положив оба локтя рядом с головой Минхо, которая теперь познакомилась с нагретой подушкой, глядя вниз с самым серьезным выражением лица, которое Минхо когда-либо видел, еще более тяжелым, чем вечером прошлой субботы. — Минхо? — спрашивает Чан ровным тоном, — Я наигрался в эту маленькую игру. Ч-что? — Игра? — Минхо вторит ему дрожащим шепотом, его глаза начинают быстро моргать в замешательстве. — Мхм, — фыркает парень сверху, — Ты сказал, чтобы я доказал, что нам суждено быть вместе, верно? Минхо слабо кивает. — Что ж, я хотел бы кое в чем признаться, — не мигая, продолжает Чан, демонстрируя суровость во взгляде, которую, по мнению Минхо, даже он сам не смог бы показать, — Вещи, которые я знал в течение долгого времени. Вещи, которые, как я знал, ты не был готов услышать раньше чем сейчас. Минхо сглатывает, и Чан пытается успокоить явную тревогу, оглаживая большим пальцем острую скулу, прежде чем продолжить. — Я все знаю, — шепчет он, — Я знаю все. На самом деле тебе не нравится быть контролирующим, Минхо — ты просто обязан контролировать, потому что никому не доверяешь. Ты боишься, что тебе причинят боль, боишься отдать контроль кому-то, кто тебя не полюбит. Ты ждешь, когда подходящий человек отнимет у тебя контроль. Минхо не знал, что его глаза могут стать еще шире, но они это делают. Он не знал, что его мысли могут быть настолько искусно прочитаны до такой степени, что он чувствует себя обнаженным душой, прозрачным, уязвимым и голым. Как будто его победили в игре, в которой он считал себя чемпионом, и внезапно заставили признать, что он не был самым мудрым или самым осведомленным. Благоговение берет верх над его мелкой раздражительностью, позволяя основам его реальности рушиться вокруг него, когда он соглашается оказаться лицом к лицу с единственным человеком на этой земле, который может доказать, что им суждено быть вместе. Чан продолжает даже в свете ошеломленного транса Минхо, его собственные глаза смягчаются. — Это я, Минхо, — шепчет он, — Я знаю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. — Т-ты…? — Минхо хнычет, чувствуя все сразу, как будто каждый час, минута и секунда их совместного времени перематывались для него в замедленной съемке на пульте дистанционного управления. Каждый любящий взгляд, каждое имя питомца, каждое нежное прикосновение и понимающий взгляд. — Люблю тебя, — повторяет Чан, целуя Минхо в щеку, — Люблю. Я люблю тебя уже некоторое время. Долгое время. Со стонущим выдохом Чан вытягивается и толкается обратно, в результате чего Минхо выдыхает собственное удовольствие, которое усиливается чувствительностью в этот момент. Боже, Чан… Чан любит его? Он был готов признать это прямо? Чтобы сказать это? Признаться, довериться и быть достаточно уязвимым, чтобы Минхо принял это? Минхо почти не может в это поверить. Его разум кричит от защиты и шока, как будто понятие быть по-настоящему любимым кем-то было чуждым ощущением, не предназначенным для него. Его нижняя губа дрожит, а брови нахмурены посередине, он не желает признать, что он заслужил это от него, несмотря на мазохистские барьеры ненависти к себе, которые так долго кормили его. — Я… — начинает Минхо, еще сильнее хватаясь за спину Чана, — Я… А! Чан снова толкается в него, перемежаясь абсолютным удовольствием на фоне всего внутреннего ужаса, омрачающего его лицо. — Минхо, — выдыхает он, — Я люблю тебя, — во время еще одного толчка он бормочет свои следующие слова прямо в рот Минхо, — Продолжай повторять это мне в ответ. Дыхание Минхо сбивается, грудь внезапно становится слишком напряженной. — Повторять, что ты… Что любишь меня? — Мх, — мурлычет Чан, передвигаясь, чтобы начать целовать Минхо в челюсть, — Если ты остановишься, то и я вслед за тобой. Затем он начинает двигаться. Чан трахал Минхо. Его толчки резкие и быстрые, отчего кожа шлепает еще сильнее, чем когда на нем ездил Минхо. Вся эта скрытая сила, и сколько недель, месяцев? Он так долго скрывал все это, просто для того, чтобы Минхо чувствовал себя комфортно и взял все под контроль. Он был готов держать эту сторону себя нераскрытой, чтобы знать, что нужно Минхо, показывая это только тогда, когда он мог доказать, что знал, что он был тем, для чего парень внизу был предназначен все это время. Он был терпеливым, но страстным, и таким чертовски преданным, верным и замечательным, что никогда не требовал признания. — Ты любишь меня, — начинает Минхо, и это впервые озаряет его в своей истинной форме, — Ты любишь меня. Чан одобрительно хмыкает, продолжая трахать его. — Продолжай. Минхо еще крепче обвивается вокруг него, шепча эту правду в висок Чана, который начинает увлажняться от пота. Он повторяет это до тех пор, пока это не становится мантрой, пока толчки Чана не становятся настолько страстными, что это единственные слова, которые он может вспомнить. Горячее дыхание на его шее и прерывистые стоны в ухе. Мягкая, загорелая плоть под его пальцами и протестующий стук, когда кровать ударилась о стену. Пламя поднимается от его ядра к сердцу, пока не собираются слезы на глазах, а Бан Чан был влюблен в Ли Минхо. — Ты любишь меня, — Минхо больше не может произносить звуки, слетавшие с его губ, настолько упоенный ощущением того, как Чан проезжается по нему, что стал почти бессвязным. Словно вспоминая, Чан поднимает голову обратно к Минхо, чтобы соединить их потные лбы, переплетая свисающие блондинистые пряди со спутанными темно-каштановыми. Чан внимательно наблюдает за ним, прижимаясь носом к его собственному при каждом сильном толчке бедер, ему приходится сильно зажать нижнюю губу, чтобы заглушить всхлипы экстаза в горле. — Ты… — вздыхает Минхо, его обычный тембр беззаботности теперь низок из-за тяжести эмоций, — Ты любишь…! Как отрезающая от цивилизации весь город энергия: все лампы гаснут одновременно. Все внутри столкнулось с пропастью, которая, казалось, вошла в глубину души и разлилась, утопая в таком количестве чувств повсюду, как физических, так и эмоциональных, что он едва мог дышать, не говоря уже о том, чтобы думать. Оно разливается из него повсюду. Сначала его ноги дергаются в неконтролируемых судорогах, а затем следует капитуляция остального тела. Вскоре после этого появляется тепло в его глазах, настолько исчезнувшее, что он даже не чувствует, как слезы скользят мимо его глаз и каскадом падают на ореол его волос, развевающихся веером на подушке. Его веки сомкнулись, а губы широко раскрылись, когда он… Стонет. Минхо никогда не слышал звуков, которые теперь выскальзывали из него — он даже не думал, что способен их издавать. Это самая чуждая, оскверненная песня, которую он когда-либо слышал, ноты прерываются непристойными паузами, когда оргазм берет верх и пульсирует полосами бесконечного, влажного тепла между его животом и животом Чана. Чан продолжает безжалостно трахать его, решив тяжелыми вздохами выманить у Минхо каждую каплю телесного удовольствия, какую только сможет. Минхо вцепляется в Чана когтями, продолжая кончать, хотя физически они были так близки, как только могли. Ему было все равно. Его стоны переходят в хныканье и рыдания, когда он пытается проморгать влагу со своего взгляда, осознание возвращается к нему едва-едва, с угасанием самого интенсивного оргазма, который он когда-либо испытывал. — Чан, — отчаянно выдыхает он. Такое ощущение, что эмоции перевозбудили его, все его кости и вены наэлектризованы гиперчувствительностью, — Чан, Чан, Чан. В ответ Чан небрежно целует его в подбородок, напевая в знак признательности. — Я тебя люблю. А затем то, что случилось с Минхо, происходит с Чаном — его бедра спотыкаются при следующем толчке, когда он ругается, клетка его тела замыкается вокруг Минхо, когда его член пульсирует в нем, наполняя его своей горячей спермой и великолепной серией вздохов-стонов. Минхо моргает от блаженства, крепко обнимая его и осыпая влажными поцелуями все, до чего мог дотянуться его рот. — Я влюблен в тебя. Я люблю, люблю, люблю тебя. Чан почти падает на него всем своим весом, когда заканчивает кончать, его дыхание настолько резкое, что Минхо чувствует его у себя на груди. — Я тоже тебя люблю, Минхо, — сухо сглатывает он, поднимая руку и кладя ее на щеку Минхо, чтобы снова соединить их губы, — Я так сильно тебя люблю. Им обоим нужно время, чтобы просто прийти в себя, избавляясь от напряженности мягкими, ленивыми поцелуями. Минхо не уверен, сколько минут должно пройти, но это не имеет значения. Никогда не имело. Его руки обнимают самого красивого человека всех времен, лежащего с ним в постели, и он все еще погружен внутрь по само основание, так что ни одно из его выделений не может вытечь наружу, и все было идеально. — Не могу в это поверить, — в конце концов вырывается Минхо, проводя пальцами по потным прядям Чана, — Ты меня разгадал. Чан дарит ему одну из своих маленьких нежных улыбок. — Я давно разгадал тебя, детка, — шепчет он, целуя край брови Минхо, — Все, что произошло за последнее время, просто помогло мне соединить точки. Пристальный взгляд, ревность, страх, тишина. Все это время Чан читал Минхо как книгу. Уязвимость в этом больше не пугает Минхо. Он принимает это, потому что принимает Чан. Джисон был прав с самого начала — Чан никогда бы не причинил ему вреда. У него всегда была власть, но он никогда ее не использовал, потому что он, очевидно, любил Минхо задолго до сегодняшнего дня. Минхо мычит, быстро моргая от любопытства. — Как долго? Чан немного смеется, отводя взгляд от их соприкасающихся грудей с кратким приступом застенчивости. — Когда я впервые прибыл в кампус, я помню, как ходил по нему в первую неделю, пытаясь запомнить свои маршруты, и увидел тебя. Ты был один, и я помню рисунок маленького кота на нагрудном кармане твоей мятно-зеленой рубашки. Твой телефон был выключен, и ты хмуро смотрел на него с такой сосредоточенностью в глазах… За что я вроде как благодарен, ага, потому что ты бы точно увидел, как я не могу отвести от тебя взгляда. Даже когда я проходил мимо, я не мог не оглянуться через плечо еще несколько раз. Я думаю, ты разглядывал какой-то танец на экране. Тогда в следующий раз, когда я увидел тебя, я спросил у тех, с кем я там был, кто ты. Я хотел знать твое имя, хотел знать, на чем ты специализировался, сколько тебе лет. Я хотел спросить тебя, но, Минхо… — Чан мягко качает головой при воспоминании, тыча языком в щеку, — Я не мог набраться смелости, чтобы подойти к тебе. Ты напугал меня. Не из-за каких-то слухов, а потому, что ты был, клянусь, я думал, что ты такой невероятно красивый, что впервые в жизни я не набрался смелости подойти и представиться. Это было похоже на то, как ты влюбляешься в знаменитость, понимаешь? Так легко мечтать о них, а потом пытаешься представить, что находишься в той же комнате, и просто замираешь. Я научился с этим жить, сосредоточился на учебе, друзьях и прочем, но это определенно становилось сильнее, чем больше я тебя замечал. У тебя всегда был этот… Взгляд. Ты никогда не улыбался, но я видел, как ты иногда просто наблюдаешь за каждым в течение нескольких минут, и все, о чем я мог думать, было: «Вау, я хотел бы знать, что у него в голове». Ты был для меня настоящей загадкой, и когда я снова расспросил, стало ясно, что ты казался загадкой и для всех остальных. Я перестал спрашивать, когда стало очевидно, что кое-что из дерьма, которое говорили люди, почти не содержало правды, ничего, кроме сплетен, которым они скорее поверят, чем убедятся сами. Тогда-то я и понял, что мы с тобой, наверное, мало чем отличаемся. Иногда мы виделись на вечеринках или в кампусе. Минхо морщится от сожаления. — Прости, Чан. Чан просто качает головой и собирается снова заговорить, но Минхо заставляет его замолчать мягкой подушечкой пальца на губах, которые изгибаются в удовольствии. — Мои друзья думали, что я тебя терпеть не могу, — продолжает Минхо, — Долгое время я тоже так думал. Но я… Думаю, я до сих пор возмущен тем, что случилось со мной, когда я был моложе. Это разрывало меня на части во многих отношениях, и единственный способ, я знал, как справиться с этим, — это никогда не допустить, чтобы это повторилось. Я притворялся, что все слухи, распространяемые обо мне, не затрагивали меня, пока я не поверил им, а потом в дело вмешался ты, верно? Совершенно непохожий на меня, и все в кампусе любили тебя. Предполагаю, что это косвенно привило мне веру в то, что я не привлекателен или не должен быть любим, потому что я не заслужил этого из-за того, кем являлся. Вздох, который испускает Чан, наполнен сочувствием, и он целует палец Минхо, прежде чем немного игриво что-то пробормотать. — Абсолютная ложь. Ты прекрасен и замечателен, и я всегда буду благодарен тебе за то, что ты решил поздороваться со мной на той общинской вечеринке. Минхо фыркает, начиная любовно оглаживать большим пальцем губы Чана. Они были такими, такими мягкими. Чан позволяет ему с нежной улыбкой на лице. — Не благодари меня, благодари Джисона. Если бы он не расписал о тебе за полчаса до этого, ничего бы не случилось. Чан мычит, в его глазах мелькает озорство. — На самом деле, он много чего сделал для того, чтобы мы были вместе. Минхо дуется. — К примеру? — Я умирал от желания пригласить тебя на свидание после той второй вечеринки, но я знал, что тебе будет спокойнее взять инициативу на себя в том, как все пройдет, поэтому я позволил тебе. Как бы много я не узнал о тебе, теперь, когда мы, наконец, поговорили несколько раз, я все еще не был уверен, что ты чувствуешь ко мне в глубине души. Но ты начал оставлять мне свои фрукты на обед и эти милые записки, и я подумал: «Нет, он определенно мне нужен в моей жизни». «Я должен поговорить с ним». Так что однажды я попросил тебя посидеть со мной, и ты рассказал о беспокоящих тебя слухах об отношениях… Потом заткнулся, когда я сказал, что мне на них наплевать, и я знал, что что-то не так. Я хотел узнать тебя получше и понять. Я знал, что никогда не позволю себе пережить это, если не попытаюсь сейчас, когда у меня наконец выдался шанс. Потом я встретил твоих друзей, и вечеринка у Чанбина состоялась, и я понял после того, как обнял тебя и сказал, что не оставлю тебя, что это то, что тебе нужно — кто-то, кому можно доверять, кто-то, кто может взять под контроль ситуацию и просто позволить тебе дышать и быть рядом, и я хотел, чтобы это был я. Это должно было быть так. Мысль о том, что когда-нибудь появится кто-то другой… А потом, до того как сесть в машину, ты сказал, что влюбился, и я внутренне корил себя каждый день после той ночи за то, что не сделал больше, но… Что я мог? Мы были пьяны. Я не хотел, чтобы кто-то из нас пожалел о случившемся, поэтому я тусовался с Джисоном и заставлял его говорить о тебе, пока у него не пересохло во рту, — хихикает Чан, — Я сказал себе, что поговорю с тобой обо всем за обедом, но ты так и не пришел. Я все время ждал с жалким предвкушением, что ты присядешь за стол, пока не наступила пятница. Я был так близок к тому, чтобы умолять кого-нибудь о твоем номере, потому что мне просто необходимо было услышать твой голос и увидеть, что ты в порядке, но я хотел дать тебе пространство, которое, как сказал Джисон, тебе иногда нужно. Потом он позвонил мне этим утром, типа: «братан, угадай, с кем я разговаривал по телефону вчера?» И он продолжил о том, как ты был сварлив с тех пор, как мы впервые встретились, потому что ты любил меня, а затем он прислал мне номер твоего общежития и пожелал удачи. — Джисон, — Минхо злобно проклинает его имя, — Однажды он пожалеет, что поделился со мной своими секретами. Я не окажу этому гремлину никакой пощады. — Не расстраивайся слишком сильно, — усмехается Чан, уткнувшись носом в ухо Минхо, прежде чем грязно прошептать, — Он — причина, по которой мы сейчас здесь. — Мы — причина, по которой мы здесь прямо сейчас, — возражает Минхо, подчеркивая силу своего обожания Чана большим поцелуем в щеку, усиливая звук поцелуя. Чан усмехается, прижимаясь к нему, как мускулистая коала, — Однако он был прав насчет того, что я люблю тебя. На вечеринке у Чанбина, после того, как я показал тебе своих кошек, я понял, что так увлекся тобой, что мне пришлось физически покинуть твое пространство, прежде чем я бы сделал что-то импульсивное. Как бы долго я не ныл на Джисона из-за того, что не могу встречаться с тобой, потому что ты заслуживаешь кого-то получше, потом я увидел, как ты смеешься с Феликсом, и я завидовал и злился. Что-то во взгляде Чана смягчается. — Ни за что, — недоверчиво фыркает он, — Я начал разговаривать с Феликсом, потому что завидовал тому, что Джисон заставляет тебя смеяться. Я спрашивал Феликса, было ли у вас что-то раньше, или упоминал ли ты раньше, что симпатизировал кому-то еще, но мы оба были навеселе, так что после этого беседа как бы слетела на другие темы. Минхо не может сдержать внезапный смех, прищурившись от смущения за них обоих. — Черт, значит, мы оба те еще собственники. Ясно. Чан присоединяется, но хватка, которую он оказывает на тело Минхо, излучает серьезность. — Значит ли это, что мы солидарны в еще одном вопросе, да? Просто хочу, чтобы мы принадлежали друг другу. Улыбка Минхо нейтрализуется во что-то нежное, когда он смотрит на Чана. — Я не хотел бы ничего более, чем принадлежать тебе, должен признать. — М-м-м? — Чан мычит, не в силах сбить глупую улыбку с лица даже между поцелуями, — Тогда ты мой. А я твой. — Мой, — подтверждает Минхо еще одним поцелуем. Потом еще одним, более глубоким, — Бля, я люблю тебя. — Я люблю тебя больше, — выдыхает Чан ему в рот, влажно облизывая пухлую нижнюю губу Минхо. — Не соревнуйся со мной, — рычит Минхо против цветущей ухмылки Чана, — Ты никогда не выиграешь. Разве сейчас ты не знаешь это лучше всего? Думал, что у моего мальчика хорошая память, но, возможно, нет. Чан одарил его дерзкой ухмылкой, приподняв одну бровь, когда нависает над Минхо. — В том ли ты положении, чтобы угрожать, любовь моя? — спрашивает он, медленно и восхитительно вдавливая твердеющий член во влажный вход Минхо. Дыхание Минхо сбивается, и Чан наклоняет голову вперед, пока их лбы не соприкасаются, встречая вызов в глазах друг друга, — Потому что я с удовольствием буду трахать тебя, пока ты даже не вспомнишь, как говорить. Минхо ухмыляется в ответ, его глаза прикрыты самодовольством. — Ты думаешь, что сможешь пережить меня в постели? — он мурлычет, — Оказывается, ты не можешь разузнать все обо мне от Джисона, это очевидно. Чана ничуть не трогает его подшучивание, он предпочитает заткнуть Минхо действием, а не словом. Вот как они снова трахаются — впервые как любовники, а не незнакомые со сложной историей, они оба были слишком влюблены, чтобы убегать от очевидного. Теперь они могли, наконец, наслаждаться друг другом без вопросов и колебаний, разъедающих их, как это было в течение недель, месяцев, черт возьми, с тех пор, как они впервые увидели друг друга. И Минхо наконец понял и оценил, насколько они на самом деле совместимы, как они подходят друг другу с химией, которую они никогда не считали возможной между двумя людьми. Чан загоняет свою сперму в Минхо, пока она не капает из него и не заставляет парня под ним снова застонать от оргазма, шепча друг другу между глубокими поцелуями ничего помимо: «мой, мой, мой». После этого Чан положил голову на грудь Минхо, лениво рисуя указательным пальцем круги над телом Минхо, отвечая на многочисленные вопросы своего парня. Минхо провел пальцами по волосам Чана, решив узнать о нем столько же, сколько и он о Минхо. Он смотрит на все украшения в комнате, наконец-то насытившись настолько, что начинает замечать в своем окружении детали, которые не были самим Чаном, указывая на плакаты, декорации и спортивный инвентарь, разбросанные по комнате, с бесконечным зачарованным вопрошанием. Чан подшучивает над ним, рассказывая о вещах, которые он привез из Австралии, и которые были частью его прошлого: постеры его любимых групп, фотографии его родителей, братьев и сестер в рамках (и даже одну фотографию щенка). Он даже пытается вдаваться в подробности о том, как играть в некоторые из его любимых видов спорта, смеясь Минхо в грудь, когда он поднимает глаза и видит, что тот безучастно кивает, а в глазах нет ни единой мысли о понимании. Минхо спрашивает больше о жизни в Сиднее, но их обоих прерывают, когда Чан рассказывает о ресторанах, которые он часто посещал, и его желудок тут же урчит. — Перекусим? — Минхо фыркает. — Перекусим, — соглашается Чан. Чан выпрыгивает из кровати и бежит на кухню — голый. Полностью голый, даже без носков. Минхо следует за ним, накинув на себя импровизированный плащ из одеяла Чана, и тихонько выходит на кухню, чтобы увидеть, как его парень кружит вокруг тумбы полностью обнаженный и совершенно бесстыдный. — Кому-то комфортно в собственной коже, — усмехается Минхо, несколько очарованный тем, как Чан небрежно мычит, пробираясь за стаканом. Он поворачивается к раковине, чтобы наполнить стакан водой, посылая Минхо легкую улыбку. — Это моя пижама, — отвечает он, делая столь необходимый глоток, прежде чем передать стакан Минхо, который с благодарностью принимает его, — Чанбин понял это на собственном горьком опыте. — Плохая формулировка, детка, — фыркает Минхо в край стакана, чуть не подавившись от следующего глотка удовольствия. — Извращенец, — игриво ругает Чан, несмотря на то, что не может сдержать собственного смеха, открывая дверцу холодильника, чтобы проверить продукты. Ему приходится немного наклониться вперед, чтобы посмотреть на нижние полки, из-за чего выпирает его голая задница. Блять. Джисон не шутил — у Чана действительно большая задница. Она выглядела округлой, мягкой и чуть бледнее, чем остальная часть его тела. Минхо был слишком искушен. Он делает всего несколько шагов после того, как поставил стакан с водой, звук его руки, взлетающей для удара, совершенно тихий, пока его ладонь не касается правой ягодицы Чана. Тот вздрагивает с легким визгом, когда воздух наполняется шлепком, внезапно снова поднимаясь вверх и разворачиваясь к Минхо. Минхо это не волнует, он просто массирует его задницу там, откуда рука отказывалась сходить, несмотря на легкое жжение в его ладони. Он смотрит на Чана с кокетливой ухмылкой, облизывая губы. — Ты не единственный здесь, кто питает слабость к задницам, — поясняет он, неприлично сжимая-притягивая круглую плоть, заставляя обнаженное тело Чана удариться о тело Минхо. Следующие несколько минут Чан проводит с Минхо, внезапно согнувшимся над кухонной стойкой, его колени на твердом полу, а лицо уткнулось между половинами Минхо. Он слизывает всю свою сперму, которую вогнал в своего парня, чтобы доказать, что ничто не может соперничать с тем, как сильно он обожал задницу Минхо, руки хватали, тянули и поклонялись каждому мягкому сантиметру, когда он ногтями впивался в него. Он останавливается только тогда, когда Минхо говорит, что собирается кончить, прежде чем взять закуски и потащить Минхо обратно в свою спальню, снова запирая их в полумраке и тепле, чтобы они могли продолжать трахаться, не вставая с постели. Минхо — возбужденный, отчаянный и разгоряченный, как будто они уже не трахались так долго — немедленно сбрасывает с себя одеяло, чтобы сесть на член Чана, который затвердел от его поедания, и наконец, снова седлает его. Скрежет достаточно ровный, чтобы они могли разглядеть, как Минхо двигает бедрами, позволяя Чану ощутить вкус стонов во рту, когда Минхо внезапно сжимается вокруг него, счастливо напевая от ощущения теплой спермы, начинающей капать по животу между ними. Когда Минхо прижимается к нему, Чан поднимает его, заставляя парить над своим членом, и нежно трахает, пока он не кончит снова, в воздухе только тяжелое дыхание и вздохи-проклятия удовольствия. Затем снова антракт, полный обнаженных объятий и постельных разговоров, когда они кормят друг друга закусками, которые принес Чан, чтобы восстановить энергию, прежде чем они, несомненно, отправят друг друга на четвертый раунд, затем на пятый, затем на шестой. Эта небольшая рутина сохраняется даже тогда, когда они слышат, как открывается и закрывается входная дверь квартиры, и закрывают друг другу рты ладонями, чтобы успокоить хихиканье. Чанбин — довольно тихое присутствие за пределами комнаты Чана, только случайное открывание шкафа или бегущая вода в раковине служат напоминанием о том, что Чан и Минхо были не одни. После этого они стараются быть более тихими, проводя больше времени, шепча друг другу между интервалами секса. Они теряются друг в друге и в своих разговорах, изматывая бесчисленное количество тем и вопросов с желанием понять друг о друге как можно больше — как в личности, так и в теле. Если они продолжат в том же духе, Минхо считает, что к следующим выходным они узнают почти все что можно друг о друге. Минхо даже не понимает, что на улице наступила ночь, пока Чан не заглядывает в окно через его плечо. До них обоих доходит, что они просто трахались и разговаривали до захода солнца, целый день, посвященный только друг другу. Минхо считает, что это один из лучших дней в его жизни. Все хорошее когда-нибудь заканчивается, к сожалению. — Должен ли я уйти? — Минхо нерешительно спрашивает, не зная, как Чан отнесется к тому, что он еще больше займет его выходные. Спонтанная ночевка может быть неправильным решением, особенно если вы недостаточно подготовлены. Чан убирает мокрую челку со лба Минхо. — Что? — бормочет он, — Нет, Минхо. Я хочу, чтобы ты остался здесь. Потом руки скользят по всему телу Минхо, и Чан снова дергает его, игриво ворча, подталкивая Минхо к центру его кровати и глядя на него сверху вниз, как будто он был там. — Я больше не хочу, чтобы ты уходил, глупыш. Честно говоря… Мне даже нравится мысль, что мы больше не будем порознь. Минхо тянет Чана на себя, и он едва успевает среагировать, чтобы упереться предплечьями по обе стороны от головы Минхо, прежде чем они врезаются друг в друга. — Тебе не следует говорить такие вещи, — шепчет Минхо, — Теперь я никогда не вернусь в кампус, если мне удастся удержать тебя здесь. Чан нежно улыбается ему, наклоняясь, чтобы поцеловать влажный висок Минхо. — Ты вернешься со мной. Я уверен, что идея увидеть реакцию каждого будет слишком заманчивой, чтобы отказаться от нее. Минхо не может подавить ухмылку с лица. — Максимально верно. Бедный Хёнджин может упасть в обморок. Чан мычит с саркастическим сочувствием, прежде чем снова поцеловать Минхо в лицо, дыша ему в кожу после его следующих слов. — Они научатся жить с этим. Меня не волнует, что кто-то там думает, я серьезно никогда не смогу оторвать от тебя руки. Минхо имитирует возмущённый вздох, и он немного задыхается, когда Чан начинает посасывать его шею. — Ли Минхо развратил любимчика кампуса. Кто-нибудь, быстрее предупредите журналистов, — Чан усмехается ему в плечо, как только он достигает его, — М-м-м. Какое у тебя ужасное, ужасное влияние, — отвечает он также серьезно, — Жаль, что я наслаждаюсь каждой секундой. Минхо хихикает, хватая Чана за затылок, нежно дергая его обесцвеченный блонд, пока его парень снова не оказывается на уровне глаз. — Люблю тебя, — говорит Минхо. — Правда что ли? — Чан ухмыляется, дерзко, как всегда. Он смеется над немедленным взглядом Минхо, компенсируя это тем, что они трутся носами друг о друга, когда его хихиканье стихает, — Я тоже люблю тебя, детка. Минхо ругает его за веселье, прикусывая нижнюю губу, но юмор в этот момент быстро исчезает, когда Чан отвечает взаимностью, и они оба вовлечены в любовную битву зубов, губ и языка. Чан трахает Минхо так медленно, как только может за весь день до этого, проскальзывая между бедер Минхо и входя по самое основание, пока они лениво целуются и губят друг друга в шеи и челюсти. Его толчки мягкие и прерывистые, он больше посвящен тому, чтобы просто жить настоящим моментом со своим парнем, а не пытаться покончить с кем-то из них. Руки Минхо расслабились на широких плечах Чана, растекаясь на матрасе. Усталость делает его разум тягучим и спокойным, расслабленным, как будто он получает самый чувственный массаж всех времен. Минхо испытывает оргазм после медленного и постепенного нарастания темпа, кончая так много раз сегодня, что удовольствие, жужжащее в его ядре, не оставляет ничего, кроме одного мягкого, долгого стона, вырывающегося из приоткрытых губ. Через них Чан улыбается ему в шею, оставляя следы поцелуев вдоль всех засосов, которыми он его отметил, пока не издает слабый стон и снова не изливается внутрь Минхо. Он такой заполненный. Его глаза закрыты. Он думает, что слишком устал, чтобы двигаться, но оказывается, что ошибается, когда его губы автоматически приоткрываются, чтобы приспособиться к губам Чана. — Идеальный для меня Минхо, — шепчет тот ему в рот, — И такой, такой красивый.

*

Что за позор этот ваш сон, являющийся основной потребностью человека. Если бы такие вещи, как усталость и отдых не существовали, Чан уверен, что мог бы делать так, чтобы Минхо чувствовал себя хорошо всю ночь на одном топливе чистой преданности, если ни на чем другом. Ему нравилось знать, что он доставляет ему удовольствие теперь, когда он был пропущен в его сердце, ему хотелось, чтобы он больше никогда не чувствовал себя одиноко — ни боли, ни смятения, ни беспокойства. Ничего, кроме безграничного поклонения его прекрасному телу и еще более великолепной личности, потому что, как считает Чан, это то, от чего даже его, к сожалению, человеческое «я» никогда не устанет. Он шипит, выходя из Минхо, не в силах отрицать, что чувствительность из-за долгого процесса усилилась. Снизу доносится мягкий недовольный вздох, попадающий на покрасневшие губы парня. — Ты в порядке, детка? — Чан моргает, поднимая руку и проводя большим пальцем по лицу Минхо, — Я сделал тебе больно? — М-м, — отрицает Минхо, — Твоя сперма вытекает из моей задницы. Чану требуется вся сила воли, чтобы не издать смешок, слишком громкий для данных обстоятельств, он всегда поражался способности невозмутимой речи Минхо практически не меняться, в независимости от того, что он чувствовал. Он целует ложбинку между бровями, чтобы предотвратить подавляемый смешок, сжимающий его горло, прежде чем полностью оторваться от Минхо. — Я тебя протру, — говорит он, сбрасывая ноги с матраса. После столь долгого пребывания в горизонтальном положении ему требуется секунда, чтобы привыкнуть к ощущению контакта ног с полом, — Скоро вернусь. Он не в курсе, который сейчас час, но в квартире довольно тихо, а закрытая дверь Чанбина виднеется, когда он выходит из спальни. Он быстро приводит себя в порядок в кромешной тьме по пути к ванной, отчасти чтобы избежать любых встреч, а еще… Он ни капли не шутил, когда сказал, что ему не нравится быть вдали от Минхо. Возможно, это было то новое ощущение встречи, или, может быть, он наконец смог принять, насколько он был одержим другим парнем теперь, когда знал, что это возвращается с той же отдачей. Он не может представить, что это чувство абсолютной любви когда-нибудь исчезнет, независимо от того, сколько времени они проведут вместе в будущем, которое, он надеется, будет навсегда. Да, громкие слова, и Чан знает. Немного амбициозно думать об этом в первый день, когда официально начали встречаться, но… Чан не понимает, как тряпка так долго лежала под проточной водой, что вся промокла насквозь, он так погрузился в мысли о Минхо, что потерял связь с миром. Он поворачивает ручку и выжимает излишки, прежде чем по-быстрому вернуться в спальню. Увидев Минхо в постели, он почувствовал себя так, словно наконец смог вздохнуть. Он даже не отрывает от него глаз, слепо потянувшись к дверной ручке, чтобы запереть дверь, падая на кровать так осторожно, как только может, чтобы не потревожить красивую фигуру, поселившуюся среди подушек и простыней. Он в том же самом положении, в котором Чан оставил его, выражение лица все еще умиротворенное и удовлетворенное. — Я тебя протру, хорошо? — говорит Чан. Минхо просто мычит в знак согласия. Чан начинает с живота. Много семени засохло и стало липким, что поверхность его кожи выглядела так, словно покрыта прозрачным воском. Он контролирует, чтобы быть нежным, но внимательным к телу — хотя Минхо достаточно комфортно себя чувствовал, демонстрируя его, Чан знал, что вначале он не решался снять одежду. Он благодарен, что Минхо был готов поделиться этим с ним, потому что каждый дюйм абсолютно совершенен, и он хочет, чтобы каждое прикосновение подтверждало это. Далее ноги. Они были тяжелыми с крупными мышцами, но гибкими, когда Чан раздвинул их в стороны, чтобы вытереть непрерывный поток собственных выделений, лениво капавших с него. Завтра утром ему придется постирать простыни, но ничто не будет ощущаться рутиной после того, что сегодня было у них с Минхо. — Если хочешь, можешь завтра принять здесь душ, — предлагает Чан, пока его мысли крутятся на теме уборки. Он знает, что его корзина для белья уже размером с гору, поэтому он небрежно перебрасывает полотенце через плечо, чтобы забрать его с остальной грязной одеждой, как только закончит мыть Минхо. — Прими душ со мной, — хрипло просит Минхо, испуская милые легкие вздохи напряжения, когда Чан возит его по мятым простыням. — Конечно, — улыбается Чан, устраиваясь поудобнее на подушках, прежде чем жестом показать Минхо, чтобы тот положил голову, где плечо Чана встречается с грудью. Минхо тут же оборачивается вокруг него, как тактильный кот, закидывая одну ногу на чанову, а рука лежит на животе, — Однако сейчас тебе следует отдохнуть, — приказывает он в теплые волосы Минхо. Минхо поднимает голову, чтобы посмотреть на Чана сквозь темноту, его уставшие глаза едва открываются. — Ты не собираешься спать? Чан мягко смотрит на него, лениво пошкрябывая ногтями плечо Минхо. — Я… У меня бессонница. Беспокойный ум. Может пройти какое-то время, прежде чем он успокоится настолько, чтобы я почувствовал усталость. Минхо фыркает и опускает голову, прижимаясь щекой к плечу Чана. — Тогда я побуду с тобой, — раздраженно бормочет он, но его голос уже говорит о том, что он скоро вырубится. Чан хочет возразить ему, настоять на том, чтобы он выспался, как ему и нужно, но он так чертовски любим Минхо, что у него не хватает духу делать что-либо, кроме как бесконечно ворковать в душе. Довольно дипломатичное решение для такого случая? — А, — шепчет Чан, — Как насчет того, чтобы я просто говорил, а ты слушал, м? — Мх, — мычит Минхо в кожу Чана. После этого Чану становится легко общаться с одним конкретным человеком посредством бормотания и приглушенными предложениями, почти как своего рода подкаст ASMR. Минхо, вероятно, уже понял, что Чан, как правило, был большим болтуном, бесконечно рассказывая обо всем и обо всех, если выпадал шанс. Он затрагивает тему своей бессонницы и того, как он обычно может не спать более двадцати четырех часов, прежде чем вообще почувствует сонливость. Минхо немного сочувственно мычит, когда ему объясняют, что Чана часто преследуют кошмары, прежде чем сменить на более легкую тему музыки или создания треков, когда он был моложе, это помогало скоротать время, когда было очевидно, что лежать в постели и ничего не делать, казалось, не помогает исправить ситуацию. За этим следуют подробности знакомства с Чанбином, их маленькой общей мечты создать что-то вместе, если такая возможность когда-нибудь снова представится. В какой-то момент Минхо перестает поддакивать, но Чан продолжает. Он не контролирует постоянный поток слов между пересказами воспоминаний или даже просто высказываниями своих мыслей вслух. Все это время он не перестает водить пальцами вверх-вниз по статной фигуре Минхо. Он напевает какую-то рандомную мелодию, которую вспоминает, когда Минхо в ответ издает звук, касающийся его кожи. Чан поднимает голову, чтобы посмотреть на него, песня прерывается, и комната погружается в теплую тишину. — Минхо? Минхо издает сонный звук, прежде чем бессознательно прислонить голову к телу Чана, его дыхание все еще ровное, тяжелое, как у того, кто не проснулся. Даже тогда он бормочет что-то еще, но это мало похоже на слова. Чан сдерживает понимающую улыбку. Минхо разговаривает во сне. Впервые Чан замолкает. Он совершенно очарован звуком голоса Минхо, хотя его бормотание неразборчиво, как будто он подсознательно пытался возразить ему. Через время он стихает, иногда доносится не более чем сонное мычание или шелест его мягких волос, когда он прижимается носом к коже Чана. Теперь, когда Чан молчит, он мог оценить, насколько прекрасным был умиротворяющий звук его дыхания. Он опускает взгляд на Минхо, как может, не нарушая тишины, его глаза достаточно привыкли к темноте, чтобы разглядеть очертания его лица, его острый нос, легкие подъемы и опускания груди под простынями. Реальность поражает Чана: рядом с ним спал голый Минхо. Минхо, парень, которым он был очарован с тех пор, как впервые приехал сюда. Его лицо смягчилось от ощущения полного комфорта, тело теплое, мягкое и прекрасно близкое. Чан не привык настолько расслабляться от простого присутствия кого-то рядом. Он не понимает, что засыпает под звуки, издаваемые Минхо, пока не становится слишком поздно, его глаза закрываются, а разум успокаивается от присутствия его парня рядом с ним. Минхо заснул под голос Чана, а Чан под голос Минхо.

*

Даже с расстояния Минхо мог сказать, что Джисону совсем не весело. Он всегда был против ответственности и авторитетности, поэтому попытка перенять эти черты за неделю — при том, что он один из младших в компании — завоевывает уважения от сидящих за столом. Минхо не может слышать, о чём он рассуждает и театрально размахивает руками, но он может видеть боль в своей апатичной улыбке, когда от Хёнджина в ответ ничего не прилетает кроме коротких смешков. Затем Чанбин что-то комментирует, заставляя Феликса захихикать прямо в его руку, которую он обнимал, а затем Сынмин кидает в ответ нечто едкое, и вот Чанбин неожиданно с пластиковой ложкой в качестве оружия и настолько рассерженный, что выпячивается на лбу вена. Хёнджин смеётся так сильно, что вот-вот подует ветерок, а он свалится с этого стула. Джисон качается на стуле, балансируя на задних ножках, потирает ребрами ладоней глазницы с протяжным стоном. Тот телефонный разговор с Минхо оказался правдой — с тех пор, как он ушел в некое подобие ментального отпуска, и пока его не было, компания успела погрузиться в полнейший хаос. И это всего лишь демо-версия того, что было бы без Чана. Минхо с победной улыбкой ухмыляется виду своего лучшего друга, который все время разыгрывал представление, в котором глядел в потолок, молясь и умоляя, чтобы что-нибудь случилось и спасло его от адского кошмара. Что ж. Надеемся, что он не против гибрида инопланетного демона, который отвечает на звонки. Поскольку Джисон откидывается на спинку сиденья, глядя в потолок, он встречает Минхо вниз головой, когда тот подходит сзади. Он улыбается ему, особенно потому, что знает, что его внезапный, неожиданный внешний вид, естественно, пугает рассеянного мальчика, как и предполагалось. — О, бог ты мой…! — Джисон визжит, увидев Минхо, настолько перепуганный, что его стул восстанавливает правильное положение слишком резко. Он забывает как дышать, цепляясь через рубашку за бьющееся сердце, в то время как распластывается на сиденье и пытается отдышаться. Его легкий приступ страха, кажется, привлекает внимание остальной части стола, потому что Феликс первым начинает ворковать. — О, Минхо! В то время как Минхо уверен, что Хёнджин и Сынмин начинают шушукаться (и он разберется с ними позже), его глаза не могут оторваться от представления, как все существо Джисона, кажется, сдувается в полном облегчении. Он молча хлопает в ладоши, благодарный за исполнение мольбы, и снова с полным энтузиазмом благодарит Минхо за то, что он может разделить его бремя. — Я думал, ты никогда не вернёшься, — говорит Джисон, вытаскивая свободный рядом с ним стул в открытом приглашении. Минхо с ухмылкой склоняет голову, ожидая, пока он заметит. Джисон продолжает блуждать взглядом, — Я так страдал, чел! Мне, возможно, нужно будет сходить к врачу. Меня тошнит от этого чертового скиншипа, и во что ты одет. Минхо смотрит вниз на плотную толстовку, которую надел. Рукава были такими длинными, что он даже не видел пальцев. — На мне одежда, — отвечает он, приподнимая брови на Джисона. — Блять, нет, — возражает он, — Но твоя ли она? Минхо не может сдержать ухмылку. — Теперь да. Джисон крутится на месте, чтобы полностью изучить ситуацию, и хмурится, сдвигая брови к переносице. — Подожди, — он моргает, — Твои волосы также кажутся более пушистыми, чем обычно. Чел. Какого? Неа. Я скурил какое-то дерьмо? О, нет. Может быть, Хёнджин в самом деле меня заразил, и я переживаю самый странный лихорадочный сон всех времен. — О, и кто теперь драматизирует? — Хёнджин ухмыляется. — Не я! — Джисон поворачивается к столу, быстро размахивая руками вверх и вниз по самодовольному лицу Минхо, его мягким каштановым волосам, сиянию на лице и нехарактерной одежде, — Он не носит черную одежду летом! Никто в этом мире не смог бы его заставить! Из-за того, что внезапный кризис Джисона отвлекает его внимание, он не замечает, как стол молча смотрит на новоприбывшего человека. Кажется, он приходит в себя только тогда, когда слышит скрежет пластикового подноса, поставленного рядом с ним, а затем и мягкий голос с акцентом, который может принадлежать только одному человеку. — Виноват, — говорит Чан, усаживаясь на стул, который Джисон отодвинул для Минхо, — Я хотел поделиться с ним, но честно? Он просто выглядит в этом лучше, чем я. Хёнджин фыркает, глядя на ошеломленное лицо Джисона. Кажется, оно только увеличивается, когда он увидел, как Чан протягивает руку Минхо, который с легкостью принимает ее, позволяя блондину притянуть его за один из рукавов толстовки к себе на колени. Минхо мурлыкает, когда оседает на коленях Чана, одна рука обвивает его шею, а Джисон выглядит так, как будто его кнопка самоуничтожения сделала кульбит. Сынмин выдыхает саркастический смешок в очередной укус яблока. — Хреново тебе, Сон, — он хрустит и жует, — Похоже, теперь только ты и я остались одни. Помощи неоткуда ждать. Наконец Джисон вспоминает, как закрывать рот, чтобы снова говорить в серьёзном тоне, хотя его глаза застряли и грозят выкатиться в полном ужасе. — Не могу поверить. — Да что ты? — парирует Минхо, его щека впивается в висок Чана, как только его парень обвивается кольцом из рук вокруг его талии, — Это ты написал ему мой адрес, придурок. — Ага! Да не за что! — Джисон хохочет, снова страдая в потолок, — Вот что получается, когда ставишь других превыше себя. Агх. — Я был прав! — Феликс сияет, наклоняясь к Чанбину, чтобы ткнуть Хёнджина в мягкую щеку, — Мы ж говорили, что они начнут встречаться! Хёнджин ухмыльнулся, прикусывая палец Феликса. — Теперь нам просто нужно, чтобы они отправились в медовый месяц, и пророчество исполнится. — Медовый месяц? — Чан выглядывает из-под тяжестей Минхо, нежно сжимая его туловище. Его голос выдыхает тепло прямо в открытую шею Минхо, которую мешковатая толстовка не могла как следует прикрыть, — Понятия не имел, что мы так быстро поженились, детка. Ты не говорил мне об этом. — Мы… Мы не, — Минхо смущается, несмотря на то, что это очевидная шутка. Скулы его тонут, и уши у него под волосами раскалились. Хотя прошла всего неделя с тех пор, как он был рядом с кем-то, кроме Чана, так много изменилось. Он почти забывает, где находится, в своем внезапном желании спрятать лицо в шее Чана, — Всего лишь шутка, — он прочищает горло, пытаясь восстановить свою роль камня в круге. — Точно? — Чанбин внезапно встревает, — Вы можете жить вместе, чтобы Минхо не пришлось тайно прятаться в вашей постели, Чан. У меня появляется соблазн заставить его платить аренду. Хёнджин и Феликс бьют его одновременно, заставляя Чанбина взвизгнуть. — Ты знал о Минхо и Чане и не сказал нам?! — Не сразу же! — Чанбин тявкает, — В комнате было тихо, но вот душ… — он вздрагивает, — Буквально напротив моей спальни. Чан издает несколько виноватых смешков в плечо Минхо, в то время как тот вызывающе смотрит через стол, несмотря на ярко-алый румянец на его щеках. — Мы говорим о женитьбе не только для того, чтобы вы, ребята, могли поспорить о том, кто станет шафером с моей стороны. — Согласен, потому что ответ очевиден — я, — торжествует Джисон, складывая руки на груди. — Ну не знаю, — размышляет Минхо, потихоньку растирая успокаивающими кругами верхнюю часть бицепса Чана, — Хочу ли я, чтобы махинатор за моей спиной оказался моим шафером? — Я тебе помог, ты же понимаешь! Ты должен благодарить меня! — вопит Джисон, брови поднимаются в ясной мольбе о том, чтобы его логика была понята, — Кроме того, это значит, что я умный! Блять, братан, я тоже могу быть организатором твоей свадьбы. Я уже знаю, что все будут делать. Он берёт вилку и начинает тыкать во всех подряд, перечисляя роли, как если бы он руководил постановкой пьесы. — Хёнджин, очевидно, будет свадебным фотографом. Чанбин, вероятно, будет шафером Чана, но он может стоять на ресепшене. Сынмин… Не знаю, выгонять чересчур буйных? У него, вероятно, будет самая смешная речь, так что хватит с него экранного времени. Феликс разберется с тортом, а что касается еды… Ну, — Джисон поворачивается к Минхо с наклонной улыбкой и пожатием плеча, — Мы просто не сможем найти кого-нибудь, кто готовит лучше тебя, так что оставим все на тебе. Чан смещается под Минхо, чтобы посмотреть на своего парня с широко раскрытыми от невинного интереса глазами. — Ты готовишь? Минхо все еще качает головой, насмехаясь над маленьким планом Джисона. — Ага. Раньше я подрабатывал в барбекю и довольно легко научился готовить на гриле. С тех пор я немного заинтересован в подобном. — Он не просто заинтересован, — серьёзно говорит Джисон, понижая голос, как если бы он рассказывал старую легенду, — Он потрясающий. Лучше, чем в любом ресторане поблизости. Он обслуживал пьяных клиентов на барбекю, потому что они давали ему дополнительные чаевые. — Они думали, что едят деликатесы, — рассказывает Хёнджин, откидываясь назад с громким смехом и аплодисментами при воспоминании. Анекдоты начинают сыпаться с остальной части стола, естественным образом переходя на другую тему, Минхо даже не нужно было участвовать, и вот так он уже адаптировался обратно к групповой динамике, не потратив даже минуты или двух на разговор. Единственным отличием от прежнего было то, что рядом с ним был Чан, наконец-то прошедший мимо всех блуждающих и тайных взглядов, которые были наполнены задумчивостью, беспокойством и суматохой. Чан прижимает его ближе, положив подбородок на плечо Минхо, чтобы он мог мягко сказать ему на ухо: — Ты никогда не говорил мне, что умеешь готовить, детка, — мычит он, поднимая руку, чтобы притянуть щеку Минхо к своим губам для интимного поцелуя, который заставляет его чувствовать себя так, как будто они были в своем собственном маленьком пузыре, даже здесь, — Теперь мне действительно придется выйти за тебя замуж. Минхо то ли смеется, то ли кашляет в рукав толстовки, делая вид, что прочищает горло, чтобы скрыть краснеющее лицо. Чан смекает, дергая Минхо лицом к своей шее, чтобы скрыть его счастливые маленькие звуки, в то время как сам Чан говорит с остальной частью стола с широкой улыбкой на лице.

*

Расставание с Чаном на время занятий словно ад, но он был настолько потерян в розовых мыслях о нем, что они заслоняли все окружение Минхо, и он был не в силах замечать мимолетные взгляды или комментарии, брошенные в его сторону, когда он мечтательно порхал между лекциями. Чан поцеловал его в висок, прежде чем им пришлось расстаться, пообещав, что он найдет его в следующий раз, когда они оба будут свободны. Он знает, что влюблён. Он был так влюблен, что это даже травмировало — годы злобы и негодования, которые занимали трон в его сердце только для того, чтобы в конечном итоге сдаться доброму мальчику с жемчужной улыбкой и гнездом выбеленных волнистых кудрей, от которого пахло морем, сколько бы раз он ни принимал душ, и канючащего все остатки еды с застенчивыми полумесяцами в глазах. Минхо не вылечился полностью, но Чан исцелял что-то внутри него каждую секунду каждого часа, который он проводил в его объятиях, рядом с ним, и он хотел провести остаток жизни, нежась в этом солнечном свете, пока само его ядро ​​​​не перестанет сиять. Вот оно, как есть. Минхо сопротивляется подступающим слезам при осознании, что он покидает последний класс до перерыва, понимая, что все, что происходит между ними, это не просто волнение, разделяемое между двумя людьми, которые только начали встречаться. В глубине души, где-то, он чувствует, что знал Чана всегда. Он мог отрицать все, что хотел, когда впервые увидел, как тот шагает по кампусу с каждым студентом, припадающим к земле, по которой он шел, но эта безошибочная связь существовала. Как будто он увидел что-то в себе, когда увидел Чана, ощущение полноценности. Он даже не мог винить в этом физическую близость. Он никогда не чувствовал этого ни с кем прежде, как… Как он мог посмотреть на его лицо и увидеть недели, месяцы и годы рядом с ним, прежде чем они даже наступили. Он видел в Чане цель, причину взять себя в руки, что-то, на что можно надеяться и работать. Темные уголки его ума продолжали говорить, что он потеряет его, или что эта связь в конечном итоге разорвется, как будто все остальное казалось таким незначительным. Таких связей не было, и хотя они официально были вместе довольно короткое время, Минхо чувствует, что никогда не будет таких связей как эта. Когда он вновь видит Чана по пути к выходу на улицу, словно очередная сцена прямо из кино в замедленном движении, а улыбка на губах расцветает еще медленней. А потом они оба бегут. — Здравствуй! — Минхо выдыхает в него со смехом, когда они сталкиваются, потому что Чан, кажется, не в состоянии устоять, чтобы не подхватить его и начать кружить вокруг, под океаном безоблачного неба и сияющего солнечного света. — Минхо, — Чан легко отводит его назад, руки опускаются до талии бойфренда, — Мы когда-нибудь к этому привыкнем? — Возможно, — отвечает Минхо, игриво поднимая пальцы, чтобы расчесать и взъерошить все эти лохматые волосы. Здесь и сейчас, однако, он уверен, что мог бы миллионы раз наблюдать за тем, как ямочки на щеках Чана раскрываются под веселым мычанием, и он никогда не устанет от этого, — Но я не буду извиняться за то, что продолжаю тискать тебя. Чан кивает с приятным вздохом. — На меньшее и не рассчитываю, дорогой. После приветствия они пошли рука об руку к ближайшей незанятой скамье под тенью дерева. Они обсуждали свои проекты и занятия, которые посещали, пока были разлучены, и уже начали планировать то, что они будут делать вместе, как только выходные наступят снова. Минхо лежал на скамейке, положив голову на колени Чана, глядя на него, в то время как Чан перебирал шелковые пряди со лба и глаз. Кожа Минхо была теплой от толстовки Чана, но жар, который он испытывал внутри, выходил далеко за рамки погоды или одежды. — Чан…? — Минхо шепчет. Чан смотрит на него с поднятыми бровями. — М? Минхо немного пристыжено играется большими пальцами, держа их на коленях. — Тогда ты говорил серьезно? Чан склоняет голову с любопытством, как щенок. — Когда? — На обеде. То, о чем ты говорил… О… — Минхо замолкает, с трудом сглатывая, обнаружив внезапный интерес к листу, который покинул ветку и начал лавировать на ветру вниз. Он чувствует, как горит его лицо, когда Чан издает тихий звук внезапного осознания… — Помолвка? — Чан улыбается ему. Минхо не отвечает, лишь бросает на него быстрый взгляд краем глаза, но это все, что ему нужно, — Я не шутил, — Чан слишком небрежно вздыхает, чтобы Минхо не мог оправдаться, — Но это слишком нескоро, чтобы действительно задумываться об этом, правильно? До этого времени еще многое предстоит сделать. Чан поднимает голову, чтобы посмотреть на мир вокруг них с изумлением в глазах, и Минхо не может не поддаться интересу, чтобы посмотреть на искорки в его глазах или на то, как его парень делает глубокий вдох, как он всегда делает, прежде чем начать говорить. — Мы должны закончить колледж, и это займет какое-то время, — размышляет Чан, все еще лениво проводя пальцами по волосам Минхо, — Тогда, знаешь, работа и всякое такое. Я просто хотел бы проводить с тобой каждый день таким, какой он есть, но я точно знаю, что хочу взять тебя с собой в Австралию в следующий раз, когда я смогу вернуться. Взгляд Минхо значительно смягчается. — И что ты там собираешься делать, Чанни? Как будто Чан был коробкой фейерверков, которую только что зажгли. На его лице вспыхивает яркая улыбка, и теперь он смотрит так, будто видит сами сцены, как будто они уже были там. Его руки оторвались от волос Минхо, чтобы счастливо жестикулировать, выражая сам энтузиазм. — Ты познакомишься с моей семьей! Моя мать точно захочет приготовить что-нибудь с тобой, если ты сам захочешь. Я не знаю, как сильно я смогу помочь, но я постараюсь. А потом! Я бы отвез тебя в те рестораны, о которых говорил ранее. Ха-ха, я не знаю, понравятся ли они тебе так же сильно, но ностальгия делает всё вкуснее, понимаешь? О! — Чан щелкает пальцем, поднимая брови с идеей, — Ты, наверное, догадался, но я простой пляжный парнишка. Мне нужно море, — хихикает он, — Мы можем пойти на пляж Тамарама! Он прекрасен. Волны такие большие. Я научу тебя и серфингу! Он говорил так быстро, так взволнованно, но Минхо понимал каждое слово. Чан был заразителен самым золотым и поэтичным образом, способным вызвать искреннюю улыбку даже у того, кто, по слухам, вообще никогда не улыбался. Его слова были приключением, которое Минхо хотел продолжить, пока он рядом с ним, если и омраченный чем-то плохим, то только внезапной печалью о том, что они еще не начали его. Он никогда не был за пределами страны, но уже может представить пляжи за своими веками и фантомное тепло от объятий родителей Чана — они, несомненно, были такими же нежными и добрыми, как и он. Минхо не знает, как долго он остается потерянным в нем и его касательной чистой радости. Он не уверен, когда именно его разум погрузился в состояние умиротворения, которое, как он считал, достижимо только во сне или медитации. Но он знает, когда это закончилось. Щелк! Щелк! Щелк! Щелк! Это был ебанный… Фотоаппарат? Уши Минхо сразу же прислушиваются к нему, как только он понимает, что он был направлен на них. Вскоре после этого он поворачивает голову с колен Чана, его острый взгляд сразу же сосредоточивается на гибкой фигуре. Его лицо скрыто за множеством деталей, одной из которых была дорогая на вид камера. Чан тоже знал о внезапных папарацци, учитывая, как тихо тот шел. Однако, когда Минхо оглядывается, он не выглядит очень-то обеспокоенным. — Привет, Хёнджин! Взгляд Минхо в замешательстве смягчается, когда он снова смотрит на фигуру, узнавая блестящие угольно-черные волосы, собранные в низкий хвост. Хёнджин встает в полный рост с того места, где он сидел на корточках в паре футов от их скамейки, отодвигая камеру от лица, чтобы осмотреть свои снимки, рассеянно бормоча. — Привет. — Гм, — начинает Минхо, — Не хочешь рассказать мне, почему ты делаешь снимки ничего не подозревающих жертв? — у него есть более грубые вещи, которые он мог бы сказать, но пальцы Чана играются с его волосами снова и… И боже, это так приятно. Хёнджин фыркает на камеру, просматривая фотографии, которые он сделал. — Это для клуба фотографов, — объясняет он, глядя в глаза и сосредотачиваясь на деталях каждого отдельного снимка, — Тема этой недели — откровенные, и что-то там еще… Смотри, смотри! — он тяжело дышит от волнения, бросаясь к ним, как только находит «момент», который он хотел захватить. Вместо того, чтобы вежливо попросить Минхо пододвинуться или просто присесть рядом с парой, чтобы поделиться фотографией, Хёнджин садится прямо на коленях Минхо и наклоняется над ним со всем своим весом. — Блять, мой живот, — Минхо фыркает под хихиканья Чана. — Тихо, — прошептал Хёнджин, как бы собираясь показать им нечто священное, заслуживающее их неразделенного внимания, — Посмотри на это. Он наклоняет экран под углом, что позволяет им обоим видеть, и Минхо поражен. Хёнджину удалось запечатлеть ту самую секунду, когда Минхо чувствовал себя потерянным в Чане всего лишь минуту назад. Чан затмил всех — он занял большую часть фотографии, размахивая руками и улыбаясь ярче солнца, такой жизнерадостный, даже когда не знал, что его снимают. Его глаза смотрели в небо только с любовью к их совместному будущему, пойманному как раз тогда, когда он рассказывал о всех животных, с которыми хотел бы познакомить Минхо в парке дикой природы рядом с его домом. И Минхо… В глазах Минхо тоже была любовь, но он смотрел не на небо. Он выглядел безмятежным, но завороженным, его глаза были так пристально прикованы к Чану на фотографии, что можно было поверить, что он никогда не оторвет их и в реальной жизни. Его руки лежали на коленях, он больше не беспокоился и не ерзал, и даже его острый профиль не мог скрыть, сколько нежной преданности отразилось на его лице. Пока Чан и Минхо продолжают смотреть, Хёнджин говорит с некоторой гордостью в своем тоне. — Я особенно люблю фотографировать людей, но откровенные фотографии — мои любимые из-за вот таких вещей. Это так чисто, понимаете? Люди чувствуют себя максимально комфортно, и это самый комфортный Минхо из всех, что я знал. — Возможно, я снова вспомню это чувство, когда ты не будешь ломать мне ребра, — возражает Минхо, и это звучит прекрасно. Хёнджин намеренно придавливается, чтобы приблизить камеру к Чану, игнорируя его гневные звуки. — Ты ведь понимаешь, о чём я говорю? — он позволяет Чану взять камеру в свои руки, давая хорошенько разглядеть фотографию, — Ловить людей в такие моменты считается делом миллисекунд, запечатлев их вечным воспоминанием о жизни, чувствах и так далее. Чан улыбается фотографии. — Это очень красивая фотография, Хёнджин. У тебя талант. — Не перебегай на его сторону! — Минхо ворчит под тушей Хёнджина, чувствуя себя перегруженным запахом его роскошного дезодоранта. — И Минхо выглядит великолепно здесь. Могу я получить копию, если все-таки решишь использовать это? — Конечно! — Хёнджин прихорашивается, — И это определенно будет фотография, которую я использую для своего клуба. Мало того, что это один из лучших снимков, которые я когда-либо делал, он еще и раздражает Минхо, так что я получаю дополнительное удовольствие. — Чудесно. — Я требую развод, — ворчит Минхо. Хёнджин, наконец, решает слезть с Минхо и снова наполнить его легкие воздухом, мир наполняется веселыми звуками Чана, когда он смахивает пальцами все напряжение с его сварливого лица. Минхо сказал бы любому, что он все еще ворчливый, но по тому, как он закрывает глаза и принимает все благоговейные прикосновения, ясно, что он совершенно не способен сопротивляться Чану ни в малейшей степени. Он успокаивается в молчаливом принятии, как один из тех надменных котов, которые требуют ласки, которую его партнер с радостью дает. — Мерзко, но в то же время потрясающе, — Минхо слышит, как Хёнджин очевидно усмехается, — Я никогда не видел, чтобы кто-то делал его таким миролюбивым. — Я все еще слышу тебя. — Я также никогда раньше не делал подобных снимков… — продолжает Хёнджин, не обращая на него внимания, — Думаю, потому что я никогда не чувствовал себя достаточно комфортно с людьми, чтобы делать более интимные фотографии без их ведома, но это действительно нечто. Думаю, я понимаю, почему жанр романтики такой популярный у остальных в клубе. — Как назовешь фотографию? — спрашивает Чан своим пьянящим голосом. — Хм, — Хёнджин хмурится, глядя на экран, задумчиво постукивая ботинком по дорожке, — Это должно быть что-то простое, но с некой изюминкой, я думаю. Такое же заманчивое, как и сама фотография, но в то же время оно как бы передает вам обоим послание, понимаете? Прям как человек. Это довольно забавно, потому что в тот день за обедом, после того первого знакомства, я сравнил вас с аналогией солнца и луны, потому что вы оба были такими… Разными, но нуждались друг в друге, верно? — Только не это, — раздраженно стонет Минхо, перекатываясь на бок, и его лицо закапывается в живот Чана. — Даже на этом фото он все еще где-то там, — анализирует Хёнджин с ноткой юмора в голосе, — Вы такие счастливые и… «Вау!», Минхо кажется таким расслабленным и спокойным. Учитывая, какие вы двое разные, несмотря на то, что были вместе, я уверен, что существует название, которое я смогу придумать. — Думаю, что да, — напевает Чан. Он был так терпелив во время пылкого объяснения Хёнджина, ожидая до самого конца, прежде чем он начал озвучивать свои мысли, — Я тоже согласен с солнцем и луной. Довольно точно. Минхо стонет, и его голос выходит приглушенным и жалким, запертым в ткани рубашки Чана. Он чувствует, как желудок Чана содрогается от смеха. — Видишь! — Хёнджин радуется со всей злобой человека, который уже несколько месяцев хочет доказать свою правоту, — Минхо не понравилось! — Слишком плохо, — бормочет Чан, — Моя вторая половина. Минхо горит, и никто не замечает этого, по всей видимости. После еще нескольких щелчков камеры Хёнджина Минхо слышит, как несколько вещей захлопываются, прежде чем его шаги начинают исчезать вдалеке, после чего следует далекий воздушный поцелуй и прощальный крик, который Чан возвращает с удвоенным энтузиазмом. И вот снова только они. Только они. Моя вторая половина. Минхо, наконец, чувствует себя в достаточной безопасности, чтобы снова перевернуться на спину, глядя вверх на Чана, который уже смотрел на него сверху вниз с нежным счастьем в каждой черте лица, которую Минхо изучал бесчисленные дни, недели, месяцы. Даже сейчас он не чувствует, что знает все это, всего себя. Чан проводит тыльной стороной указательного пальца по одной из скул Минхо, как будто это самая мягкая вещь. — Ты будешь ругать меня за то, что я сказал ему? — он посмеивается, — Потому что я обещаю тебе, что мои клятвы, вероятно, будут более сентиментальными. Минхо с любовью закатывает глаза. — Решу проблему после того, как она возникнет. Сейчас я просто счастлив. — Только сейчас? — Пока ты здесь — да. Чан опускает руку под затылок Минхо, чтобы слегка поднять его голову, наклоняясь, чтобы припасть губами ко лбу Минхо, затем к носу, затем к губам. Он вдыхает его на секунду дольше во время последнего поцелуя, прежде чем начать отстраняться. Одна из рук Минхо взлетает вверх, чтобы обхватить затылок Чана, переплетая пальцы с этой мешаниной обесцвеченных волн, чтобы просто удерживать его. — Нет, — шепчет Минхо, снова успокаиваясь, — Не отстраняйся пока. Останься. Минхо чувствует ухмылку на своих губах, прежде чем еще одно теплое прикосновение касается его, затем два, три. Хватка в волосах Чана превращается в невесомую ласку любви, которую слова никогда не смогут выразить, его тело горит в один из тех немногих моментов, которые заставляют его всем сердцем понять Хёнджина — моменты, которые вы хотите запечатлеть на всю вечность. В конце концов, Чан отстраняется достаточно далеко, чтобы говорить, вздыхая напротив него с блаженством, которое, как он знал, не может быть никаким иным, как полностью взаимным. — Разве я не говорил этого ранее, Минхо? — Чан улыбается той же улыбкой, как и в первую ночь, зрелище красивее любой фотографии, — Я никогда не оставлю тебя.