opposites attract

Ты же знаешь, что он чувствует, не так ли? Все началось со слухов, ничего более чем сплетни в узком кругу людей или предлекционные драмы, мямлемые за ссутулившимися плечами скучающих друзей, которым больше не о чем говорить. Это ничто. Так ничтожно, по сути, что ты едва ли улавливаешь это, словно ускользающую мысль. Оно приходит и уходит как пыль на ветру, а ты спишь спокойно и просыпаешься на следующий день со свежей головой и здоровой необремененностью. Затем это поражает тебя до того, как ты осознаешь, оно и происходит — это его волосы, воспоминания о том, как он выглядел, когда улыбался, и его голос проигрывается снова и снова, словно заевшая пластинка. Внезапно ты не можешь жить в воспоминаниях, поэтому ты начинаешь фантазировать и… И этого недостаточно тоже. И вот оно и происходит. Только прошли выходные, но за эти сорок восемь часов ты стал свидетелем того, как зуд перерастает в тягу, а затем тяга превращается в жалкую, маленькую зависимость. Теперь ты в ожидании его лица, его улыбающихся глаз, розовеньких, мягких как подушка, губ, раздвигающихся на каждом слове, и улыбке, и вздохе от радости, потому что понимаешь, что его счастье — это причина, по которой ты счастлив, как будто ты не можешь функционировать, если его не существует, если ты не свернешь за угол в холле, предвкушая, и не увидишь его. Словно ты… Словно ты нуждаешься в нем. Ну так вперед. Просыпайся по понедельникам с его именем в голове, а руки сжимай вокруг ближайшего твердого объекта с ничем иным как горящей каждым мускулом, жаждущей кинуть его в стену. Переживай похмелье от своих отвратительных эмоций за два часа до того, как должен сработать будильник, расхаживая кругами по общежитию, размышляя о том, насколько ты облажался, чтобы это могло быть похоронено вовремя — вовремя, чтобы ты проклял его имя, проклял своих друзей. И надел это прекрасное пустое лицо, как только ты выйдешь за дверь. Я проебался, — думает про себя Минхо, стиснув зубы и опустив взгляд, когда за ним тихо щелкает замок. Ужасно, безвозвратно проебался.

*

— Да не может такого быть, — говорит одна из девушек, сощурив глаза, очевидно подозревая обман. Она облокачивается на один из столов ладонями, всезнающе вздыхая, как будто это она была сплетническим божеством во всем универе, — Ты имеешь в виду того Чана? — цыкает, — Он ни с кем не «связывается». — Это правда, богом клянусь, — отвечает парень, не спеша убирая книги в рюкзак. Он берет много пауз, смотря на нее с чересчур поднятыми бровями, призывая поверить ему, — Я видел его, идущего по кампусу этим утром, типа, с засосами по всей шее. Скорее всего они остались с той пятничной вечеринки, ты говорила, он там был, так? Он умоляюще смотрит на другую девушку, стоящую рядом с ней. Она выглядела озадаченной и немного шокированной, медленно моргая, глядя на ту версию реальности, которую представил ее друг, и в которую она просто не могла поверить. — Да, эм, ага, он был там… — начинает она, нахмурив брови и задумчиво покусывая нижнюю губу, — Кто-то говорил, что он появлялся там… Но я не застала этого. Затем люди начали говорить, что он сосался с кем-то на кухне, но я хз. Типа, ха-ха, я уже была подвыпившая и, может быть, я просто неправильно услышала… Другая девушка бросает на нее пытливый взгляд, услышав, как мальчик награждает себя победными аплодисментами. — Ах, да? С кем же он тогда целовался? Двое затихли в ожидании ответа от нее, но она мялась, а ее глаза уставились в пол, робко покачала головой. — Я… Не знаю, — она нервно смеется, — Это возможно даже и неправда. — Да скажи ты уже! — Ну, — прочищает горло, — Эм, эм, кто-то говорил, что парень, с которым целовался Чан, выглядел слегка… Похожим на Минхо. Пока парень подбирал свою челюсть с пола, вторая девушка сложила руки на груди и наклонилась, как бы не веря, как будто могла визуально оценить правдивость сказанного. — Минхо? Имеешь в виду, типа, Ли Минхо? — Д-да. Ага. Парень посмотрел на девушку, а она на него. А потом они оба посмотрели на нее, наклоняясь ближе, словно кто-то мог пристыдить их за их же выражения лиц и вовлеченность во все это. — Я не верю. — Это самые худшие слухи, что я когда-либо слышала за всю жизнь, — сразу же повторяет за парнем девушка, закатывая глаза. — Это просто то, что я услышала! Я не знаю! — протестует другая, очевидно, что она просто защищает свою память, — И кто-то говорил: звучало так, будто Чан называл имя Минхо! Так… — Ага, но это буквально невозможно, что это действительно был Минхо, — начинает парень, — Разве не он, как обычно, отвергает каждого человека, что пытается замутить с ним? Друг однажды рассказывал мне, мол, у него есть склонность… Эм… Склонять людей к… — Ага, — усмехается девушка, осматривая свои ногти, — Он все еще бесится из-за того, что его бывший изменял ему и говорил, что он был слишком прилипчивым или легкомысленным, или какого хера там происходило. Надутые губы девушки с вечеринки заменяют нахмуренные брови. — Ты не должен говорить такие вещи… — И?! Это правда. Черт, даже если и не было, думаешь, Чан с Минхо смогли бы спеться? Чан чертовски прекрасен, а Минхо такой, сама понимаешь… — Какой? Нет ничего, что может парализовать кого-то тем самым, пробирающим до костей, страхом как осознание того, что обсуждаемый вами ранее человек слушал вас все это время, пока вы говорили — особенно, если говорящий использует такой тон. Это должно быть еще более устрашающим, когда к ним приходит осознание — это первый раз, когда Минхо напрямую обращается к кому-то из них. Они никогда не слышали его так близко, не ощущали достаточно близко, чтобы по-настоящему расслышать каждый слог, так легко и небрежно вылетающий из его рта. Его слова были покрыты бархатом, отражающим то, насколько холодным был его настрой, и с каждой неловкой секундой его конечности сжимались крепче, стыд пробирается глубже, благоговение возрастало в десятки раз даже перед тремя против одного. Самым мозгодробящим был факт его близкого присутствия. Минхо — недосягаемый, неприкосновенный, стоял прямо напротив них со взглядом полной не заинтересованности. Парень и ошарашенная девушка вдохновились идеей получше разглядеть свою обувь, вина настолько большая, что едва ли они могут взглянуть ему в лицо. Только одна девушка продолжает смотреть на него, выражение лица отражало что-то между линией обороны и удивлением. Минхо направляет свою апатию на нее. Она становится свидетелем того, насколько темными на самом деле его радужные оболочки, и как они практически не поглощают свет, такие же темно-коричневые, как волосы, которые разделенными прядями падают прямо на них. «Как темнейшая обжарка кофе, которую я когда-либо пробовал», — однажды добродушно поддразнил Джисон. Горький, кстати, тоже. Так что это имеет место быть. Его угловатые, надутые губы приоткрываются, обнажая два передних зуба в молчаливом ожидании. Кем бы он ни был, насколько привлекательным бы ни был, или как бы ни выглядел, всеобщая истина покоилась в его взгляде. Его душа прямо здесь, он стоит, глядя вниз, с переносицы своего острого носа прямо на нее, насмехаясь над ответом, который никогда не увидит белый свет. — Продолжай, — тянет он на манер кошки, взгляд такой острый, что режет всякую пресловутую браваду, которой она когда-либо обладала, перебивая прямо посередине, — Расскажи, каков я. В конечном итоге она не выдерживает. Ее спокойное дыхание сбивается, челюсть сжимается, и взгляд встречает колени, поставленные ей на стол. Честно? Он разочарован. Минхо никогда не встречал кого-то, кто бы выдержал длительный зрительный контакт с ним, если только они не были друзьями. Последним человеком, которого он мог припомнить, кто хотя бы был готов приблизиться к нему с добрыми намерениями — не считая людей, которых он знал, — был… …Чан. В пятничную ночь. Минхо гасит это воспоминание с вязкой слюной, пока оно не расцвело в то самое чувство в животе, которому он подвергался всю неделю. Самым невыносимым было то, что его не заботило принятие этого. Когда он одаривает ту, крайнюю девушку, более резким взглядом в ожидании любого ответа, он видит его каждый раз за закрытыми глазами. Ему даже особо и не надо напрягаться, чтобы вспомнить, каким теплым было дыхание напротив него, дорожки от слез, которые впитались в подушечки больших пальцев. Рука Минхо достаточно крепко сжимается на лямке от перекинутой через плечо сумки, что девушка с вечеринки вздрагивает, способная услышать вместе с тем, каким затхлым воздух стал. Прекрасно, теперь они скорее всего думают, что он злится на них. Ему не все равно, но он не будет извиняться — пробовал уже. Каждый раз, без исключений, они начинали говорить о нем гадости в ту же секунду, как он поворачивался к ним спиной. Он достаточно был вежлив, достаточно хорош, достаточно мягок, достаточно сожалеющим. Это было проще всего, просто продолжать жить и позволить им предполагать потому, что это то, что все-все когда-либо делали: предполагали. Минхо мягко выдыхает, конкретно ни на кого. — Я знаю кто я, так-то, — в конце концов возражает он, кивая подбородком на перекрытый тремя сплетниками выход, — Я так опоздаю на пару. Они без слов отступают с прохода, словно земля сама решила разойтись под их ногами. Минхо проскальзывает между ними, глядя прямо перед собой, потому что ему не стоит признавать больше того, что должно быть. «С глаз долой, из сердца вон», не так ли? Даже если он и услышит их бормотание через секунду после того, как выйдет в коридор.

*

Когда Минхо шагал по коридору и заметил, что люди глазеют на него — гораздо чаще обыденного, и все же — с именем Чана на их языках, он быстро осознал, что та крохотная искорка слухов между теми тремя в аудитории была по своей сути пламенем всея университета. Не было ещё даже и ебучего дня. В такие моменты Минхо всегда начинал верить в то, что в его плохом есть что-то хорошее. Он привык к тому, что о нем постоянно говорят, ничего нового в этом не было. Но он всегда хранил в себе крошечную, больную благодарность за то, что никто не имел достаточно наглости, чтобы удостовериться в этом. Никто не подходил к нему и не расспрашивал, ни одна душа не приставала к нему с мольбами об ответах, а его круг друзей был так отрешен от подобных дел, что сами никогда не придавали этому значения или смысла. Минхо хмурится после очередного раза, услышав его имя. Что насчет Чана? Чан был таким внимательным — Минхо не считал его из тех, кто кидает людей или просто игнорирует. При том количестве людей, держащих его на пьедестале, что аж трудно подобраться, все же должно было быть несколько достаточно смелых, злоупотребляющих этой добротой и крутящихся рядом с ним с вопросами, как если бы они были папарацци, уличившие знаменитость в разгоряченном скандале. Это правда, что ты целовался с Ли Минхо? Вы спали вместе? Ты же знаешь, кто он, верно? Типа. Какой он? Просто интересно, чел. Не хочу, чтобы это задело твои чувства. Кстати, ты мог бы сделать лучше. Просто говорю на будущее. Минхо давно перестал чувствовать себя плохо, но он не может не сожалеть по поводу Чана. В пятницу вечером, еще до того, как что-то произошло, он признал, что не возражал против того, если бы все увидели их вместе. Так что волна слухов, вероятно, не стала для него неожиданностью, пока… Ой, блять, да кого это волнует?! На этот раз Минхо даже не может винить сплетни, потому что однажды, несколько недель назад, он фактически согласился с ними: он знал, что они с Чаном были полной противоположностью. Они не имели ничего общего и не были похожи друг на друга, настолько разные по всем аспектам, что Хёнджин даже находил это забавным, когда видел их вместе в одной комнате. Было бы естественно, если бы остальная часть университета пришла к такому же выводу теперь уже, будучи вовлеченной в это. Очевидно, что никто не думал, что у них что-то выйдет. Минхо тоже. Не думал. Не думал, правда же? После пятничного вечера… Он больше не был так уверен. Он мог бы выдать первую ночь за очень удачное стечение обстоятельств на один раз, но после второй не мог отрицать того, что они были своего рода… Нелепо совместимы. И вновь в голове щелкает, что они оба каким-то образом понимали, что делать друг для друга, что нужно было говорить — даже то, от чего, как думал Минхо, большинство людей будут уклоняться или прямо отказываться, Чан горячо приветствовал, а Минхо делал то же самое, хотя никогда никому не уступал. И теперь, из-за постоянной связи Минхо с Чаном, Чана опускали до его уровня, чего в иных обстоятельствах никогда бы не произошло. Чем больше их замечают рядом, тем больше люди будут говорить, тем больше Чану придется свыкаться. Минхо не хочет заставлять Чана мириться с чем-то. С его репутацией? Помилуйте, но как насчет чановой? Любимый всеми, жизнерадостный, обожаемый… Минхо… Минхо не может препятствовать этому. Он не хочет. Не заслуживает этого.

*

Оставшееся утро кажется бесконечной борьбой с собственным разумом и воспоминаниями, которые вяжут внутренности тугими узлами. Будь то положительным или отрицательным, кажется, что Минхо больше не может даже убедиться в том, что побег от мыслей о Чане возможен. Тем не менее, он будет бороться ради необходимости двигаться дальше. Он намного усложняет вещи, которые даже не имели прав быть таковыми. Его хорошо выстроенное самообладание, в котором он проводит остаток утра, рушится до основания, когда наступает время обеда. Обеденный зал такой же, как всегда, и это настраивает тело Минхо на бездумный автопилот, когда он забирает еду, прежде чем идти к своему столу. Сегодня он, кажется, последний, кто это сделал — Джисон, Хёнджин, Феликс и Сынмин уже сидят на своих местах. Ну, Хёнджин сидел. Как только они замечают Минхо, идущего к стулу, поднос скользит по столу, и начинается хаос: Джисон свистит по-волчьи, Феликс хихикает, а Хёнджин имеет наглость подняться со стула, чтобы обеспечить Минхо аплодисментами. Сынмин — единственный человек за столом, который не поднимает голову, чтобы посмотреть, уткнувшись носом в конспекты, ради которых отказался от еды, начав выделять, систематизировать и прикреплять дополнительные заметки. — Если это не человек дня! — с гордостью объявляет Хёнджин, — То самый большой лицемер, которого я когда-либо видел в этом кампусе! Минхо чувствует, как горят его щеки, и его склонность к дракам заставляет его тут же схватить одну из цветных ручек Сынмина, чтобы угрожающе ткнуть в него. — Прижми, блять, жопу, Хван, — шипит он сквозь зубы. Сынмин аккуратно вынимает ручку из крепкой хватки Минхо, чтобы вернуть ее к остальным, в то время как Хёнджин снова опускается на стул с хихикающим выдохом. Тем не менее, он не может просто закрыть этот проклятый рот. — Что ты собрался делать, если бы я этого не сделал, а, Минхо? Присосался к моей шее, может быть? Минхо корёжит в отвращении. — Ага, тебе бы так повезло. — Я не виню Минхо, даже несмотря на то, что буквально на прошлой неделе он был главным из ныне живущих противников Чана, — говорит Джисон, сдерживая улыбку. Понятно, что единственное, о чем его компания могла говорить после вечеринки, это его маленький, публично эротический проёб, — Что можно еще добавить? Та игра, которую я придумал, волшебная. Каждый, кто играет, всегда получает какое-то взаимодействие. — Кроме тебя, — язвит Хёнджин. — Э, это нормально! — Джисон отклоняется, задрав нос кверху, — Я сейчас в любящих и преданных отношениях со всеми моими обожающими подписчиками на моем Soundcloud. — «Всеми» это типа с пятью? — говорит Хёнджин, недоверчиво подняв брови. — Пятью сотнями! — Джисон вопит с широко раскрытыми глазами, колотя сжатыми кулаками по столу чересчур драматично, выбивая из Хёнджина новое хихиканье, — Почему ты смеешься, а?! Подожди, я не приглашу тебя на свою свадьбу, и ты… И ты… Будешь чувствовать себя очень глупо. Я запишу на тебя дисс. — Ага, ладно, — мычит Хёнджин после приступа смеха, вынуждая Джисона закатить глаза, — Я думаю, что скорее увижу Чана и Минхо вместе, чем это когда-либо произойдет. — Так ты уже, — вмешивается Феликс, кладя локоть на стол и подпирая щеку ладонью, тыча в еду с озорным весельем, украшающим эти эльфийские черты лица. Он поднимает глаза со своего подноса, чтобы бросить на Минхо кокетливый взгляд, — То, как они целовались друг с другом? Как будто у них уже медовый месяц. Выглядело так, как будто только сошло с киноэкрана. — Чесслово, — соглашается Хёнджин, наконец бросив на Минхо взгляд, который на самом деле выглядел довольно серьезным, — Я… Не думал, что ты можешь так целоваться. Феликс и Хёнджин продолжают говорить о поцелуях и о том, как они не могут дождаться, чтобы увидеть Минхо в новом свете, в то время как Джисон продолжает стонать о том, что предпочел бы не слышать подробностей о том, как его лучший друг обсасывает лица. Сынмин дуется на конспекты, ворча про себя за свое внезапное решение не идти на вечеринку в пятницу вечером и не увидеть весь ужас своими глазами. Все это время никто даже не замечает апатично моргающее выражение лица Минхо, скрывающее зарождающуюся панику где-то в желудке. Была ли это паника? Что это за хрень то… Нервы? Теперь все остальное тело кажется таким же разгоряченным, как и лицо, и он чувствует смутный пульс сердца в ушах, обнаруживая, что никакая рациональность или логика, похоже, не успокаивают его. Большинство людей, которые слышали слухи о Чане с Минхо, не верили им из-за того, насколько они разные. Но Феликс и Хёнджин просто доказали, что люди, которые видели их вместе — видели их поцелуй — думали, что это может быть только между людьми, которые были вместе, подходящими друг другу… … Встречающимися. Может быть, даже что-то помимо отношений. Феликс подразумевал брак, (гребаные фильмы) люди, которым суждено быть вместе. Он обдумывает это до конца обеденного перерыва. Он застрял в этом, статный снаружи, но все же ведется полноформатная война внутри, запутанный в маленький комочек чего-то подавленного, отвратительного и похороненного. Единственное, что успокаивает — когда он смотрит на пустой чанов стол, представляя его там. В одни дни он приходил позже, чем в другие. Минхо не запоминал расписание. Из этого состояния он выныривает только тогда, когда осознает, что с его собственного стола начинают собираться и уходить. Все складывают мусор с объедками на пластиковые тарелки, готовясь выбросить все это. И он сам начинает повторять за ними настолько небрежно, насколько возможно, пока внутри происходит настоящая война по своеобразному перетягиванию каната, вызывающая мигрень. Он без задней мысли хватается за фрукт, к которому даже не прикасался, чтобы добавить в стопку, смотрит на него, ощущает его в своей ладони, а вместе с ним как-то… И что-то просто щелкает. Минхо не может винить алкоголь. Не может винить спор. Не может винить маленькую игру Джисона. Это были его чувства. Его тупейшие, чертовски непреодолимые чувства. Жар возвращается, он думает о Чане, думает о них, и ему больше не о чем размышлять, нечего сказать. Просто что-то, что ему очень-очень нужно сделать. Сбоку Сынмин дожевал остатки еды и начал убирать свои конспекты. Он как раз убирал все свои маркеры и письменные принадлежности обратно в соответствующую сумку, когда Минхо подходит к нему с гораздо более кротким голосом, чем обычно. — Эй, — подталкивает Минхо, указывая в сторону его принадлежностей для заметок, — Могу по-быстрому одолжить ручку и один маленький стикер для заметок? — М-м… — Сынмин взглянул на него, руки с книгами остановились на полпути к открытой сумке, — Съеби. Минхо обыденно хватает одну из них, как только может. Снова садится с ручкой в ​​руке, и единственное на уме — глупо, безрассудно, легкомысленно — то, что происходит между ним и Чаном.

*

Когда Чан подходит к своему привычному столику, он стряхивает с себя небольшую пустоту, образовавшуюся за пупком при виде пустого места Минхо. Он знал, что это был один из тех дней, когда их перерывы не совпадали, но от игнорирования разочарования никогда не становилось легче. Он смеется над шуткой своего друга, когда отстраненно задается вопросом, а запомнил ли Минхо расписание Чана, отодвигая свой стул, чтобы сесть. Его смех замирает в растерянной тишине при виде яблока, катающегося по его сиденью, яркого, спелого и красно-желтого, с прикрепленной к нему розовой липкой запиской. Чан ставит свой поднос, пока друзья продолжают болтать, беря яблоко в руку. Он крутит его до тех пор, пока записка не становится видимой и вертикально расположенной, сразу же пораженный видом красивого рукописного почерка. Когда он обдумывает то, что это могло значить, не может сдержать улыбку и приближающееся тепло, устремляющееся прямо к его ушам. Затем он поднимает глаза, лихорадочно осматривая пространство, но не пришлось долго оглядываться. Он никогда не должен. У входной двери, прислонившись к ней спиной, стоял Минхо. Все его друзья проходили вперед, пока он ждал, посылая Чану одну из тех редких, великолепных и искренних улыбок, прежде чем также проскользнуть в дверь, как раз перед тем, как она закрылась. Чан снова смотрит на яблоко, слишком увлеченный запиской, чтобы слышать, как его друзья спрашивают, что заставляет его так широко улыбаться.

Не хотелось, чтобы оно пропало.

— МХ

*

Каждый, после сегодняшнего, день Минхо в обязательном порядке проходил мимо стола Чана с «фруктом дня» в руках. Это так быстро и незаметно, что первые несколько раз он фактически заставал Чана врасплох, оставляя новое яблоко, апельсин или грушу рядом с ним. Тот поднимает глаза на удаляющуюся фигуру Минхо, оставленный смотреть ему в спину, когда тот небрежно садится за стол, даже не оглядываясь назад. Чан всегда в первую очередь ест фрукты от Минхо. Ему не нужно знать, смотрит ли Минхо, когда Чан не наблюдает, потому что он всегда пытается сдержать скрытую улыбку после первого укуса. В какой-то из дней, ближе к концу недели, Чан, наконец, научился предсказывать его действия. Минхо проходит мимо стола Чана, в то время как тот, казалось, находится в разгаре спора — яблоко в руке, на этот раз зеленое — и кладет на край его подноса. Он научился делать все абсолютно бесшумно, даже не стуча о поверхность, когда клал. Вот почему он потрясенно выдыхает, когда чья-то рука сжимает его запястье, удерживая на месте. Прикосновение кажется мягким, теплым и искрящимся, как будто ток направляется прямо в его разум, сигнализируя повернуть голову и посмотреть на своего захватчика. Это самое близкое расстояние, на которое они когда-либо были способны. Вообще. Они даже не касались друг друга в университете. Каждое воспоминание Минхо о нем в такой близи затуманено выпивкой, толпой или музыкой, пульсирующей в его конечностях, поэтому нет нужды говорить, что он чувствует Чана — видит Чана — впервые, вновь и вновь по-новой. Сегодня он был в черном лонгсливе с закатанными до локтей рукавами. Черные шорты, обрезанные чуть выше колена. Черные конверсы. Красивая серебряная цепочка на шее с упирающейся прямо в грудь металлической подвеской. Черная шапочка покрывала большую часть его обесцвеченных волос, стянутых так низко, что скрывала от глаз его (вероятно) краснеющие уши и почти брови. Это подчеркивало его глаза еще больше — сверкающие под гудящими флуоресцентными лампами, широко распахнутые и чистые, и Минхо почти не мог с этим справиться. Он улыбается, когда Минхо смотрит на него сверху вниз, прикусывая нижнюю губу. — Сядь со мной сегодня. Блять. Блять, блять, блять. Минхо должен уметь отказывать людям. Единственная причина, по которой он занимается танцами, заключается в том, что у него уже есть степень по избеганию, так почему же его тело уже двигается, чтобы сесть на свободное место рядом с ним? Прежде чем его разум успевает к тому, чтобы не делать этого, его поднос уже стоит на столе, и он ерзает по стулу, как будто не планирует уходить в ближайшее время, и только тогда Чан убирает свой крепкий, но аккуратный захват с его запястья. Чан берет зеленое яблоко, которое принес ему Минхо, и откусывает от него, счастливо напевая. Это первое, что он съедает сейчас, как будто он не может взять ничего другого, пока подарок Минхо не будет принят первым. Минхо не знает, как реагировать на то, что это знание делает с его телом, и при этом он не подготовлен быть так близко к Чану в таком трезвом состоянии, поэтому он выигрывает время, забрасывая одну ногу на стул, подгибая колено к груди и положив на него подбородок. — Наконец-то нашел замену, а? Минхо цепляется за новый голос. Ясный и глубокий, с некоторой резкостью — парень, который говорит, очень хорошо себя контролирует. Уверенно и расслабленно. Минхо встречается взглядом с парой острых глаз, принадлежащих мужчине, который мог бы быть круче Чана. Он откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди, отчего все мышцы его бицепсов и предплечий напряглись. Помимо мускулистых изгибов его тела, ясно, что почти все остальное в его внешности резкое: острая челюсть, острая одежда, острый язык. Это был тот друг Чана, с которым он всегда тусовался на вечеринках, который всегда сидел за этим столом, который всегда играл с ним с тех самых первых дней, как только он приехал сюда. — Ни за что, Бинни! — говорит Чан, как только дожевывает. Минхо оглядывается на него, внезапно понимая, что Чан намного более экспрессивен среди своих друзей — даже ярче в какой-то степени. Он машет рукой, выразительно приподняв скрытые под шапкой брови, — Я с тобой до конца, чувак. Просто хотел официально представить тебе Минхо. Он говорит так, словно Минхо уже обсуждался между ними ранее. Хах. — Бинни, — передразнивает, прежде чем обратиться к Минхо, — Приятно познакомиться, — приветствует он коротким кивком, — Я Чанбин, официальный «с тобой до конца» Чана. — Я знаю тебя, — выдает Минхо. В отстраненности Чанбина, наконец, проскальзывает намек на некоторое замешательство. — Ты меня знаешь? — Конечно, — легко отвечает Минхо, — Трудно забыть такой смех, как твой. Это заставляет Чана взорваться, хлопая и хихикая при виде того, как рот Чанбина открывается и закрывается от такой дерзости. По всей видимости, его смех был чем-то вроде локальной шутки между ними. Минхо не улыбается — вопреки тому, что люди могут подумать о нем и Чане, ему обычно требуется довольно много времени, чтобы впустить людей, но он думает, что Чанбин может быть еще одним исключением. Они естественным образом разговариваются во время обеда, хотя большую часть времени Минхо ведет себя тихо. Зато обнаруживает, что у них с Чанбином довольно много общего. Кажется, что между сильными характерами этих двух людей зарождается взаимное уважение, они беззастенчиво придерживаются своих убеждений и принципов. Он также возвращается к поддразниваниям как профессионал, и это круто, поскольку подшучивать над людьми, которые ему нравятся, — это образцовая модель поведения Минхо в дружбе. Так или иначе, Чан старается вовлечь его в разговор, что очень продуманно, и доброта не остается незамеченной Минхо, и все же он не может избавиться от своей привычки контролировать наблюдающих людей. «Наблюдающих людей» сейчас кажется немного ироничным, потому что люди буквально наблюдали за ними. Просто взгляды, как обычно, но слишком нескромные, чтобы их не заметить, да и бормотание, слишком очевидное, чтобы просто игнорировать. Минхо должен был, блять, знать, что слухи не утихнут до тех пор, пока они касаются самого популярного парня в универе — черт, он знал. Вот почему к его небольшой рутине с фруктами было отношение как к скрытной миссии. Он не хотел, чтобы его собственное имя прилипло к имени Чана и запятнало его, но вот он здесь: сидит с ним за его столиком в разгар полудня. Слова Феликса всплывают в памяти вместе со страхом возможности, что в конце концов всплывут слухи об отношениях. Даже если люди знали, что они целовались, это было всего один раз и то на вечеринке, поэтому не было никаких оснований полагать, что может быть что-то большее, чем случайная связь. А сейчас что? Тусоваться вне вечеринок? Трезвым? Без сексуального контекста? Минхо может только представить, какими словами люди разбрасываются по сторонам. Что, если они скажут что-то плохое о них? Что, если они скажут что-то плохое о Чане? Потихоньку Чанбин начинает разговаривать с кем-то со своей стороны стола, оставляя Чана и Минхо наедине. Минхо, наконец, скатывается со своей нисходящей спирали мыслительного процесса, замечая, что Чан доедает последние кусочки обеда с подноса, который теперь был почти пуст, включая оба яблока. То, как он смог съесть так много, активно участвуя в разговоре, было… Вероятно, одной из немногих вещей в этом мире, которые действительно находились за пределами понимания Минхо. У Минхо достаточно сходств с кошками — и одно из заключается в том, что однажды любопытство убьет его. — Чан? — зовет он слишком тихо, неосознанно поворачиваясь лицом к другому. Чан сглатывает последний кусок и с вопросительным мычанием отодвигает поднос, поворачиваясь к Минхо, чтобы уделить ему все свое безраздельное внимание. Когда Минхо не отвечает сразу, немного пораженный тем, что они так близко, без еды или друзей, которые могли отвлечь от этого напряжения, Чан просто еще больше наклоняется с озорной улыбкой, приподняв уголки губ. — Что-нибудь что я могу сделать для тебя, Минхо? — мурлычет он. Минхо выдыхает единственный намек на недоверие, слегка толкая его руку. — Не делай этого, — ноет он жалобно, — Теперь ты действительно дашь всем сплетникам повод порыдать. Чан с любопытством выгибает бровь, но не отклоняется. — Сплетни? Минхо хмурится. — Только не говори мне, что до тебя не доходили слухи и прочее дерьмо. Фыркнув, Чан наконец отклоняется в сторону, чтобы поставить локти на стол. Он подпирает щеку сжатым кулаком, его сверкающие глаза приковываются к Минхо, словно приклеенные к нему. — Какие слухи? — говорит он слишком тихо, почти хрипло шепча. Переход от общительного, экспрессивного друга к… Что бы это ни было, но оно хлещет по Минхо словно пощечина. Затем Чан отклоняется немного дальше, прикрывая глаза. — Слухи о том, что мы потрахались? — заговорщицки говорит он, и последнее слово произносится тяжелее. Ухмылка выходит косой, обнажая ямочку, которую Минхо до этого момента даже и не видел, — Это не слухи, это правда. Глубоко внутри Минхо чувствует жар, который он обычно полностью контролировал. Тот, который он не хочет ощущать, когда у него пара должна начаться через десять минут. — Ты прав, — соглашается он, стараясь сохранить свой хладнокровный вид. Чан с любопытством наклоняет вбок голову, его взгляд углубляется. — То, что все знают, что мы делали, беспокоит тебя? — Нет, — Минхо сразу же отвечает. Он пристально смотрит на Чана, потому что хочет, чтобы тот знал — он говорит чистую правду, — Я ничуть об этом не жалею. Просто не хочу, чтобы ты сожалел. Выражение лица Чана каким-то образом смягчается еще больше, а его взгляд ненадолго спускается к губам Минхо. В его благоговейном взгляде мерещится похоть и что-то более весомое, упивающееся человеком перед собой, как будто он смотрит на произведение искусства. — Хорошо, — наконец бормочет, медленно моргая, — Я тоже. Если Минхо начнет ерзать на своем месте, это будет вина Чана. — Прекрати, — шипит он. — Прекратить что? — хмурится Чан. — Перестань так на меня смотреть, — Минхо прикусывает нижнюю губу, вынужденный сопротивляться желанию оглядеться в панике, чтобы эта сцена между ними не выглядела еще более подозрительной и интимной, — Ты провоцируешь людей думать, будто это нечто большее, чем просто перепихон. Чан молча глядит на него в течение секунды, которая кажется бесконечной, прежде чем, наконец, соглашается, откидываясь на спинку сиденья с легкой насмешкой. — Ладно. Он кажется слишком невозмутимым этой теорией, и все звоночки Минхо внезапно громко звенят в его ушах. — Тебя это не волнует? — он не может не спросить, его глаза сощурились от замешательства. Чан отводит немного пустой взгляд в сторону, вниз. — Неа, — фыркает он. Ухмылка, которая ранее была на лице, исчезает, — Это неправда. Мы оба знаем, что лучше не обращать внимания на слухи о нас, которые, как мы знаем, не соответствуют действительности. Точно. Они не были вместе. Они не встречались. Это неправда. Минхо не может сглотнуть. Трудно и так жмет. Он хотел бы иметь полный контроль над своим лицом, но он не может утверждать, выражало ли оно боль — откровенно говоря, он чувствует онемение. Он должен хотя бы немного отвлечься, так как Чан бросает на него быстрый взгляд, и его игривый образ снова в строю, с этими нежными улыбками и ободряющими кивками. — Эй, не беспокойся об этом, хорошо? — он кладет мягкую ладонь на его, нежно сжимая. Минхо перестает дышать, — Все хорошо, мне все равно. Для меня это не имеет значения. Это не имеет значения. Мне. Всё. Равно. Минхо начинает вновь дышать только тогда, когда инстинктивно чувствует, как все становится холодным и отстраненным, как будто все здесь и сейчас загоняют под ковер и воспевают его незначительность, пока Минхо по-настоящему, искренне не начинает верить в это. Он смотрит на Чана как на труху, выражение лица у него плоское и лишенное всего его внутреннего, включая сердце, и он встает с почти полным подносом на руках. — Ты прав, — он кивает в знак согласия, фальшиво улыбаясь, пока освобождает руку из чановой и отходит в сторону, — Спасибо.

*

Прежде чем Минхо ушел с обеда в ту пятницу, Чан сказал ему, что всегда теперь будет сторожить для него место за своим столом, и таким образом, он может считать себя всегда желанным гостем. Лицо Минхо смягчается грустью при осознании того, что невозможно негативить на Чана и оставаться без пожирающего изнутри чувства вины за это. Должно быть, Чан по-своему принял напряжение на чужом лице за некое чувство давления, поэтому он больше и не настаивал на том, чтобы Минхо сел и заговорил с ним, как сделал в тот день. Минхо выбрасывает свою еду в мусорку с неуместной агрессией, вконец сдаваясь и соглашаясь с Джисоном, что да — Чан нравится абсолютно всем. Он… Блять, да дело не только в его безграничной доброте. Минхо достаточно встречал таких людей — хороших и честных, заслуживающих вечной любви и неземного счастья в любом проявлении. Однако для Минхо Чан ощущался как нечто большее. Было что-то такое в его наблюдательности, не только по отношению к своему окружению, но и к существующим в нем людям, внимателен к каждому слову, сострадательный и понимающий в той степени, которой так не достает всему миру. Такая наблюдательность сквозила чем-то сверхъестественным, и сам факт, что он сам по себе такой настоящий, искренний и любвеобильный… Какую бы ценность не имел Чан для мира, это то, чем он по сути был для Минхо. Он уже прекратил сопротивляться этому. Меньшее, что сейчас может сделать Минхо для него, так это просто, блять, быть хорошим. Хорошим, как и был Чан, когда они держались за руки в пресловутом дружеском жесте и были одни на целом свете, какие хотят слухи, такие и ходят, но они не будут иметь значения ни для одного, ни для другого. Им просто плевать. Последние взаимодействия с ним были в пятницу, что могло значить только то, что к этому твердому убеждению он приходил на протяжении всего выходного, прикованный к потолку взглядом, мирящийся с тоской под желудком и этой зависимостью от Чана, от которого, кажется, теперь никогда уже и не избавиться. Понедельник приходит и уходит, делая реальность хуже очередным несовпадением по расписанию. Когда во вторник наступает время обеда, его отвлекают. — Вот поэтому я и думаю, что у соломинки две дырки, — заключает Хёнджин, когда они подходят к своему столу с подносами в руках, — Потребовалось всего-то немного поспорить, ну, той девушке из фотоклуба, чтобы полностью убедить меня. — Тебя нужно было убедить в правде? — Джисон надменно усмехается, — Очевидно, что есть две дырки, вы буквально видите их обе. — Единственное, что «очевидно», это то, что вы оба тупые, — невозмутимо говорит Минхо, когда они садятся за стол, — Это одна дыра. Приятно знать, что титул Хёнджина № 1 «Самый большой идиот» по-прежнему в силе, но Джисон, ты близок к тому, чтобы украсть его. — Ты самый тупой идиот! — Хёнджин огрызается, размахивая вилкой вокруг Минхо, словно это волшебная палочка, которая заставит его волшебным образом исчезнуть, — Сынмин, скажи Минхо, что он не прав, и что это две дырки, а не одна. — Я настоятельно отказываюсь участвовать в этом разговоре, — вздыхает Сынмин, перелистывая на следующую страницу книги, которую принес с собой. — Глупый дурачок, — ласково зовет Минхо, снова привлекая внимание Хёнджина, — У пончика одна дырка? — Да? Какая разница? Минхо зырит на него. — Пончик всего лишь короткая соломинка. Одна дырка, но растянутая. — Ставлю сотку, что в последнее время ты много знаешь о растянутых дырках, не так ли? — влезает Хёнджин, скрестив руки и закатив глаза. Сбоку Джисон прикрывает рот ладонью, и его глаза расширяются. Сынмин радостно отхлебывает молоко из коробки. Глаза Минхо темнеют, не сходя с Хёнджина, даже когда он потянулся за стопкой салфеток, чтобы зажать ее между указательным и средним пальцами, как угрожающую руку в карты. — Интересно, Хёнджин, — слишком тягуче размышляет он, — Когда в последний раз я кормил тебя салфетками? Он ожидает, что Хёнджин дернется в ответ, может быть, высунет язык, прежде чем вернуться к еде, но… На этот раз Хёнджин действительно выглядит испуганным. Таким же испуганным он был, когда они только-только познакомились, и он еще не был посвящен в извращенный юмор Минхо. Много воды утекло с тех пор, когда он в последний раз так остро реагировал на Минхо, и тот в свою очередь настолько застигнут врасплох, что сдвигает брови к переносице. Он уже собирается извиняться перед ним, объяснять, что не хотел этого… … И тут он понимает, что смотрит-то Хёнджин с благоговейным страхом не на него. Он смотрел назад, прямо за его спину. Прежде чем Минхо успевает как-то среагировать, он полностью чувствует это: значимое нечто стоит прямо за ним, а две крепкие руки опускаются по обе стороны от его тела, чтобы ухватиться за край стола, заключая его в клетку и захлопывая ловушку. Слишком знакомый жар. Минхо даже не нужно поворачиваться, чтобы ухватить боковым зрением образ загорелой кожи или вен, разветвляющихся от сгиба локтя до предплечья, но он все равно, как губкой, впитывает все глазами. Похоже, сегодня Чан решил купить очередную свободную футболку без рукавов. — Привет! — он любезно улыбается, и Минхо отчетливо слышит эту чертову улыбку, — Здесь есть несколько свободных мест, верно? Мы с другом можем прийти и присесть? Джисон отлично отыгрывает человека, который вот-вот грохнется в обморок. Челюсть Хёнджина знакомится с полом. Сынмин единственный, у кого (казалось бы!) достаточно силы воли, чтобы мягко кивнуть, но даже он не находит слов. — Отлично, спасибо, — говорит Чан, и затем уши Минхо улавливают звук его шаркающих по полу кроссовок, когда он бежит обратно к своему столу, чтобы собрать вещи. Минхо смотрит через плечо, чтобы убедиться, что «друг» это Чанбин, но это все, что Минхо успевает заметить, прежде чем шипение снова возвращается за стол. Хёнджин снова тычет Вилкой Судьбы прямо между удивленными, моргающими глазами Минхо. — Ты! — цедит он, — Ты меня до приступа так доведешь. Минхо наклоняется вперед, вторя Хёнджину. — Я не звал их. Каким образом я виновен в их решениях? — Ты виновен за компанию, Пончик, — выплевывает Хёнджин, — Благодаря тебе, я теперь должен просидеть следующие полчаса с двумя, сложенными будто греческие изваяния, парнями. Я ненавижу люблю свою жизнь. — Ну давай, заплачь, — огрызается Минхо, прежде чем Чан и Чанбин возвращаются. Чан придвигает стул к Минхо, ой-блять-кто-мог-подумать, а Чанбин садится по другую сторону от него. Они оба очень спокойные и расслабленные, несмотря на то, что это не их стол; несмотря на то, что из всех четверых они знают только Минхо; и сразу понятно, насколько они популярные и любимые практически всеми. — Извините, что прерываю, — мягко начинает Чан. Он бросает взгляд на Минхо, затем на апельсин, лежащий у него на подносе, и тут же без угрызений совести своими вороватыми руками присваивает его себе. Внезапно все вокруг решило возыметь много смысла, и молчаливое понимание между ними двумя того, что Чан успел соскучиться по старой рутине, не остается незамеченным. Он небрежно очищает цитрус, откидываясь на спинку нового стула. — На чем мы остановились? — В независимости от того, есть ли у соломинки одно отверстие или два, — отвечает Сынмин, в то время как остальная часть стола перезагружается. О, так теперь он заинтересован в этом вопросе. — О, — улыбается Чан, засовывая в рот дольку апельсина, — Там же одна, да? Как пончик. — Но растянутый, — соглашается Хёнджин. — Да. Именно. Значит, это был один из способов Вселенной сказать Хёнджину, что тот будет питаться салфетками вечность? Типа, Минхо вполне может это сделать, и мир не схлопнется, да? Да. По крайней мере, приятно видеть, как он сдерживает визги, когда впервые слышит, как Чанбин говорит. Честно? Хёнджин выглядит так, будто втюрился. Всякий раз, когда лучший друг Чана двигает руками или поднимает их, его глаза приковываются к ним, словно кошка к лазерной указке. Он кажется загипнотизированным, упоенным, опьяненным мускулами и очарованием всей этой остроты. Когда Чанбин заканчивает знакомиться с сидящими за столом, Чан вдруг хмурится. — Черт возьми, извините, я только сейчас понял, что даже не представился, — он украдкой, но многозначительно, осматривает всех, убеждаясь, что они чувствуют себя увиденными, — Чан. Спасибо, что позволили нам присесть. Все кивают, уверяя, что в этом нет ничего такого, а Сынмин любезно представляется в ответ. Следующим идет Хёнджин, который кротко машет рукой, все еще не отрываясь от Чанбина, а затем роняет ее на колени. Джисон наконец выбирается из транса, как только наступает его очередь, а все остальные пялятся. — Я… — Джисон, да? — улыбается ему Чан. Он запомнил моего лучшего друга, — восторженно думает Минхо. Джисон, услышавший как Чан назвал его по имени, похоже вот-вот упадет в обморок. — У меня есть аккаунт на «Soundcloud» с более чем пятьюстами подписчиками, — выпаливает он. Хёнджин и Минхо фыркают, но Чан поистине заинтересованно на него смотрит. — Правда? Это так круто! Я тоже увлекался музыкой перед тем, как бросить всё и переехать сюда, чтобы сосредоточиться на учёбе. Но я думаю, что Чанбин до сих пор пишет лирику для репа, когда выпадает случай. После этого все каким-то образом вовлекаются в разговор, потому что Чан обладал этой магической способностью говорить о чем угодно и с кем угодно, и он был заинтересован в том, чтобы даже малоактивные участники чувствовали себя причастными к разговору. К тому времени, как обед подходил к концу, казалось, что прошли считанные минуты, и все практически умоляют Чана и Чанбина вернуться за их столик в следующий раз. Когда остатки выброшены, и все расходятся к выходу, Чан кладет руку на плечо Минхо. — Я никогда не обещал, что не приглашу себя к твоему столику, — ухмыляется он, — Но, надеюсь, с этим у тебя всё в порядке. Минхо хватает запястье, которое Чан закинул на него, чтобы скинуть его с плеча. И прежде чем Чан успевает спутать это с отказом, Минхо сплетает их пальцы вместе. — Я сочту это наказанием за то, что не принес тебе фрукты, — говорит он, нежно сжимая руку Чана перед тем, как пойти на следующую пару. Этот день положил начало тому, что теперь Чан с Чанбином перешли от обычных камео, в их обеденное время, к полноценным членам общества Минхо. Всё было ново, и еще так много предстоит узнать о двух новых участниках их стола (и в том числе жизни), однако Минхо мог судить по тому, как его друзья приняли их, что в ближайшее время те не отделаются просто так. Его друзья, наконец-то, начали относиться к ним, как к обычным людям (как это делал и сам Минхо), постепенно становясь адекватными, как только весь визг и покраснение утихли, а не как к сверхчеловеческим божествам, какими их считали остальные ученики. Некое подобие влюбленности Джисона в Чана давно исчезло, превратившись лишь в ироничную шутку над самим собой. Минхо догадывался, но это все равно ошарашило: его лучший друг оказался более неравнодушен к Чанбину после того, как все узнали друг друга. Их многообещающие отношения были платоническими и чрезвычайно выгодными, завязанными на их общей любви к созданию музыки и экстремально фристайловой лирике. В настоящий момент Минхо застукал их вместе между парами с ноутбуком Джисона в руках, они склоняются над клавиатурой, прижимаясь плечами. Возможно, с помощью Чанбина количество подписчиков на его аккаунте «Soundcloud» начнет стремительно переваливать за тысячи. Джисон не был единственным, кому так сильно нравился Чанбин — хотя его привязанность определенно была самой… Невинной. По мере того, как дни перетекали в недели, становилось все более очевидным, что Хёнджин молча умоляет забраться на него, как на дерево. Он был слишком экспрессивным и гиперактивным в отношении своего благополучия, в результате испуская плотные волны ревности от этих надутых губ и напористых взглядов от одного лишь вида Джисона и Чанбина, которые вместе прогулочным шагом направлялись к обеденному столу. Минхо задается вопросом, как он оказался единственным, кто заметил это. Где-то посреди скрытых поддразниваний Минхо начинает в самом деле жалеть Хёнджина, и он даже понятия не имеет почему. — Ему нравится прямолинейность, — однажды бормочет Минхо за обедом. Все остальные были заняты собственными делами. Слишком занятые, чтобы подслушивать. Хёнджин сморгнул задумчивость с остекленелых глаз и в замешательстве повернулся к Минхо. К счастью, сегодня они сидели рядом и могли незаметно наклониться друг к другу. — О чем ты говоришь? — шепчет он в ответ. Минхо слабо кивает в сторону Чанбина. На самом деле, не было никакого смысла в разъяснениях, когда они оба осознавали его болезненную влюбленность. — Ему нравятся прямые, честные люди, — разъясняет Минхо, — Если бы ты просто рассказал ему о своих чувствах, он, вероятно, восхитился бы этим. Смотреть издалека щенячьим взглядом и мысленно вопить о том, чтобы он сделал шаг к тебе, абсолютно не принесет тебе никакой пользы. Хёнджин бросает на него кислый взгляд, явно подготавливая парочку заранее припасенных оскорблений, прежде чем понять, что Минхо, возможно, искренне пытается ему помочь. — Откуда ты вообще это знаешь? — шипит он, но его глаза становятся умоляющими, — Вы, ребята, даже не общаетесь много… — В этом нет необходимости, — пожимает плечами Минхо, — Я был с ним откровенен, когда мы впервые встретились, и это расслабило его. Кроме того, он буквально невосприимчив к выходкам Джисона — я неделями наблюдал, как они разговаривают, и этот чел даже бровью не повел. Чары на него не действуют, так что просто будь собой. Хёнджин фыркает и слегка качает головой, позволяя своим волосам обрамить его лицо. — Вероятно, мне на это понадобится несколько стопок. Может, как-нибудь на вечеринке… Минхо хмыкает. — Почему бы не предложить ему это? Было бы неплохим началом. — Ага, — выдыхает Хёнджин, слабо кивая, — Да-да. Ты прав. Я смогу сделать это, — усмехается он, бросая игривый взгляд на Джисона, которого теперь вовлекают в битву, — Просто нужно подобрать момент, когда этот маленький демон не держит его за руку, пока они резвятся по зданию. Минхо фыркает в своей собственной манере, немного рассеянно глядя на грани поверхности деревянного стола. — Он всего-то счастлив, что у него наконец-то появился кто-то, с кем можно дурачиться в музыке, — бормочет он, — Не стоит ревновать. — Ли Минхо — экстраординарный лицемер — снова наносит удар. Минхо тут же вылупляет глаза на Хёнджина, обнаруживая, что тот уже оглядывается, и всякая юморная манера полностью испаряется с его лица в течение микросекунды. — Чё? Хёнджин игнорирует, как знакомая ему хмурость превращается в убийственный взгляд, прожигающий дыру в нем, и с обреченным вздохом он кивает куда-то через стол от них. — Хотел бы я, чтобы ты когда-нибудь последовал своему собственному совету, — бормочет он с напускной мудростью, — Может быть, тогда я действительно посчитал тебя умным всезнайкой, каким ты всегда выставляешь себя. Теперь, когда Хёнджин высказался об этом, он кажется вполне способным продолжать доедать остатки еды в полной тишине. Между тем, Минхо не оставалось ничего, кроме как смотреть, на что он ссылался. Смотреть на них, а метафорический мрамор его статного фасада немного потрескивается. Чан. Чан и Феликс. Они просто обсуждали что-то с Сынмином, чего Минхо не мог слышать, но они сидели рядом друг с другом и соперничали одинаково яркими улыбками с тех пор, как сели. Феликс опоздал, когда происходило знакомство с Чанбином и Чаном, несмотря на это, он быстро наверстал упущенное. Они оба обожали Феликса, потому что Феликса обожали все. В частности, Чан, как Минхо и ожидал, учитывая, что у них обоих было схожее прошлое. Они выросли в одном районе, в детстве смотрели одни и те же программы, ели одну и ту же еду, и делились друг с другом шутками, которые здесь никто даже не мог понять. Сейчас, как никогда, самое подходящее время счесть его гиперосведомленность проклятием, потому что слишком легко обратить внимание на то, как хорошо они ладили. Он отчаянно хотел выключить его, щелкнув выключателем, будучи в их компании, потому что он хотел быть счастливым за счастье Чана, за его радость, за его способность спокойно относиться ко всем слухам и преданность своим отношениям: с Чанбином, со своими новыми знакомыми, с Феликсом… С Минхо. Но не было ни выключателя, ни кнопки отключения выхода из системы, ни маленького красного крестика, которым он мог бы, щелкнув, обесточить свои мысли. Он был вынужден видеть, как хорошо Чан ладил со всеми. Как славно Чан ладил с Минхо. Это худшая часть, — думает Минхо. Они были настолько чертовски совместимы, что это больно. Эти споры «одна или две» насчет соломинки не просто совпадение, как утверждал Минхо. Оказывается, Чан и Минхо сходились в гораздо более банальном придерживании схожих мнений, взглядов и убеждений, настолько поразительно похожих, что это заставляло их обоих время от времени смотреть друг на друга с легким удивлением. Никто бы не догадался об этом на поверхностном уровне, даже друзья Минхо, да и сам Минхо, но они были идеальными. Достаточно разные, чтобы быть схожими, но достаточно похожие, чтобы любой знающий мог задаться вопросом, почему они еще не вместе. Однако жизнь никогда не была такой простой, и этого Хёнджин не понимает. Он не слышал, как Чан сказал, что слухи об отношениях не имеют для него никакого значения, или не осознал, что Минхо буквально… Он буквально не может, черт возьми, встречаться. Сейчас все хорошо, потому что ничего не происходит. Но что-то обязательно пойдет не так, и Минхо проебется. Он будет слаб, а Чан этого не заслуживает, и он уйдет, как… Минхо с силой зажмуривается, когда слышит смех Феликса, опуская подбородок до груди, чтобы сделать ровный вдох. Вот почему свидания даже не обсуждаются. Это слишком сложно, слишком запутанно и с самого начала не стоило своего времени. Если бы он принимал это убеждение близко к сердцу, ничто и никогда не разочаровывало бы его. Ничто и никогда не смогло бы. Он был счастлив быть другом Чана. Друзьями они и останутся. Хёнджин быстро учился. — М-м, — продолжает Чан с фирменной мягкой улыбкой, — Он расспрашивал Бинни о предстоящих вечеринках или о чем-то подобном, но тот сказал Хёнджину, что лучше устроит свою собственную. Более приватную, понимаешь? Больше воздуха, свободный доступ к туалету, отсутствие постоянного страха, что твой напиток украдут, и так далее. Минхо заинтересованно качает головой, прищуриваясь. — Чанбин устраивает вечеринки? — Он может. Минхо не может представить себе «вечеринку» в общажной комнате, а сама идея «приватности» на территории общины вызывает в нём желание громко засмеяться на грани вопля. — Где он живет? Чан, кажется, понял — знал — Минхо спросит его об этом, потому что он снова вытворяет этот трюк с проходящимся по зубам, мокрым и симпатичным язычком вместе с призрачным намеком на развязную ухмылку, обнажающую обе ямочки на щеках. — Мы живем в квартире, вне кампуса. Бин решил переехать после первого года и был достаточно щедр, предложив свободную комнату. Ему бы хотелось иметь больше места для нашего хобби, но… Хах, эм, я на самом-то деле благодарен за возможность жить там. Ну, блять. Приватная вечеринка с Чанбиновой спальней в шаговой доступности? — Хёнджин согласился? — Ага, — отвечает Чан, — Хотя, это не особо то будет похоже на вечеринку, если появится только один человек. Минхо фыркает и смотрит куда, абсолютно, куда угодно, но не в сторону Чана. — Феликс и Джисон всегда ходят на вечеринки. Сынмину можете даже не предлагать. — Я ведь не их приглашаю, да? — Чан задает вопрос с этой глупо очаровательной дерзостью, заставляя столь же глупый жар быстро поселиться в нутре Минхо. Глубоко внутри, гораздо дальше подсознания, он вопрошает: а как долго он еще продержится перед тем, как полностью сломается. Минхо возвращает взгляд на него с нескрываемой скукой, мельком глядя на воображаемые часы на запястье. — Я найду время, — он хмыкает, пытаясь держать ровное выражение лица, когда Чан начинает хихикать, — В любом случае, тебе нужен кто-то для выигрыша в играх. — Верно, — мягко соглашается Чан, а после прочищает горло. Он почесывает заднюю сторону шеи и усмехается своим мартинсам, — Эм, да, в общем. У нас, очевидно, не намечается типичная вечеринка, так что я предложил «Каждый Приносит Себе Сам», ну так, на всякий случай. Мы думали, что завтра было бы неплохо, эм, и мы прям за углом от территории кампуса, так что проезд на Убере будет очень дешевым. Минхо забыл, что иногда Чан заикался вот так, когда стеснялся или изнывал от нетерпения, а нежность была так очевидна в медленном моргании ему. Блять, моргание — это уже слишком. Минхо на грани забыть, как разговаривать, рот приоткрыт, он быстро кивает. — Ага. Я понял. Попрошу Хёнджина, чтобы кинул адрес по смс. — Класс, — Чан кивает в ответ, — Увидимся? Я могу только надеяться. — Можешь только надеяться.

*

Минхо ехал с Хёнджином поздно вечером следующего дня, прижавшись виском к окну. Выбранный им алкоголь, в сумке, был зажат высокими кроссовками. «Вечеринка» не должна была быть чем-то большим, чем славное собрание их ранее существовавшей группы, по крайней мере, приватность не сильно отталкивала Хёнджина. Поездка была такой же быстрой, как и обещал Чан, — настолько быстрой, что Минхо, на самом-то деле, не дали возможности погрузиться в свое задумчивое состояние, что, несомненно, было к лучшему, если он должен общаться на протяжении неизвестного времени. Его тело наибыстрейшим образом разгорячается, когда машина замедляется и останавливается перед домом Чанбина. Почти медитативно погрузиться в состояние полной уверенности так же просто, как надеть хорошенькое пальто или любимую пару ботинок. Он выходит из задней двери с расправленными плечами и суровостью в глазах, которые находят входную дверь, не слушаясь «Стоять!» — что шипит Хёнджин, взбегая по ступенькам, успевая как раз вовремя, прежде чем Минхо стучит костяшками пальцев по дереву. Даже здесь, несмотря на непостоянное гудение и свистки проезжающих машин, они могут слышать крики Чанбина ясно, как день. Затем следует голос Чана, он смеется, приближаясь, а после поворачивается ручка, и прохладный порыв кондиционера омывает их. И вот он стоит в дверном проеме, опираясь на одну ногу, прислонившись телом к ​​дверному косяку. Его жилистая рука лениво повисла на ручке, покачивая ею взад-вперед, пока он смотрит между ними. Всего лишь прошел чертов день, так почему же Минхо чувствует себя так, видя его? Потому что они снова за пределами кампуса? Словно, каким-то образом, это открыло скрытую часть его разума, которой он никогда не позволял иного? Видя здесь Чана, такого непринужденного, расслабленного и легкомысленного, и глядя на него, он не должен чувствовать, что его нутро светится, не учитывая, как долго они знают друг друга. Но Чан выглядел так, будто светится тоже — изнутри. Он затмевал теплый свет из глубин их квартиры, очерчивающий его силуэт ореолом от неряшливых кудрей до дурацкой скейтерской обуви, которая никогда не выглядела грязной. Солнце уже ушло под горизонт, но Чан сохранил достаточно света в своей широкой улыбке, чтобы наверняка хватило всем до тех пор, пока оно не взойдет снова. Иу. Минхо действительно нужно набухаться. — Че как? — Хёнджин приветствует его первым, с озорным блеском во взгляде, подняв свой пакет, без логотипа, с алкоголем на уровень глаз. Чан заманчиво проводит рукой, словно это было их приглашение внутрь. Подыгрывая с забавным кивком, Чан отходит, махнув рукой дальше в квартиру. — После вас, джентльмены, — говорит он с притворной серьезностью. Хёнджин хихикает, проскальзывая мимо входной двери. Минхо медленно следует за ним с сумкой, висящей на крючке из мягких пальцев, не в состоянии противиться желанию бросить на Чана кроткий взгляд, когда проходил мимо. Он напряженно выдыхает, даже не подозревая, что задерживал его, когда слышит, как за ним захлопывается дверь, позволяя его глазам ознакомиться с новой обстановкой чанбинового дома перед ним. Как и Чан, Минхо не понимает, на что Чанбин мог жаловаться. Это было довольно причудливое пространство, далеко не квартиры, а какого-то первоклассного роскошного дерьма, если сравнивать с проходным двором, который ждал Минхо в общаге. Все открытое и просторное, а холодный сквозняк восхитительно ощущался на затылке. Его взгляд смягчился от янтарно-желтого света, разбросанного между некоторыми светодиодными квадратами в виде мониторов ноутбуков. Удобства, конечно же, присутствовали — кучка двухместных диванов и кресел-мешков окружали приличного размера телевизор, к которому была подключена консоль Свитч. На самом экране отображалось стартовое меню Mario Kart в сопровождении джазовой темы, энергично жужжащей из спикеров. Симпатичное местечко для милой вечеринки, явно предназначенной для друзей и только. Чанбин явно хотел расслабиться сегодня вечером. Хёнджин отрабатывает совет «просто будь самим собой», расслабляясь и сразу же направляясь к кухонному островку без какой-либо помощи. Минхо следует его примеру, отметив про себя, что если их никто не приветствует, то они самые первые прибыли. Хёнджин поднимает свой набор для «К.П.С.С.» на столешницу, а Минхо стоит недалеко позади, оба готовятся раскрыть свой выбор на вечер. Чан специфично переваливается на сторону Минхо, локти разъезжаются по прохладной отражающейся поверхности. — Так… — напевает он, — Что ты принес? Ответ Минхо умещается в каком-то презрительном взгляде и соответствующем холодном, пренебрежительном тоне. — Для тебя — ничего, — говорит он чересчур отрешенно, слишком болезненно безразлично. Он игнорирует то, как Чан немного отклоняется в его сторону, чтобы вытащить бутылку из его сумки, показывая, что это не алкоголь вообще, а… — Два литра колы? — Хёнджин спрашивает, возмущенно вскрикивая, как будто не знал: сдерживать смех или одарить Минхо самой осуждающе поднятой бровью на планете. Минхо ставит гигантскую пластиковую бутылку на столешницу. — Это еще не все, — обидчиво фыркает. Он снова тянется к сумке, не замечая, как тело Чана слегка вздрагивает, когда Минхо вылавливает бутылку качественного виски. — Чт… — Хёнджин вылупился на темно-золотую жидкость, плескающуюся в руках Минхо, — Минхо, я никогда не мог подумать, что ты пьешь колу с виски. Он совершенно не замечает, как Минхо по-тихому пододвигает обе бутылки к Чану, и они делят скрытую ухмылку на двоих, теперь, когда до последнего доходит, благодарную улыбку, мельком сияющую в его глазах. — До недавнего времени я так не делал, — признается он, — Но попробовал и понял, что это… Недурно. Эта фраза заставляет Чана фыркнуть в ладонь, и вот так, у Минхо и Чана теперь есть своя локальная шутка. Хёнджин не замечает этого, благодаря закрывающей их фигуре Минхо, решив выловить свою собственную бутылку, в то время как Чан налетает на шкаф для рюмок и обычных чашек. — Ну! — он объявляет, — Мне не особо важно, что вы принесли, потому что я на самом деле принес кое-что, что я хотел бы, чтобы ты выпил. Минхо внимательно глядит на Хёнджина через весь островок, косясь на тонкие, элегантные пальцы, достающие подозрительно знакомую зелёную бутылку. Ох, ты ж блять. — Хёнджин, — предупреждает Минхо, шипя, но никакой реальной угрозы не исходит. Хёнджин избегает его убийственного взгляда, кивнув на бутылку в руке. — Я хочу увидеть Минхо под соджу сегодня вечером, — говорит он, перекручивая бутылку, чтобы обнажить этикетку, — Даже нашел с этим вкусом зеленого винограда, перед которым, я знаю, ты не можешь устоять. Б-р-р. Коварная маленькая ласка. Теперь Минхо точно знает, к чему это приведет, вплоть до злобной мотивации, мысленно возвращаясь к разговору, который они вели за обедом, когда Хёнджин объявил его лицемером. Похоже, он планирует это исправить. Чан возвращается к столешнице со стаканами и с заинтригованным наклоном головы. — Что за «Минхо под соджу»? — спрашивает он, когда Минхо начинает натирать виски, видя восторженную, дьявольскую улыбку Хёнджина. — Ты же знаешь, что некоторые люди могут быть разными «типами» пьяных в зависимости от того, какой алкоголь они пьют? — начинает Хёнджин, позволяя кончикам пальцев скользить, будто лапки паука, по всему горлышку бутылки соджу с волнением, — Ну, Минхо один из тех людей, и когда он пьет соджу… — Кто-нибудь, спасите меня, — ноет Минхо. —… Он буквально становится самой тактильной, хихикающей, милой крошечкой в мире. Чан наклоняется вперёд в недоверии, брови поднимаются, как будто ему только что рассказали занимательную басню или эпическую сказку. — Правда. — Правда! — Хёнджин подтверждает энергичным кивком, — Он становится таким очаровательным! Ты наконец-то увидишь, кто он на самом деле под всеми этими слоями. Это то еще зрелище. Выглядит так, словно Хёнджин ещё не отошел от той вечеринки, которую он проводил два года назад, когда Минхо влил в себя пару бутылок, дыша чем-то смутно похожим на персик и виноград, когда выкрикивал бесконечные комплименты каждому приятелю в растроганных чувствах. К концу ночи руки Джисона были под подмышками Минхо, а Сынмин держал его за щиколотки, когда его несли к машине. Хуже всего то, что на следующее утро он помнил все, что сказал — может быть, потому, что все это были истинные вещи, о которых он действительно думал. Хёнджин не лжёт о том, что соджу его сыворотка правды, которая плавит все барьеры и замки, что обычно его сдерживают. Но у этих замков есть своё назначение. Он держит их закрытыми, чтобы предотвратить сожаление и стыд… Да. Это постоянное напоминание о прошлом, по крайней мере. — Я верю в это, — хохочет Чан, глядя на оживленные черты Минхо с молчаливыми ожиданиями. Минхо вздыхает. Нахуй Хёнджина с его планом, нахуй соджу с зеленым виноградом за то, что ему так трудно противиться, и в особенности нахуй Чана за то, что ему ещё сложнее противиться. Теперь Минхо действительно нужно нажраться. — Передай, — вздыхает он Хёнджину, пытаясь не обращать внимания на самодовольную ухмылку своего друга, когда зелёная бутылка проскользнула через столешницу в его руки. Он выдергивает из кучи случайную рюмку и начинает наливать, подбадривая тишину — может быть, самого себя, — прежде чем опрокинуть ее в себя под унизительные аплодисменты Хёнджина. Вкус зелёного винограда на его языке ощущается как встреча с давно потерянным другом, и он купается в этом мгновении, в то время как Чан начинает наливать свою фирменную колу с виски. Минхо почти не замечает стук входной двери и то, как Чанбин мчится к ней, поскольку он дежурил у двери, но последующий хаос было невозможно не приметить. — ЧЕ ЗА ДВИ-ИЖ! — Джисон голосит, врываясь в квартиру, как будто он хозяин этого места, одна рука держала плескающуюся полупустую бутылку водки, а другой он отсалютовал. — О, ебанный мой бог, пожалуйста скажи, что это музыка из Mario Kart'а, которую я слышу прямо сейчас. Феликс с робкой улыбкой следует за ним, и Сынмин позади него, заткнувший уши и состроивший такое лицо, словно уже сожалеет о принятом предложении. Минхо молча делает ещё один глоток, потому что он нуждается в нем. Так доктор прописал.

*

Когда все устроились и выпили свои напитки, на вопрос Чанбин отвечает, что большой поклонник Mario Kart. Они все окружили телевизор, пока он распространял свою любовь, утверждая, что являлся непобедимым и вообще никогда не встречал того, кто мог бы одержать над ним верх. Синхронно, почти механически, вся компания Минхо развернулась к Феликсу, который тыкал языком за щеку, а азартная улыбка поднимала уголки его рта. Первым встрял Хёнджин, заявив, мол, Феликс магистр киберспорта с достаточным количеством часов ежедневной игры, чтобы заставить любого сдаться ему в матче. Так Джисон подает новую идею для игры: гонки «один на один», а победителю разрешается загадать проигравшему сделать все, что он хочет. Пара глотков алкоголя, конечно же, была естественным вступлением в игру для всех, кто хотел поконкурировать. Феликс и Чанбин, естественно, первые игроки, и шот, который они выпивают, прежде чем договориться друг с другом на несколько кругов по Радужной дороге, кажется, не смягчает их настрой. Все толпятся, перевешиваясь через мебель, пока двое сидят посередине дивана с джойстиками в руках, сконцентрировано наклонившись вперед. Джисон выступает в качестве комментатора до самого финиша, — и Феликс выигрывает первое место, опережая того лишь на секунду. Минхо стоило сделать ставку. Наказание Феликса для (очень беспомощного) Чанбина — сделать десять отжиманий, пока он сидит на его спине. Минхо не знает, пытается ли Чанбин вернуть себе достоинство или просто полный мазохист, потому что он лишь издает тихий смешок, когда Феликс занимает своё ненадежное место, и начинает делать отжимания одной рукой. С легкостью. Хёнджин ещё даже не сделал первый глоток… Но уже выглядит немного раскрасневшимся. Минхо также не упускает, как он несколько раз глядит на Феликса, но это он проанализирует позже. Все начинают по очереди занимать джойстики, с непрерывными шотами, опрокидываемыми в себя, утверждая, что каждый заезд становится все более смешным, а наказания безумнее. Минхо еще не участвовал, но на деле никто не уговаривает его, так как у него в руках уже опустела бутылка соджу. Он чувствует себя хорошо, обнимает себя на одном из кресел-мешков с мягким взглядом, полным ярких цветов, а его уши полны яркого смеха. Он не уверен, что именно: любовь или соджу заставляет его чувствовать жар, когда он смотрит на своих развлекающихся друзей, но он достигает той точки, когда любопытство, вопросы и ответы просто не имеют никакого значения для него. Все пушистое и воздушное, каким-то образом парит, но все еще сидит неподвижно. К тому времени, как его бутылка соджу полностью опустошена, он действительно смеется. Хёнджин толкает новую бутылку в его руку, как только возвращается с кухни между раундами, и Минхо почти поддаётся желанию ткнуть его задницу, как только тот поворачивается, чтобы вернуться и усесться на своё место. Он ощущает много подобных, как сейчас, импульсов. Он чувствует их в своих конечностях, прежде чем его разум по-настоящему может обработать их, соблазняя, шепча на ухо и позволяя идеям идти от затылка к позвоночнику, распространяя тепло через каждую мышцу. Сначала звучит просто голос: желание поговорить, вставить свои две копейки о совпадениях, выливая под нос энтузиазм, когда кто-то получает синий снаряд или игровой предмет из тайных коробок. Когда наказание принято, он улыбается, хихикает, скрывая свое подержанное смущение, закрывшись рукавом. Затем Чан вызывается добровольцем на матч, и импульсы становятся физическими. Минхо проделал довольно хорошую работу, чтобы не встретиться взглядом с Чаном. Он смотрит, когда считает уместным, столько раз, сколько считается приемлемым для простых друзей. Он, конечно, не был переполнен желанием или даже попытками держать его в поле зрения, как Хёнджин в отношении Чанбина. Но затем Чан снова оказывается в центре его внимания, когда его зовут присесть посередине дивана, который прямо напротив телевизора, и Минхо испытывает благоговейный трепет — как перед Чаном, так и перед самим собой. Чан чертовски великолепен, даже когда ничего не пытается сделать, выглядит как нечто. Он просто дышит, знакомит свои крупные большие пальцы с кнопками на джойстике и просит напомнить о том, как это правильно делается, но это скорее смотрится как живое, дышащее искусство. Ну и как Минхо тут способен так долго сопротивляться всем этим импульсам? Это как наркотики для глаз: смотреть на него, наклонившись вперед в кресле, видеть, как эти вены и сухожилия выпирают на руках на контрасте ярких огней экрана, как он играет, глубоко концентрированный, с преданным взглядом в его глазах, несмотря на, несомненно, чуть подвыпившее состояние сейчас. Его глаза так темны и полны под мягкой челкой, и все внутри самой сути Минхо умоляет Чана посмотреть на него. Минхо настолько заворожен его внешним видом, он понимает, что матч закончился только тогда, когда Чан встает с дивана. Минхо не видел ни единой секунды игры. Чан смеётся вместе с тем, кто его и победил — Минхо в прямом смысле не мог обращать внимание на кого-либо другого в этой в комнате достаточно долго, чтобы понять, кто это — и получает лёгкое наказание в виде музыкального задания, принужденный поставить какой-нибудь плейлист для обстановки. Через несколько секунд после того, как Чан уходит, Минхо встает, игнорируя внезапный, но короткий приступ головокружения из-за того, что слишком резко поднимается на ноги, и говорит, что ему нужно воспользоваться туалетом, не смотря на пьяные препирательства Джисона, что он собирается «растрепать тайну». Все так суетятся, слишком отстранены или слишком вовлечены в разговор, чтобы заметить, что Минхо уходит в противоположном от ванной комнаты направлении. Чан склоняется над столом с консолями, на котором стоит динамик Bluetooth, и включает его, чтобы он мог подключиться к телефону. Он начинает методично прокручивать плейлисты пальцем, совершенно не подозревая, что он заперт в мертвой хватке хищного взгляда Минхо. В конце концов, он решает включить все понравившиеся песни мягким нажатием. Его туловище наклонено настолько, что Минхо просто не может отказаться от такого приглашения. Прежде чем Чан смог нормально встать, какая-то фигура ложится ему на спину с глубоким, беззастенчивым вдохом. Безголосый выдох ложится прямо за ухом, нос начинает вдыхать запах волос, а руки сжимаются у плеч, ласково и тепло, шокирующе смело. — Интересно, кто бы это мог быть, — мягко говорит Чан, засовывая телефон в карман, когда из динамика начинает доноситься музыка. Улыбка очевидна в голосе. Минхо склоняется до тех пор, пока губы не задевают ушную раковину Чана. — Попробуй угадать, — шепчет он. Слишком мягко для привычного Минхо, которого знал Чан, но этих повадок достаточно, чтобы не спутать с кем-то другим. Ответ Чана лишь наполнен приятным удивлением, и он жмется навстречу прикосновениям Минхо, позволяя ему почувствовать свои мягкие волосы. — Здравствуй, Минхо. Минхо обхватывает плечи и шею Чана своими руками, становясь больше похожим на реального осьминога. Он даже не подозревает, как этот жест заставляет дыхание Чана похорониться в глубине его загорелой груди. — Здравствуй, Чанни. Минхо не знает, как Чан отреагирует на его внезапные проявления привязанности, но он определенно не ожидал, что тот заведет свои (теперь уже свободные) руки за них, чтобы внезапно схватить бёдра Минхо. Прежде чем любые вопросы могли произнестись, Чан сгорбливается, а затем подпрыгивает, толкая Минхо вверх, так что он вынужден обхватить его руками крепче, а ноги инстинктивно сжать по бокам Чана, теперь, когда он держит их. Чан решил повозить Минхо на спине как маленького. Минхо хихикает, дыша в шею, и сжимается ещё сильнее, испуская испуганный вздох, когда Чан начинает крутиться под музыку. Минхо зарывается лицом в волосы Чана, издавая милые крошечные звуки, пробивающиеся сквозь его губы, что слышны только самому Чану, который не может перестать смеяться с тех пор, как начал вращаться. Пальцы Минхо плотно впиваются в его рубашку, а нос заполнен земляничным одеколоном. Он никогда не захочет отпустить. В конце концов, Чан относит его обратно в зону соревнований, а Джисон заявляет о его возвращении с низким свистом. — Бля, Чан. Ты пошел выполнять своё наказание и вместо этого получил награду, — смеётся он, — Минхо никогда никого не обнимает. Даже меня. — Потому что ты пахнешь как скунс, — бормочет Минхо, все еще погребенный лицом в плечо Чана, но этого достаточно, чтобы Джисон услышал его, если можно считать оскорбленный вздох за подобие признака осведомленности. — Эй, это было миллион лет назад, когда я ещё курил эти низкокачественные штуки! — А я и не говорил о твоей траве, — хихикает Минхо, — Я имел в виду, что ты до сих пор не умеешь стирать белье. — Ты… — Джисон зыркает на него. По крайней мере, Хёнджин находит шутки насчёт портков Джисона смешными, лежа на диване с такими красными ладонями, как если бы он находился сейчас на лучшем комедийном шоу, — Знаешь что?! Я вызываю тебя на дуэль. Быстро сюда. Прежде чем Минхо смог запротестовать, Чан уже ведёт их к дивану. Он подходит к месту, повернувшись спиной, и мягко опускает Минхо, садясь на ближайшее свободное. Джисон занимается приготовлением к их заезду, но хмурится на Минхо. — Подожди, подожди, подожди, — он фыркает, подозрительно улыбаясь глазами, — Тебе вообще нравится Mario Kart? Минхо бросает взгляд вниз, на свой контроллер, а затем на экран выбора персонажа. — Тут есть Принцесса Пич в костюме кошки? — Не, не думаю. — Тогда не, я ненавижу Mario Kart. — Эй! — Чанбин решил вмешаться, — Никакого сквернословия в сторону Mario Kart под крышей моего дома, или я выгоню вас! Чан наклоняется вперед, чтобы осторожно отобрать контроллер из рук Минхо под шквал смеха и последующих подшучиваний, выбирая за него персонажа, а также транспортное средство с какими-то спецификами, которые не говорят Минхо абсолютно ничего. Как только все было закреплено, он с добродушным выражением лица возвращает контроллер Минхо. — Это то, чем всегда играет Чанбин, когда действительно хочет победить, — по секрету рассказывает он ему, — Удачи! Они делают по вступительному глотку алкоголя, а обратный отсчет до начала гонки начинается до того, как подвыпивший мозг Минхо может догнать события. Как он должен быть сфокусированным на протяжении трех кругов рядом с чересчур взбудораженным Джисоном, когда он так краснеет? Теперь Чан чувствовался теплом под боком, и… Был ли он ближе, чем раньше, или Минхо просто поехал кукухой? Пиздец. Матч Минхо против Джисона, наверное, самый хаотичный матч, который команда видела за всю ночь. Джисон — ещё более агрессивный комментатор, когда играет, практически не существует промежуточного звена между пунктами «мозг-рот». Его оскорбления настолько мощные, что даже Сынмин выглядит растерянным, а дуэт Феликс-Хёнджин свалился на ковер клубком смеха, настолько интенсивного, что их лица почти что треснули по швам. Но что более забавно, чем слова Джисона, так это пьяные угрозы от Минхо. Независимо от того, насколько он нетрезв, конкурентоспособность, как черта его характера, никогда и никуда не уходила, так что это стало довольно уморительным, когда он начал угрожать Джисону тем, что он собирается победить, каким большим неудачником окажется его лучший друг, пока они объезжали всю карту. Всякий раз, когда он ехал по прямой дольше десяти секунд, это всегда было неправильное направление. Чан понял, что он тут не помощник, на первой минуте гонки, решив обойтись хихиканьями про себя, откинувшись спиной на спинку дивана. Минхо проигрывает. Это первый проигрыш, который он может припомнить себе за последнее время, но, к счастью, он довольно холоден (слишком много соджу в нем, чтобы расстраиваться) к этому. Если Джисон решит хвастаться своей победой в любое время вне сегодняшнего вечера, тогда Минхо сможет вдарить ему как следует за такое. — Х-м-м, — тянет Джисон, потирая подбородок, как только они достигают финишной заставки, оглядывая Минхо с расчетливым блеском, — Теперь я должен подумать о том, какое наказание дать тебе. — Попроси поиздавать звуков! — задыхается Хёнджин, — Я так давно не слышал этого. Чан щурится. — Звуков? Джисон взволнованно щёлкает пальцами, как будто его только что благословил Хёнджин. — Ага, — серьезно заявляет он, направляя указательный палец в сторону Минхо, — Ты должен издать звуки. — Не-е-ет, — плачется Минхо, смущенно смеясь и тряся плечами, — Я не хочу. — Пожалуйста? — Хёнджин умоляет, — Это так мило. Я буду вне себя от счастья, если ты сделаешь это. — У нас не может быть Минхо под соджу без твоего фирменного звука, — серьезно заявляет Джисон, — Кто знает, что будет, если ты решишь не делать этого. Хаос? Полная анархия? Конец вселенной? Ты наша единственная надежда. Ты должен сделать это. Минхо ухмыляется, закатывая глаза к потолку со вздымающейся улыбкой и непроизнесенным «Не могу поверить, что делаю это». Все его друзья подались вперед с безмолвным ожиданием, наблюдая, как он поднимает кулаки с каждой стороны лица, поджав пальцы, чтобы имитировать кошачьи когти. Он закрывает глаза с коротким стыдливым смешком, делает глубокий вдох и просто решает, ну знаете, разъебать всех. — Нья~ Словно комната взрывается вулканом. Минхо прячется за рукавами джинсовки и сразу же замыкается, чувствуя, что жар пульсирует по его красным ушам. Хёнджин излучает самые отвратительные вздохи, известные человечеству, действуя так, как будто он был единственным свидетелем самой адекватной вещи на земле. У Джисона все еще есть наглость вернуться в режим комментатора, объявив всем в радиусе километра, что они только что засвидетельствовали лучшее и самое желанное выступление котенка, шанс которого увидеть крайне мал. Драматизм в конечном итоге спадает, как только кто-то бросает вызов кому-то другому в следующем раунде, и только тогда Минхо чувствует себя достаточно безопасно, чтобы снова показать свое раскрасневшееся лицо. — Очаровательно. Он косится в сторону, обнаруживая, что Чан по-прежнему смотрит на него с самой нежной любовью, обрамляя каждый сантиметр этого красивого, добрейшего лица. Вместо того, чтобы дразнить Минхо, он просто моргает ему с улыбкой. — Тебе очень нравятся кошки, не так ли? Минхо не сразу отвечает, роясь в кармане куртки, чтобы выловить телефон. Обнюхивая, он передаёт его Чану чехлом вверх, обнажая все кошачьи стикеры, которые покоятся на каждом сантиметре чехла. Чан его переворачивает по собственному желанию, и на экране зажигается изображение трёх кошек, которые неспешно бредут. — Я люблю их, — начинает Минхо с нежной ноткой в голосе. Он настолько близок к Чану, что их тела прижимаются, и он бездумно опирается на его широкую фигуру, пока щека Минхо не прижалась к плечу Чана. Он подносит руку к трем кошкам на экране, с любовью почесывая ногтем указательного пальца каждую мордочку по отдельности, как будто они могли бы это почувствовать, — Это мои дети. Я, конечно, не могу привести их в общежитие, поэтому мои родители и бабушка хорошо о них заботятся, пока я не вернусь домой. Минхо не знает, из-за соджу ли это или из-за некого давления со стороны Чана, но бормотание выходит немного несвязным. Тем не менее, кажется, будто, Чан понимает все, тихо мыча куда-то вниз, на экран. — Они просто милашки, — говорит он, — Может быть, в один день я смогу с ними встретиться. Щеки Минхо еще больше обдает жаром. — Конечно, — мягко смеется он, — Они, скорее всего, будут вести себя так, будто тебя не существует. Ну, если только у тебя нет еды в руках или пары ботинок, чтобы они понападали на шнурки. Чан хихикает. — Не могу сказать, что то же самое случится, если ты когда-нибудь встретишь моего питомца. Минхо поднимает голову, чтобы взглянуть на Чана. — У тебя есть домашнее животное? Чан кивает. — Там, в Австралии. Щеночек. Минхо тихо фыркает. — Никогда бы не догадался, — язвит в ответ. А Чан, видимо, тоже улавливает иронию: владелец кошки и владелец собаки, всего лишь еще одна вещь, которую смело можно добавлять к постоянно растущему списку противоположностей. Хотя мысли о Чане с щенком кажутся… Такими очевидными. — Могу поспорить, для него ты прекрасный родитель в независимости от того, когда собираешься вернуться в дом. Ты кажешься тем человеком, который очень хорошо заботится о других. Ему повезло, что ты его хозяин. Чан выглядит опешившим таким чистосердечным признанием о его личности, он колеблется над словами на мгновение, пока качает головой. — Спасибо, — искренне шепчет он, —… Ты тоже, знаешь ли. Вероятно, ты отличный родитель для этих троих. Чан возвращает ему телефон, передавая фотографию трёх кошек. Когда он скользит в руку Минхо, телефон теплится от его хватки. — С чего бы тебе так говорить? — Минхо интересуется. Он был прекрасным услужником для кошек, но все равно никогда не думал бы, что кто-то из его окружения скажет, что у него… Родительские наклонности, — Я знаю, что не излучаю заботливых вайбов. — Нет, еще как излучаешь, — тут же возражает Чан со скрипом в голосе, — Может быть, больше, чем кто-либо здесь. Ты не показываешь этого и, типа, может быть, не позволяешь быть частью этого. Но что касается тех вещей, что ты делаешь? — Чан кивает на экран, на сам телефон, — То, что ты любишь? Это явно значит для тебя всё. Минхо не уверен, как ему следует реагировать на такое, потому что теперь они смотрят друг на друга, а Чан был так пугающе синхронен со всем сказанным о Минхо. А еще он так внимателен к вещам, как делают люди только в том случае, если их это действительно волнует, и теперь в голове Минхо крутятся самые безрассудные и глупые позывы за всю ночь. Теперь он хочет одарить Чана ещё большими комплиментами или держать его за руку, или держать его и кормить всеми похвалами, которые тлеются где-то в районе пупка, прямо в рот, его губы, прямо из уст в уста. Он смотрел на Чана и ничего не услышал, кроме поэзии в ушах. Сам Чан казался фантастическим произведением; слишком красивый душой, чтобы быть реальным, а глаза излишне мягкие, чтобы быть человеческими; сердце настолько обширно и глубоко, что Минхо мог чувствовать себя утопающим в нём, плачущим умом, задыхающимся от воздуха и любящим его каждую секунду. Ему не нужно было думать о Чане, потому что ему было не о чем думать. Он просто чувствовал это, чувствовал его, и с этим, все остальное следовало в то, что он ощущал вещи такими, какими они были сами по себе. То, что ты любишь? Это явно значит для тебя всё. Ох. Ох, блять. Минхо надо выйти сейчас же. Сначала он прерывает зрительный контакт, выключает телефон и суёт обратно в карман. Да и в любом случае, его руки были довольно вспотевшими, так что он немного нервно потер ими об колени. — А, ага, — начал он, усаживая себя в правильное положение, — Я хотел сказать, что мы должны поднять бокалы за родительство над питомцами, но думаю, что мое соджу закончилось. Пойду возьму еще. Чан доходчивый и позволяет ему уйти (ну конечно), вот только Минхо не выжидает реакции на этот раз. Даже просто вставая с места, он чувствует облегчение, что омывает его, он вновь может дышать, когда вне их — чанова — пузыря. Он загребает пустую бутылку и шагает в сторону кухни, позволяя ей пролететь в открытое мусорное ведро с приличного расстояния. «Минхо под соджу» было настолько невероятно опасной штукой, еще и с такими чувствами, пробужденными пойлом. Он не может поверить, что собирался сделать это и наговорить всякого говна. Он качает головой, пропуская большой поток воздуха через нос, прежде чем позволить ему скользнуть между губ, и повторить это столько раз, сколько душе угодно, прежде чем начать… Блять, начать что? Думать опять? Это его настоящие мысли. Настоящие чувства. Так что, будь он трезвым, или рациональным, или каким-бы-блять-он-ещё-не-был, он не собирается отказываться от них. Но факт их существования не означает, что ему нужно потакать им. Это был его образ действий в течение нескольких недель, только разница теперь в том, что они существовали гораздо интенсивнее, чем он первоначально считал. Однако, это не закончится хорошо, если он отправит их во Вселенную. Все в его уме и теле в безопасности, и он предпочитает, чтобы так оно и оставалось. — Твой день рождения в октябре, да? — Джисон внезапно вылезает из-под бока. Минхо так застрял в своей пьяной, глупой голове, что даже не заметил, как у него на кухне появилась компания. Погодите, а почему он на кухне? Ой, блять, точно, соджу. Соджу, соджу — где это ебучее соджу? — Двадцать пятого, — бормочет Минхо, хватая сумку Хёнджина и заметно поникая при виде не оставшегося соджу. — Круто, — говорит Джисон, захлопывая дверь холодильника бедром, после того как достает бутылку пива, — Я подумываю о том, чтобы достать тебе пушистые кошачьи ушки, может быть, маленький воротник с большим золотистым колокольчиком, который делает крошечный динь-динь каждый раз, когда ты передвигаешься. Может, лапки? Хвостик? Розовый подойдет, да? Ты можешь даже сделать косплей на принцессу Пич в костюме кошки. Минхо должен выпустить дыхание смиренного неверия на Джисона. Минхо поражен тем, сколько в нем сочлось напитков, а у него все еще осталась эта воодушевляющая энергия, и он в тайне благодарен этому. Это, безусловно, отвлекает его от мыслей. — Если я надену его, пока мы играем в Mario Kart, это поможет мне пнуть тебя под зад? Джисон прыснул над легчайшим намёком на поражение. — Никак нет. Минхо посылает ему улыбку — ну, вроде того. Скорее, его губы образовали широкую, прямую, саркастическую линию. — Тогда нет. — Ну, игра никогда не закончится в любом случае! — протестует Джисон со смехом, прежде чем прислониться, его голос подозрительно понижается, — Более чем уверен, что Чан будет на тебе еще до того, как завершится первый круг, если застанет тебя в чем-то подобном. Хорошо. Несмотря на все происходящее, Минхо по-прежнему смеётся над этим. — Не проецируй свои фантазии на нем, чел. Просто признай, что ты хотел, чтобы я помяукал с ушками и лапками, чтобы мы все признали твою огромную любовь ко мне, и жизнь может продолжаться. Джисон закатывает глаза, делая глоток пива, и заламывает пальцы. — Чёрт, — он притворяется ворчащим, — Ты меня подловил. — Так и знал, — шутливо усмехается Минхо, — У тебя ко мне что-то есть с тех пор, как мы впервые встретились. — А как иначе то? — Джисон дразнится, вкрадываясь в пространство Минхо, чтобы забросить руку через плечо. Минхо до сих пор не обнимает Джисона так часто, и все же Джисон — его единственный друг, который может делать так, — Я просто не могу устоять, дорогой. Твоё Невозмутимо-Убийственное Лицо неотразимо. Это была любовь с первого взгляда. Джисон поднимает руку, чтобы тыкнуть кончик острого носа Минхо, но он колеблется, когда тот кидает на него взгляд с уголков глаз. — Ну давай. Делай, — мурлыкает, скидывая брови, — Не могу обещать, что не откушу. Джисон прекращает дразниться, полностью убирая руку с Минхо. — Я тут подумал, и хотел бы, чтобы все мои драгоценные конечности оставались целыми. Помимо прочего, у тебя есть кое-кто другой, с кем можно милашничать. Дерьмо. Похоже, Джисон видел недавно произошедшее с Чаном. — Иу, — фыркает Минхо, стараясь звучать как можно более непринужденно, чтобы убедить Джисона (или даже больше себя — он не уверен), — Это ничего не значит. Я просто показывал ему пушистых малышеков. — Ты не показываешь своих кошек людям, которые «ничего не значат», чел, — говорит Джисон, явно не впечатлившись попытками Минхо увильнуть, — И я почти уверен, что ты не смотрел на меня так, словно я снизошел с небес. Минхо сутулится, пока его локти не упираются в столешницу, его взгляд встречается с отражением на зеркальной поверхности. — Джи… — он предупреждает беспомощно, гулко и грустно. Джисон поворачивается к нему лицом и встречает на его уровне, положив локоть на столешницу, в то время как другая рука падает на плечо, успокаивающе растирая кругами. — Еще несколько месяцев назад я бы не поверил, что сказал это, — начинает он, сухо посмеиваясь, — Но вы вместе выглядите… Действительно хорошо. Вы подходите друг другу. Никогда не видел, чтобы кто-то заставлял тебя так улыбаться. Естественно, не стоит торопиться, но… Если бы я был на твоём месте, я бы не стал затягивать. Минхо усмехается. Конечно, никто не стал бы откладывать отношения с Чаном, это же, блять, Чан. Но дело не в этом. Ничего подобного. Минхо со вздохом облизывает губы и не торопится, дабы произнести каждое слово с большой осторожностью. — Я. Я не могу встречаться, Джи. Ты-то точно должен знать. Он знает. Джисон был с ним все это время. Он был там до того, как Минхо изменился; до того, как расплелись сплетни, а ему приходилось сидеть и наблюдать, как его лучший друг закрывается в себе и отказывается делиться всем, созерцая каждую метафорическую трещину, запечатленную и оставленную навсегда, пока его собственное «я» не превратилось в труху того, чем оно являлось ранее. Он старался поддержать Минхо, как только мог, но демоны пробрались настолько глубоко, что он осознал — все, что ему остается делать, это быть рядом с ним и заставлять улыбаться по возможности. — Знаю, — уверяет излишне мягко, охваченный воспоминаниями, — Знаю, и я не хочу заставлять себя чувствовать так, словно тебя заставляют делать то, что тебе не по душе. Я не хочу лгать тебе, правда, но честно? Просто, ну, с моей точки зрения? Чан. Чан никогда бы не сделал то, что они сделали, Минхо. Я думаю, что он будет хорошо с тобой обращаться. Не причинит тебе вреда. Будет относиться к тебе так, как ты заслуживаешь. И опять это ужасно-дурацкое слово. — Смогу ли я обращаться с ним так, как он заслуживает? — Минхо буквально выплевывает слова, сжимая челюсть. Он знает, что его чувства только усиливаются от соджу, но он никогда не позволял всплывать негативу до сих пор, — Что, если нет? Что, если я причиню ему боль? Что, если он поймет, что мог найти лучше или еще хуже — мы просто поймем, что не так уж совместимы, как думали, и продолжим быть вместе, пока он не разочаруется во мне, или вовсе его не начнет тошнить? — Эй, эй, эй, — успокаивает Джисон, когда его голос начинает подрагивать, — Приятель, взгляни на меня. Очень напряженно, Минхо обращает на Джисона своё неохотное, неразделённое внимание, взгляд, полный теперь его лучшего друга и его мягкой, дурацкой усмешки. — Ты очень заботливый. Когда тебе не все равно, это заставляет тебя еще больше бояться вещей, что идут не так, потому что ты знаешь — у тебя есть что терять. Но зацикливаться на плохом, Минхо? Так нельзя жить. Черт, да это и не жизнь. Ты никогда не будешь в покое, если находишься в постоянном страхе, защищая себя от воспоминаний, которые могли быть значимыми, замечательными и прекрасными только потому, что ты думаешь, что их вообще не будет. Я не говорю, что свидание с Чаном окупится, или что вы оба соулмейты, которые идеально подходят друг другу и никогда не будут ссориться, или не сходиться во мнениях, или сталкиваться с трудностями, потому что в теории такое могло быть. Это нормально — бояться происходящего. Но тебе нужно жить, Минхо. Жить. Мы всего лишь кучка неуклюжих идиотов, снующихся годами на каком-то плавучем камне в космосе, и ты заслуживаешь того, чтобы позволить себе быть счастливым. Легче сказать, чем сделать, Джисон. Хотя свет в Минхо и соглашается, но Минхо может чувствовать его отчаянные попытки поймать бразды правления эго, своей совестью, собой, он был задет тем, что чувствует себя все еще не исправленным. Даже теперь, этот больной голос разума убеждает его, что все это ложь, чтобы не доверять истине, которая губительна для всех, кроме него. Минхо ничего не говорит об этом Джисону, потому что это ничего не решит и совершенно не поднимет настроение. Он хотел, чтобы его лучший друг веселился на вечеринке и наслаждался ночью с его новыми приятелями, так что он просто дает ему кроткий кивок в знак благодарности, и разговор подходит к своему тошнотворному концу. Джисон говорит, что он будет рядом, если понадобится, прежде чем уйти, чтобы, без сомнений, пораздражать Хёнджина, зажавшись между ним и Чанбином. Минхо наблюдает за тем, как он уходит, воспроизводя каждое слово, произнесенное за последние пять минут, на больном ментальном метрономе. Он хочет верить. Так сильно хочет в это верить, что осознание того, что он не может, само по себе кажется преждевременным горем. Он снова вздыхает в отражение на столешнице, глядя на смутное зеркало грустных, острых глаз и защитный занавес темных волос, обрамляющих лицо. Он смотрит на свой рот и понимает, что когда-то он касался рта Чана. При всей его мнимой уверенности в себе было иронично, что единственное, о чем он думал в этот самый момент, было: я ненавижу, ненавижу, ненавижу тебя. Боже, ему нужно выбираться из этого. Он может подумать обо всем завтра в уединении своей постели в разгар мигрени. Он слишком много мыслей через себя пропускал без причины — ничего не изменится. Минхо снова распрямляется в полный рост, медленно восстанавливая решимость, как раз вовремя, чтобы смех затанцевал в воздухе, заставляя его смотреть на источник. Чудо, что он не падает на колени прямо тогда и там, чтобы раскрошиться плачем по всему полу. В маленькой гостиной Джисон начал поддразнивать своих друзей, как и предсказывал Минхо, потерявшись в собственной авантюре, приставая к Хёнджину и Сынмину, в то время как Чанбин весело ухмылялся сбоку. Но это не то, что видел Минхо. Он не сердится на него. Вовсе нет. Нет. Нет. И все же он ничего не может поделать с тем, как заполняется ядом, проникающим сквозь скальп, кислотой каплет с каждым слогом, хладно оглушающим, растерзывающим уши. Феликс. Его мысленный взор возвращается к разговору с Хёнджином, пока сам он растирается в пыль изнутри, наблюдая, как Феликс так естественно взаимодействует с Чаном. Каждый их совместный момент до и после. Он хочет завопить на Джисона, чтобы тот убедился в живом подтверждении того, что плохое не только могло случиться, но и может — это уже произошло. Через некоторое время после того, как Минхо ушел за выпивкой, Феликс, должно быть, подошел к Чану или наоборот, потому что теперь они сидят вместе так же, как и много раз до этого, во время обеда, так же общительны, ярки и веселы, какими и были всегда. Прошло какое-то время, все сблизились, а присутствующий алкоголь просто помогает людям расслабиться, а значит, что Феликс стал более трогательным, игривым, самим собой во всей своей нерушимой и желанной красоте как внутри, так и снаружи. Он смешит Чана. Заставляет Чана смеяться так, как Минхо никогда не мог. Он делает его счастливым. Они не флиртуют — блять, Феликс общается с ним так же, как и общается со всеми, когда выпьет, но не в этом дело. А в том, что есть доказательства того, что Чан может быть счастлив без Минхо, и это убило бы его, если бы он прошел через все проблемы, как Минхо. Но это было бы несправедливо по отношению к нему. Он этого не заслуживает. Каждую секунду, что он смотрит на них, смеющихся и тыкающих друг в друга, возрастает ощущение собственной нездоровости, застрявшее в беспокойстве, которое продолжается целую вечность, прежде чем отступить и вернуться, когда смех слышится вновь. Было так смехотворно думать, что он мог позволить себе мысли о них вместе. Реальный анекдот. Они не были сбалансированными, и Минхо почти никогда не мог почувствовать какого это — быть на равных с кем-то, кто в действительности соперничал с солнцем. Он привык думать о себе, как о человеке, действительно отличном от Чана, от иной вселенной, черт — от другой реальности. Он таковым и был. Просто оплакивать потерю того, «чем мы могли бы быть» с ним, было само по себе грубым перешагиванием через драматически преувеличенные ценности Минхо. Вот почему он просто должен быть рад за него, дать ему жить. Самое большее, что он теперь может делать без смущения — это заботиться о нем, что собственно и делал. Минхо знал, что делал. Ему пришлось бы действовать издалека — единственный способ, чтобы никто не пострадал. Чан снова смеётся и шлепает Феликса по колену. Минхо хочет схватить ближайшую бутылку и швырнуть её об стену. Однажды, давным-давно, Сынмин пошутил, что несчастье его друзей равняется его счастью. Минхо понимает это по-своему, вот только для него это не шутка. Удовольствие Чана было болью Минхо. Минхо не может не спустить злобную усмешку. После всего проведенного времени в более интимных совместных ситуациях, где у Минхо был контроль над Чаном, когда в действительности Чан тот, кто имел полный контроль над Минхо. По крайней мере, именно так и казалось на данный момент, он осознавал, что человек, заполнивший его затуманенные глаза, диктуется больше, чем Минхо мог когда-либо признать. Он собирался подойти и присоединиться к ним, но не может сделать это с чистой совестью теперь, когда он распознал палящую зависть, прожигающую дыру в его внутренностях. Он все еще пьян, импульсы все еще с ним, и ни один из них уже не приятен. Ему не нужны эти «импульсы». Ему не нужны чувства. Он не хочет быть здесь. Он просто хочет впасть в оцепенение. Рука Минхо бездумно тянется к полупустой бутылке водки, которую Джисон оставил на столешнице. Как на автопилоте, тянется другой к пустой рюмке и начинает наливать, опрокидывать в себя, зажмуриваясь от ожогов в горле, повторять. Повторять. Повторять. Повторять, и вдруг бутылка пуста. Он двигается в меру медленно, чтобы ничего из ранее выпитого не вернулось, но достаточно быстро, чтобы все исчезло настолько быстро, насколько возможно; зайдя слишком далеко, чтобы признать неспособность самоконтролю от слова совсем. Должно быть, прошло некоторое время, однако Минхо не понимает. Не помнит. Он не уверен, как долго он тупо смотрит на столешницу, пока каждый возбужденный поток мыслей в мозге не расплавится в статику, или когда дизайн столешницы сам не начнет удваиваться или же утраиваться в определенных местах. Может, они шатаются, потому что он шатается — если бы он не облокотился на неё, он, скорее всего, приложил немало усилий, чтобы удержать вертикальное положение. — Минхо? — голос зовет как через толщу воды, сквозь целые мили бездны, чтобы преодолеть и добраться до него уходят годы, — Минхо, ты в порядке? Этот чертов акцент. Этот чертов акцент. Минхо пил, чтобы забыть о нем, так почему же он возвращается? Минхо издаёт раздражённый вздох, но он выходит едва ли разборчивым. Сейчас Чан с его наблюдательным маленьким взглядом, должно быть, замечает пустой стакан, пустую бутылку из-под водки, и как Минхо находит силы приподнять голову, чтобы откликнуться на зов своего имени. — Минхо, — Чан звучит гораздо строже, и Минхо ни за что бы не перепутал звук ступающих по полу ног, когда тот обходил столешницу, чтобы встать рядом, — Пожалуйста, ответь мне. Всё ли в порядке? Горло Минхо сжимается. Ему не все равно. По какой-то причине, алкоголь просто делал эмоции сырыми внутри его желудка, и он едва ли может справиться, чтобы сдержать их взаперти. — Устал, — бормочет он под ноги, — Хочу лечь спать. — Хорошо, да, это отличная идея, — мягко говорит Чан, — Ты можешь воспользоваться моей комнатой, хорошо? Я посплю на диване. Тебе просто нужно как можно скорее выпить воды… — Нет, — печально произносит Минхо, но он старается сделать так, чтобы каждый отдельный слог звучал как можно четче, — Я хочу пойти домой. Он слышит, как Чан громко сглатывает. —… Ладно, давай я тебя выведу на улицу, — соглашается Чан. Где-то на заднем фоне Минхо может слышать смех своих друзей вдалеке, и кажется, что его мозг — это лимон, из которого выдавили весь сок, из-за невообразимой пульсирующей боли в голове, — Тебе стоит подышать свежим воздухом. Я вызову тебе Убер, как только мы выйдем. Минхо издает слабый звук в знак понимания и отталкивается от поверхности, немного спотыкаясь. Единственное, что вдохновляет его идти «адекватно», это чтобы Чан не чувствовал себя обязанным придерживать его — прикоснуться к нему. Тем не менее, они идут мучительно близко, пока не проходят к входной двери. Уже ночь, но воздух все еще знойный, влажный и густой, вынуждает Минхо чувствовать, что он задыхается. По крайней мере, здесь довольно темно, и все же он отворачивается от яркого экрана Чана, когда тот достает телефон, чтобы заказать Убер. Он быстро засовывает его обратно, и Минхо не нужно смотреть, чтобы увидеть извинения в глазах парня, стоящего слишком близко к нему. — Займет всего пару минут, — уверяет Чан. Минхо не отвечает. Они… Они никогда раньше не молчали. Очевидно, это беспокоит Чана. —… Ты уверен, что тебе не нужно принести бутылку воды, Минхо? — робко спрашивает он, — Даже чтобы иногда смачивать горло во время поездки? Я не хочу, чтобы ты потом плохо себя чувствовал. Если с Минхо будут обращаться так же хорошо, то он будет чувствовать себя плохо. — Я в порядке, — говорит он. Он намеревался сказать это так, как всегда и делал, когда хотел, чтобы от него отстали, но выходит разбитым и пустым, удрученным, слишком эмоциональным для его чертового мозга, чтобы исправиться и соответствующим образом защищаться от мира. Конечно, Чан не причина негатива. Конечно, он понимает, что это не просто несчастный случай надумывания. — Минхо. Его голос дрожит. Он беспокоится. Взгляд Минхо падает на водоворот чувства вины и приодетый страх. Чан беспокоился из-за него. Минхо чувствует, как его каменный облик начинает трескаться сначала по нижней губе, начавшей чуть-чуть дрожать. Затем его подбородок напрягается, сморщившись от глотка, который он сделал, чтобы затолкать поглубже боль, поднимающуюся, как желчь, на поверхность. Жизнь сводилась ко всем противоположностям сразу, оглушая его в какой-то пытке изнутри: телу слишком жарко, но холодно внутри; он слишком пьян, но осознавал все происходящее, чтобы чувствовать себя оцепеневшим; слишком переполненный чувствами, он не заслуживал той цветущей внутри ненависти — но он уже даже не был уверен. — Минхо, — снова зовет Чан, и это самое серьезное, что Минхо когда-либо слышал от него. Этот яркий и искрящийся тон никак не резонировал с тем, насколько серьезно он теперь звучал, и это делает воздух еще напряженнее с каждым новым словом, — Пожалуйста, расскажи, чем ты расстроен… Я хочу помочь. — Да не расстроен я, блять! — Минхо дергается в его сторону, каждое поломанное слово просачивалось сквозь зубы. Он видит лицо Чана, как его глаза выстраивают линию защиты — как будто он был готов к подобному, — В порядке я. Сказал же, что в порядке, мне не нужна твоя помощь. Голос Чана остается ровным. — Врёшь. Минхо отворачивается, ощущая скручивающую лицо самым тонким образом боль, отягощенный стрессом, ловит его на том, что он так долго прятал и притворялся, что это никак не влияет на него. За его веками горит так, как не было с самого детства, и он должен запрокинуть голову, чтобы сморгнуть пелену с глаз, которая затмевает звезды на небе. Следующий глоток, который делает Минхо, слишком громкий и настойчивый, дрожащий, и Чан слышит его. — Мин… — Да отъебись ты от меня, — голос ломается. Блять, жжение не проходит. Оно только усиливается на каждом неровном выдохе, каждую секунду он чувствует, как Чан остается рядом с ним, — Иди внутрь. — Нет. Минхо сопит в знак поражения, отворачиваясь от Чана, чтобы не видеть ничего перед собой. Время идет, как живое напоминание о том, что Чан действительно никуда не ушел, независимо от того, как сильно внутри себя Минхо желал услышать звук открывающейся двери и покидающих его шагов. Он не может позволить Чану видеть себя таким. Внезапно он действительно слышит шаги. Они становятся ближе. Он чувствует чью-то руку на своей, и это прикосновение настолько внезапное, что Минхо буквально выбивает из колеи слез. Он вздрагивает и отшатывается, набрасываясь на Чана, как испуганное животное. — Да блять, не прикасайся, — предупреждает Минхо, искренне угрожая ему. Его голос надломан, но низкий, защищается, и болит, и слишком много всего. Чан снова тянется к нему. — Не трожь меня! — Минхо отталкивает Чана с силой, которую он мог бы найти в своей грусти, замаскированной под ярость, но попытка тщетна. Чан молча обхватывает Минхо за предплечья, крепко, но не до синяков, чтобы не получить от Минхо дополнительные толчки или удары. Все попытки бороться с Чаном бесполезны — не потому, что он был обессилен, а потому, что они оба знали, что он не хочет. Грубым рывком Чан берет Минхо в свои руки, притягивая — притягивая к себе. Их груди сталкиваются с глухим ударом, и нет времени, чтобы обдумать или даже среагировать, прежде чем теплые, накачанные руки обвивают его тело и заключают в крепкие объятия, Чан тут же кладет подбородок на плечо Минхо. Чан… Обнимал Минхо. Он держится за него, как за самое дорогое, что есть на свете, вбирая в объятия собственные дрожащие вдохи. Он все еще неподвижен, за исключением того, что одинокий большой палец выводит нежные круги по затылку Минхо, заставляя саму жизнь чувствовать, будто все застыло навечно. — Я не оставлю тебя, — Чан гнет свою линию, голос переполнен эмоциями, — Ты не один. Минхо не понимает, что плачет, пока не чувствует, как влажная ткань воротника Чана холодно прижимается к его лицу там, где он спрятался, где шея встречается с плечом. Он влажно шмыгает при этом осознании, секунда превращается в две, и каждая стена, которую он когда-либо выстраивал, кажется, рушится в одночасье. Руки Минхо обвивают тело Чана, и он прячет лицо у него в шее, но это почти не помогает, чтобы подавить рыдания человека, чья душа чувствует, как будто ее обнажают. Не только Чан был причастен к этому; жизнь Минхо, прошлое Минхо, все, что привело его сюда, кажется, разверзлось, как прорвавшаяся плотина. Его крики уродливы, грубы и нечеловечны, на том уровне уязвимости, который, он поклялся, никогда и никому больше не позволит увидеть. Он не хочет быть слабым. Он не хочет, чтобы кто-то видел его слабым, потому что это может ранить его. Он напуган. В ужасе, разоблаченный и до жути одинок. Я не оставлю тебя. Ты не один. Чан подносит руку к волосам, поддерживая затылок, в то время как Минхо заливает его плечо слезами. Он не двигается, даже когда Минхо цепляется пальцами за одежду, позволяя катарсису кровоточить от кончиков каждой конечности его существа, позволяя парню в его руках чувствовать всё и вся. Он был красивым, теплым и добрым, и он позволил Минхо быть воплощением нежелания когда-либо отпустить его. — Прости, — Минхо шмыгает в рубашку, снова и снова, — Мне так жаль, Чан, мне так жаль. Голос Чана — это идеальный противовес Минхо, спокойный и уверенный. — Я здесь. Все в порядке. От Чана ему становится хорошо, и это пугает. Минхо чувствует себя в безопасности, утешается и так чертовски напуган, что боится, что его тело сдастся. Он никогда не хотел, чтобы Чан покинул его, но теперь… Теперь Минхо в ужасе от того, что не сможет отпустить Чана. Он не знает, когда кончаются слезы, и они просто стоят в объятиях друг друга, Минхо все еще шмыгает носом и кашляет из-за последствий своего срыва. В конце концов, он снова находит в себе силы заговорить, и его голос становится шокирующе деликатным. — Чан, мне так страшно… Чан крепче обнимает его, выдыхая в волосы Минхо. — Что ты имеешь в виду? Звук из задней части горла Минхо выходит крошечным и болезненным. — Чувства, — шепчет он, но даже тогда его тон трескается, — Забота. Влюбленность. Я в ужасе от них. Чан замедляет действия над слегка дрожащим телом Минхо, но тем не менее, продолжает. — Тебе не обязательно, — мягко напоминает он, — Ты не обязан чувствовать то, чего ты не хочешь, ни по отношению ко мне, ни к кому-либо еще. Не нужно влюбляться. Минхо бормочет что-то невнятное в плечо. — Что? — Чан переспрашивает, поднимая Минхо, чтобы они могли смотреть прямо друг на друга, — Что ты только что сказал? Едва ли взошла звезда на небе. Ничего, кроме яркой, неумолимой луны, но все слезы по контуру лица Минхо покрывают его взгляд кристаллическим блеском и мерцающими дорожками там, где они пролились по его лицу. Его черты покрыты розовыми пятнами, ресницы потемнели и слиплись от влаги, и за всю ночь он был как никогда неподвижен. Затем эти дрожащие губы размыкаются, и все меняется. — Я уже влюблен.