Seen

      — Здарова!              Хината дергается от силы, с которой Лев хлопает его по спине, и тыкает себя в губы бутылкой с водой, которую подносил ко рту.              — Ты сегодня весь отрешенный, — говорит высокий мальчик, присоединяясь к Хинате на скамейке. — И тихий. Это странно. Перестань быть странным.              Хината трет пострадавшие губы и вздыхает, ставя бутылку на пол.              — Я плохо спал прошлой ночью, — бормочет он.              — Нервничаешь из-за этого? — спрашивает Лев, указывая глазами на спортзал, полный студентов Карасуно и Некома.              Но Хината качает головой.              — Нет, я… — он делает паузу, думая, стоит ли ему вообще что-то говорить по этому поводу. Не то чтобы он собирался объяснять, что произошло прошлой ночью, но, может быть, даже признаться, что что-то произошло, значит выдать слишком много. — Прошлой ночью я спал у Кагеямы, — все равно говорит он, потирая глаз.              Лев задыхается, схватившись за сердце и обмахиваясь другой рукой.              — Ничего подобного! — Хината шипит свою ложь, размахивая руками перед собой и быстро отводя глаза, ловя взгляд Кагеямы через весь спортзал. — Я, эм, — сглатывает Хината, оглядываясь на своего друга, — просто не мог уснуть.              Он нервно смеется, заворачивая руки в подол своей тренировочной майки.              И это правда, по крайней мере большая часть. Хината определенно не мог уснуть прошлой ночью из-за, э-э, инцидента. После того, как Хината переоделся в одну из футболок Кагеямы и старые тренировочные шорты, последовали легкие поцелуи, которые быстро переросли в тяжелые ласки, но с недавним расходом энергии Кагеямы было очевидно, что он изо всех сил пытается не заснуть. И увидев этот расход энергии, Хината изо всех сил пыталась вести себя нормально.              Поэтому он почувствовал огромное облегчение, когда Кагеяма извинился за то, что так устал, и ухватился за возможность предложить им просто пойти спать.              Так они и сделали. Что ж, Кагеяма так и сделал.              И с Кагеямой, свернутым калачиком позади него и обнимающим его за талию, Хината просто умирал от желания уснуть тоже. За исключением того, что каждый раз, когда Хината натыкался на грань беспамятства, Кагеяма вздыхал, или дышал, или бормотал глубокий рокочущий стон — не что иное, как следствие сна — и Хината возвращался прямо в тот дверной проем, наблюдая, как его связующий принимает глубоко и сильно свои длинные, идеальные пальцы.              Так что Хината провел большую часть ночи, лежа в мучительно бодрствующим, чувствуя каждое тонкое движение парня позади него и покусывая кончики пальцев, чтобы отвлечься от своей настойчивой, бушующей эрекции, горячей и упирающейся во внутреннюю часть бедра.              В какой-то момент, когда его мозг затуманился от первых намеков на сон, Хината резко проснулся, едва успев сдержать стон, засунув руку в свободные шорты. Теплая ладонь сильно терлась о текущую головку, прижатую к животу. Он быстро остановился — сначала; но когда он осторожно повернулся в объятиях Кагеямы и увидел его сонно-мирное лицо, образы из прошлого поразили его, как зажженная бомба, и он просто не мог не сжать свой член, прикусив губу, чтобы приглушить звук своих преступлений.              Кагеяма всегда был красив, но, увидев лишь мельком его лицо, изогнувшееся от восторга, прежде чем оно упало на простыни, Хината по-новому оценил лежащие на его щеках ресницы и изгиб приоткрытых губ. И несмотря на то, что Хината считал себя лучше жалких извращенцев, он наклонился вперед и мягко коснулся его губ — едва даже прикосновение — и начал целеустремленно поглаживать себя.              Но каким-то образом он собрал всю свою сдержанность и остановился. Он не мог просто кончить снова в шортах Кагеямы! И поэтому он осторожно выполз из-под простыней и неловко потрусил в ванную, чтобы снова постыдно подрочить.              И было бы хорошо, если бы на этом все и закончилось. Если бы он мог спать после.              Но он все еще не мог избавиться от этих мыслей.              Это была тяжелая ночь.              И теперь, лишенный сна и сбитый с толку, Хината не может удержать свои мысли, а глаза блуждают в другом конце спортзала, где Кагеяма стоит с Кенмой и Нишиноей. Он слышит, как Лев говорит рядом с ним, но его затуманенные глаза фокусируются на бедре Кагеямы, где лежит зажатый рукой волейбольный мяч; свободные штанины шорт Кагеямы привлекают его внимание, а изгиб его задницы под черной тканью заставляет Хинату рассеянно провести языком по его губам. Прошлой ночью он мало что мог видеть из своего положения в дверном проеме, поэтому Хината вынужден страдать от мук своего воображения, чтобы лучше понять, как Кагеяма выглядел бы сзади — задница приподнята и бедра раздвинуты, а сам бы он, черт возьми, умолял.              Хината сквозь полуприкрытые веки наблюдает за своим парнем, как стервятник, готовый к пиршеству; задаваясь вопросом, какую магию ему придется использовать, чтобы заставить Кагеяму вот так встать на четвереньки перед ним. То, как двигаются губы Кагеямы, когда он разговаривает с остальными, завораживает Хинату, и все эти мольбы и крики эхом отдаются в его ушах…              «Шоё, трахни меня…»              …он задается вопросом, действительно ли Кагеяма умолял бы точно так же, или эти просьбы были зарезервированы только для его особого времени в одиночестве. Да и что вообще представлял себе Кагеяма? Эти двигающиеся пальцы должны были подражать Хинате, стоящем на коленях позади него? Или Кагеяма просто делал что-то, чтобы ему было приятно? Боже… Хината очень надеется на первое.              Кагеяма, должно быть, почувствовал огонь взгляда Хинаты, обжигающего его с расстояния в несколько ярдов, потому что повернулся, чтобы посмотреть прямо на него; темные брови хмурятся в застенчивом замешательстве, и он склоняет голову набок.              — Что? — беззвучно говорит Кагеяма.              Но Хината просто закусывает губу и тихо вздыхает через нос.              Ему приходится вытирать потные ладони о шорты, вперед и назад, скользя тканью по бедрам, не сводя глаз с Кагеямы. Кагеяма быстро приходит в ярость, когда Хината так смотрит на него; голубые глаза нервно прыгают из стороны в сторону, прежде чем он опускает лицо, чтобы хмуро взглянуть на Хинату, одними губами крича «прекрати», когда начинает краснеть.              — Вау, — говорит Лев рядом с ним, следя за взглядом Хинаты, пока тот поднимается на ноги. — Я не знал, что его лицо может быть такого цвета.              Хината корчится несмотря на то, что улыбается при этом, обхватывая пальцами край скамейки, когда его желудок бурлит от жара.              — Мммм, — говорит он о покрасневших щеках Кагеямы, отрывая взгляд от связующего, чтобы посмотреть, как его друг убегает прочь. Затем он вздрагивает, когда волейбольный мяч сильно отскакивает у его ног и падает куда-то рядом с трибунами.              Кагеяма пристально смотрит на него.              — Просыпайся, тупица! — он рычит через весь зал.              Уголки губ Хинаты приподнимаются, когда Кагеяма поворачивается на каблуках, раскрасневшись, и топает к выходу.              И Хината вскакивает со скамейки и гонится за ним.                            Позже ночью Хината все еще не может уснуть.              Даже после целого дня волейбола. Даже после того, как он наелся до отвала за ужином, а затем принял долгий горячий душ, чтобы успокоить ноющие мышцы и успокоить занятый разум, он все еще бодрствует.              И совершенно не помогает то, что в комнате душно. Душно и потно, все тела его товарищей по команде и Некомы растянулись на полу.              Кагеяма, с другой стороны, без проблем заснул в тот момент, когда его голова коснулась подушки. Придурок.              Выпустив долгий, разочарованный выдох через нос, Хината перекатывается на бок и подтягивает колени к груди, глядя на Кагеяму, мирно отдыхающего рядом с ним. Он хочет ударить его. Он легко обыграл бы это как несчастный случай.              В конце концов, это его вина, что Хината больше никогда не заснет. И количество пропущенных им сегодня мячей из-за того, что он был слишком занят мечтами, было недопустимо, не говоря уже об опасности; если бы Нишиноя не был там, чтобы отразить удары, летевшие ему в лицо, пока он фантазировал о заднице Кагеямы, он, вероятно, был бы мертв.              Он складывает подушку вокруг головы.              Это фиаско разрушит его жизнь. Его выкинут из команды и заставят жить в ящике у реки, и он никогда даже не сможет признать, почему он вообще потерял концентрацию. Как он может объяснить это кому-либо?              Зайти к мастурбирующему парню — это одно, но спрятаться за углом и дрочить на него — непростительно. Он сильно прижимает подушку к ушам, зажмуривая глаза от вида Кагеямы; потому что каждый раз, когда он смотрит на него, он не может перестать видеть это.              Он мерзкий.              Он ужасен.              И он сейчас так, блять, возбужден.              Прищурив один глаз, он заглядывает в лицо Кагеямы, наполовину уткнувшегося в подушку, с подвернутым под подбородком одеялом. Такой скромный.              Хината медленно отпускает собственную подушку и полностью открывает глаза, опуская колени от груди и вытягивая ноги под одеялом. Слегка наклонив голову, он быстро осматривает комнату, прежде чем снова лечь.              Дыхание Кагеямы ровное и медленное, его темные ресницы мягко касаются щек — он определенно крепко спит.              «…Хина… ах…»              Хината тяжело сглатывает, когда его член дергается.              И лежа в темноте среди спящих товарищей по команде, Хината слегка проводит пальцами по своим шортам. Он делает быстрый вдох и сильно нажимает на себя, проводя ладонью вверх и вниз по всей длине, всего один раз. Просто…пробуя.              Блядь.              Хината хочет трахнуть его. Он хочет этого.              Он хочет почувствовать, каково это медленно погружаться в него — каким горячим и тугим было бы тело Кагеямы. Звуки, которые он будет издавать.              О Боже.              О Боже.              Со стоном и прикусывая губу, Хината переворачивается на живот и берет в руки подушку; его глаза закрываются, когда он медленно и осторожно перекатывает бедрами по футону.              Но он не хочет быть осторожным. Он точно, черт возьми, не хочет быть тихим. Его член пульсирует, когда он снова опускается вниз, представляя, как губы Кагеямы приоткрылись бы в чистом удовольствии, а брови бы нахмурились в его отчаянном желании большего. Того, что Хината должен ему дать.              Больше всего на свете Хината хочет быть тем, кто вытянет из него все эти звуки. Услышать, как Кагеяма умоляет его. Нуждается в нем. Требует от него большего.              И, черт возьми, он хочет дать ему все.              Хината открывает глаза и поворачивает голову.              И пока он наблюдает, как Кагеяма спит, он толкается в одеяла, уткнувшись ртом в подушку и кусая ее, чтобы молчать. Он представляет, как выглядит Кагеяма, когда кончает на своих пальцах, что он делает с собой в те последние мгновения, прежде чем излиться на простыни или в кулак, и именно от этой мысли Хината чувствует, как скользкий предэякулят вытекает в его шорты, теплый на нижней части его живота. Он так возбужден, что больно, но, о боже, так приятно думать о том, как тесно и идеально было бы внутри Кагеямы, потому что все в нем так возмутительно идеально…              — Тобио… — ноет он так приглушенно, что в темной, заполненной людьми комнате становится тихо. Раздвинув бедра, он ерзает, пока не приподнимается немного на локтях для лучшего угла, чтобы тереться своим одетым телом о постельное белье, скуля и…              Он делает паузу. А потом осторожно поднимает голову.              Наверное, ему следует остановиться.              Вряд ли сейчас время или место для таких вещей. Так что, фыркнув, он снова падает вниз, продолжая наблюдать за спящим Кагеямой. Это все. Этого более чем достаточно. Теперь просто… смотреть.              Но, блять, он просто ничего не может с собой поделать, потому что этого недостаточно; мучительно держать руки подальше от члена, когда он так возбужден. Он хочет мастурбировать. Он хочет кончить. Он хочет забраться на Кагеяму. Поэтому он засовывает руки в шорты и крепко сжимает себя, кусая край одеяла, чтобы приглушить звуки своего разочарованного дыхания, когда начинает дрочить себе.              Его веки трепещут, и он дергает бедрами, неглубоко и медленно трахая кулак. Ему действительно следует перестать делать это здесь и просто улизнуть в ванную, где он сможет спокойно кончить, хотя бы в туалетную бумагу или бумажное полотенце, но, ох. Ох, это совершенно исключено теперь, когда губы Кагеямы приоткрываются во сне, что делает представление о том, как он стонет и задыхается по Хинате, намного слаще; и если бы Хината захотел, он мог бы протянуть руку и нежно коснуться его губ или провести пальцами по волосам Кагеямы, но вместо этого он просто останавливает бедра и быстро дрочит, просто нуждаясь в том, чтобы это закончилось, чтобы он мог перестать быть таким отвратительным. Да… да, это определенно последний раз, когда он делает что-то подобное. Однако это необходимо, рассуждает он, — до тех пор, пока он не сможет взять себя в руки. Просто чтобы помочь ему ясно мыслить. Блять, он уже так близко. Проведенный в полувозбужденном состоянии день сыграл свою роль, и теперь, когда он, наконец, кончит, возможно, он сможет сконцентрироваться на решении проблемы…              Он замирает, когда веки Кагеямы дергаются. Его сердце начинает колотиться еще сильнее, пока он наблюдает, как Кагеяма шевелится, просыпаясь. Под одеялом его член нетерпеливо плачет в шорты, так горячо пульсируя в его руке от того, как язык Кагеямы высовывается, чтобы облизать губы. Хината выплевывает одеяло, когда второй голубой глаз открывается.              Их взгляды встречаются. И Кагеяма хмурится.              Тот факт, что Хината тяжело дышит, похоже, не ускользает от внимания Кагеямы, и он сужает глаза, пока Хината мысленно уговаривает свои легкие расслабиться.              — Что ты делаешь, тупица? — Кагеяма шепчет; ну, он беззвучно двигает губами, но это единственный набор слов, который имеет смысл в этой ситуации.              Хината тяжело сглатывает, но крепко сжимает член.              — П-плохой… — он пищит как можно тише, — плохой сон.              Лицо Кагеямы при этом немного смягчается, но все еще остается темным и угрюмым от тяжести сна. Он немного приподнимает голову, оглядывая комнату.              Когда он снова ложится, то отодвигается на пару дюймов в своем футоне, и поднимает одеяло, выжидающе глядя на Хинату. Немного застенчиво.              Кагеяма предлагает Хинате поспать с ним.              Хината широко распахивает глаза и тут же в панике быстро мотает головой, уткнувшись нижней половиной лица в собственное одеяло. Если он проберется на футон Кагеямы, его признают извращенцем, каким он, безусловно, абсолютно несомненно является. Он снова тяжело дышит, в основном от страха, и чувствует биение своего сердца в члене.              Но Кагеяма только хмурится, и по тому, как боль мелькает на его усталом лице, Хината может сказать, что он пытается скрыть обиду.              И сердце Хинаты замирает.              Явно смущенный и грустный, Кагеяма опускает одеяло и быстро переворачивается, накрываясь по плечи и опуская голову.              Хината чувствует себя ужасно. Болезненная эрекция или нет, но он не может позволить Кагеяме думать, что он не хочет спать вместе.              И поэтому Хината замирает — он лучше будет извращенцем, чем бессердечным. От мысли о грустном Кагеяме его тошнит. Он выдергивает руку из шорт и вытирает ее о одеяло (он знает, что он мерзкий), проползает короткое расстояние между футонами и поднимает одеяло Кагеямы, проскальзывая под него. Он осторожно отводит бедра назад, подальше от задницы Кагеямы, но так обнимать его неловко и трудно, поэтому вместо этого Хината просто цепляется за его футболку сзади и запрокидывает голову, чтобы тихо сказать в мягкие волосы связующего:              — Прости.              Кагеяма ворчит в ответ, но не двигается.              Хината хмурится.              — Не дуйся, дурак, — шепчет он, закусив губу и борясь с желанием двинуть бедрами вперед.              Но все равно Кагеяма не отвечает.              Ну тогда ладно.              Сердито выдохнув в затылок Кагеямы, Хината бьет Кагеяму головой между лопаток и шипит:              — Я не мог перестать думать о тебе, ясно?!              — Боже мой, заткнитесь, — шипит раздраженный шепот в тишине с другого конца комнаты. Однозначно Цукишима.              Но в ответ Хинате Кагеяма поднимает голову и почти начинает поворачиваться; но потом он просто опускается обратно на подушку.              — Что это должно означать, — тихо бормочет он. Он шепчет лучше, чем Хината.              И Хината открывает рот, чтобы ответить, но боль в забытом члене путает его мысли, поэтому он зажмуривает глаза и двигает бедрами вперед. Пусть его предательское тело объяснит.              Слышится свистящий вдох, и Кагеяма напрягается от прикосновения. Хинате приходится прижаться губами к спине Кагеямы, чтобы заглушить скулящий стон, вырывающийся из его груди.              Затем Кагеяма поворачивается, и Хината отшатывается от него. Широко раскрытые голубые глаза смотрят на него с недоумением и тревогой в течение нескольких мучительных секунд, прежде чем Хината обхватывает голову руками и прижимает подбородок к груди, сожалея обо всей своей жизни и о каждом решении, которое он когда-либо принимал…              — О чем ты думал?              Хината отрывается от вечеринки жалости к себе, поднимая глаза на Кагеяму.              Кагеяма облизывает губы, потом сглатывает.              — О чем, — многозначительно спрашивает он, когда Хината не отвечает, — ты думал?              Хината видит, как Кагеяма переворачивается на бок и смотрит на него. И пока Кагеяма смотрит ему в глаза, под одеялом что-то сдвигается, а потом,              — Ннгх…              — Шшш… — шипит Кагеяма, обхватывая ладонью член Хинаты и наклоняясь вперед, чтобы сказать ему в губы, — тихо, глупый.              У Хинаты кружится голова от смелости Кагеямы и его жадного дыхания в рот, не говоря уже о длинных тонких пальцах, проникающих в его шорты. Настойчивый. Нуждающийся.              — Я тоже думал о тебе, — признается Кагеяма, откидываясь назад ровно настолько, чтобы смотреть Хинате в лицо. — Много.              — Д-да? — глупо спрашивает Хината, с теплой рукой Кагеямы на его члене. Он дрейфует; тает в ощущении, когда подушечка большого пальца Кагеямы прокатывается по его головке и вокруг нее. Слышится легкий вдох связующего, когда он обнаруживает, что Хината уже мокрый и течет для него.              — Ага, — хрипло отвечает Кагеяма, медленно кивая, прежде чем опустить взгляд на губы Хинаты.              И Хината больше не может этого терпеть.              Одна рука хватается за запястье Кагеямы, останавливая движение на члене, а другая скользит по челюсти Кагеямы, нежно сжимая ее, прежде чем наклониться, чтобы поцеловать его в губы. И тогда Хината выдыхает:              — Повернись.              К ужасу Хинаты, просьба более шаткая и скорее умоляющая, чем приказная, но Кагеяма несколько вздохов изучает лицо Хинаты, прежде чем выполнить просьбу; даже во мраке темной комнаты Хината может видеть румянец на щеках Кагеямы, когда тот отводит взгляд, чтобы перевернуться на другой бок.              Хината тут же вцепляется в него, уткнувшись лицом ему в спину и двигая бедрами вперед, чтобы прижаться к заднице Кагеямы, вздыхая с жарким облегчением на мягком хлопке футболки Кагеямы. Хината чувствует, что он вспотел — как он сказал, в комнате жарко — и это только разжигает вожделение, струящееся по его венам.              Он чувствует, как Кагеяма поворачивает голову, чтобы прижаться лицом к подушке, и вздрагивает, когда Хината сильно толкается к нему; и когда Кагеяма толкает бедра назад в ответ, Хината забывает себя и издает громкий вздох в футболку Кагеямы.              Он опускает руку на талию Кагеямы, а другой проводит под телом связующего, подворачивая его футболку, чтобы положить ладонь на теплую грудь, дрожащую от прерывистого дыхания. Пальцы его нижней руки касаются ткани шорт Кагеямы, и Хината находит его невероятно твердым — слишком твердым, для того, кто только начал реагировать на действия Хинаты.              О чем ты думал? хочет спросить Хината, но в таком положении не может шептать ему на ухо, и впервые в жизни проклинает их разницу в росте — кроме волейбольных причин, конечно.              Но этот обжигающий жар проникает внутрь Хинаты, и он забывает о своем вопросе, когда проводит пальцами по одетой головке Кагеямы, задерживаясь на мокром пятне на скользком материале; и тут Кагеяма медленно, нерешительно складывает пальцы его руки на груди и подносит к лицу. Хината чувствует, как горячее дыхание проходит по его потной коже прямо перед тем, как Кагеяма засовывает два пальца себе в рот.              Хината задыхается и внезапно толкается вперед, когда язык Кагеямы прокатывается по костяшкам его пальцев, и Кагеяма стонет, шипя и кусая; это тяжело и чертовски больно, но Хинате все равно, потому что он медленно теряет контроль над собой от того, как Кагеяма раскачивается, трется о Хинату и непристойно посасывает его пальцы. Кагеяма протягивает руку назад и обхватывает бедро Хинаты, требовательно прижимая его к себе, хватая длинными пальцами. Желая его.              Тишина пронзительно звенит, смешанная с дымкой и обжигающим приливом крови в ушах, добавляя новый уровень эротики, к которому Хината просто не готов мысленно, так что выступают слезы удовольствия. Его рот открыт и расслаблен на спине Кагеямы, он дышит через футболку влажными, вздымающимися облачками в такт нарастающему ритму, который они устанавливают.              Убирав руку изо рта Кагеямы, Хината скользит пальцами вниз по его мокрой нижней губе, оставляя следы слюны на подбородке Кагеямы и на его горле, где Хината сжимает его. Другая рука шуршит в верхней части шорт Кагеямы, и он проводит по ней ладонью, чтобы сжать пальцы на мягкой плоти внутренней стороны сильного бедра связующего.              — Тобио… — он тихо скулит ему в спину, трение забивает его разум и настойчиво сжимает его внутри.              Но ему нужно больше —блять, блять, ему нужно гораздо больше; он мог бы легко кончить вот так, но этого просто недостаточно.              Кагеяма, кажется, читает его мысли.              Потому что отпускает бедро Хинаты, чтобы дотянуться до пояса своих шорт, пытаясь стянуть их вниз. Когда они цепляются за твердый член Кагеямы, раздается стон разочарования, и Хината бы хихикнул, если бы он сам так чертовски этого не хотел.              Поэтому он ослабляет хватку на бедре Кагеямы, чтобы помочь спустить шорты прямо на задницу, прежде чем сделать то же самое с собой, стягивая влажные, грязные трусы ниже бедер. И когда его голый член скользит по горячей коже Кагеямы, внутри него взрывается миллион маленьких бомб, и он почти кончает прямо так.              Он бы убил, чтобы увидеть лицо Кагеямы, пока его член плавно скользит между его ягодицами, услышать, как Кагеяма стонет из-за него или, может быть, даже накричать на него, спросить его, что, блять, он делает в какой-то последней отчаянной попытке скромности, но нуждающаяся рука, протянувшаяся назад и снова схватившая его за бедро, говорит Хинате, что он, вероятно, не должен делать последнее, от чего становится еще мучительней, ведь им нужно молчать.              И поэтому он обхватывает рукой грудь Кагеямы и крепко держит его, пока тот трётся о него; пот Кагеямы и предэякулят Хинаты делают скольжение по твердым мышцам самым сильным наслаждением, которое Хината когда-либо испытывал, но во вспышке ясности Хината понимает, что слышит тяжелое дыхание Кагеямы в тихой комнате, и убирает руку с подпрыгивающего горла, сильно прижимая к его рту, подавляя желание снова погрузить пальцы между губами Кагеямы. Другая его рука снова опускается на член Кагеямы, но обнаруживает, что его собственный кулак уже обвился вокруг него, занятый подстраиванием под каждое движение бедер Хинаты.              Особый разряд электричества пробегает по нему, когда его мокрая головка сильно трется о вход Кагеямы, цепляясь за него на кратчайшее мгновение, и Кагеяма дергается в его руках, его испуганный стон вибрирует в ладони Хинаты.              — Боже… — Хината задыхается в спину Кагеямы. Он так близок к тому, чтобы кончить, его трясет; он чувствует это яйцах, покалывание на коже — такое сильное чувство, что оно прожигает дорожку вверх по его позвоночнику. Все беспокойства о том, что другие мальчики услышат их, рассеиваются, и единственное, о чем сейчас заботится Хината, — это кончить с Кагеямой, чувствуя, как он дрожит, дергается и покрывает их пальцы, когда достигает своего пика. Кислород трудно найти, когда его лицо утыкается в спину Кагеямы, а из-за липкого жара, исходящего от их тел под одеялом, разум Хинаты кружится и истончается от их пыла.              Он чувствует, как губы Кагеямы двигаются по его руке — он что-то говорит, пытается, снова, и снова, и снова, но Хината не знает, что (это, блять, точно не «стой»), поэтому он продолжает тереться о задницу Кагеямы, его движения становятся резкими и дикими.              — …яма… — хрипит он, поднимая голову и прижимаясь щекой к плечу Кагеямы. Он хочет сказать ему, что скоро кончит. Он хочет громко закричать об этом, показать Кагеяме, как ему, черт возьми, хорошо, но он не может, он, блять, не может, поэтому он просто скулит, царапая пальцами грудь Кагеямы и скользя повсюду от его пота. Он прикрывает трясущуюся руку Кагеямы своей, дрожащей.              Но Кагеяма, похоже, понял смысл и отчаянно кивает — вот что он хотел сказать. Он скоро кончит.              Хината слабо слышит, как кто-то снова говорит им заткнуться откуда-то из комнаты, но это происходит в нескольких милях от его нарастающего экстаза, в то время как бедра Кагеямы начинают терять ритм, еще раз сильно толкаются назад, прямо перед тем, как рука на члене останавливается, и он напрягается, начинает издавать резкие отрывистые вдохи в ладонь Хинаты.              Излившееся тепло, пропитавшее пальцы Хинаты, разрывает туго закрученную внутри него спираль в небольшом взрыве, и он кончает на нежный склон нижней части спины Кагеямы, пульсируя горячими густыми струями на его влажной от пота коже. Он прижимается открытым ртом к плечу Кагеямы, беззвучно бормоча о своей любви к нему снова и снова, пока они дрожат вместе.              Хината еще не заканчивает кончать, когда Кагеяма поворачивается лицом к нему, поэтому он хватает свой изливающийся член, крепко сжимая его, когда Кагеяма грубо и неуклюже сталкивает их губы вместе и притягивает Хинату к себе, глотая слабые, хныкающие вздохи. Он, наконец, опустошает себя в кулак и между их животами.              Требуется пара тяжелых, медленных вдохов, чтобы механизмы мозга Хинаты снова заработали, и он уже чувствует, как сон омывает его нежными, наступающими волнами. Он измотан — бескостный и истощенный, летящий высоко на остатках блаженства. Он открывает глаза и видит, что Кагеяма смотрит в них. Он чувствует, как его щеки вспыхивают, горят под легким блеском пота.              — Тоб…о, — тихо невнятно произносит Хината, прижимаясь к Кагеяме и зарываясь лицом ему в горло. Кагеяме слишком жарко, чтобы обнять его, но он все равно делает это. Их шорты все еще спущены вокруг бедер, ноги переплетены, и Хината понимает, что их объятия не такие приятные, как могли бы быть, и такие ужасно липкие, но даже когда Кагеяма толкает Хинату, повернув плечо, он не двигается с места.              — Нм-мн, — протестующе мычит Хината в кожу Кагеямы. В животе у Хинаты вспыхивает легкая дрожь беспокойства, потому что теперь он понятия не имеет, собирается ли Кагеяма установить связь между случайным шпионажем Хинаты и тем, что спровоцировало его рискованное поведение…              — Тупица, — шипит Кагеяма, — да.              Но Хината качает головой. Он знает, что они грязные и отвратительные, и второй раз за две ночи Хината морщится от ощущения высыхающей на его коже спермы, но он не уверен, сможет ли он посмотреть Кагеяме в лицо прямо сейчас. Он также не верит, что сможет переступить через спящих товарищей на своих дрожащих ногах, чтобы привести себя в порядок. Но пальцы Кагеямы в его волосах настойчиво вытягивают лицо Хинаты из того места, где оно было скрыто от него. Он держит глаза закрытыми.              — Эй, — бормочет Кагеяма, уткнувшись носом в нос Хинаты, — открой глаза, идиот.              Вопреки здравому смыслу, Хината открывает. Медленно. Один глаз, затем другой, как только Кагеяма отстраняется. К его облегчению, взгляд Кагеямы ленив и прищурен, и Хината находит его почти гипнотическим, утягивающим в глубины комфорта и ослабляющим спазмы в животе. Но Кагеяма быстро отводит глаза, хмурясь при этом.              — Почему… — Кагеяма делает паузу, облизывая губы и подбирая слова. — Где ты…              — Было плохо? — Хината пищит.              Взгляд Кагеямы возвращается на его лицо, и он быстро качает головой. Затем он, кажется, приятно сдается, и сонное, довольное выражение скользит по его лицу. Хината расслабляется, и тоже отдается этому чувству.              — Лдно, — вздыхает Хината, снова прижимаясь к Кагеяме и пряча голову под подбородком. Он устал. Так устал… и такой очень… очень… липкий. Он поднимает лицо, медленно скользит губами по горлу Кагеямы и бормочет: — Ощущается … противно.              — Ммм, — соглашается Кагеяма, проводя рукой по волосам Хинаты.              — Надо… убраться.              — Ммм.              Последнее, что помнит Хината, — это смутное чувство, когда он снова натягивает шорты и Кагеяма бормочет что-то тихое и невнятное, прежде чем его уносят на милосердных крыльях глубокого, наполненного сна.