Оставь свет включенным

Что-то не так. Он понимает это еще до того, как успевает включить свет в прихожей. На автомате тянется к приклеенной к внутренней части столешницы пушке и застывает, нащупав лишь торчащий кусок изоленты. Дерьмо. Инстинкты вопят развернуться и по-тихому свалить, но Сергей не успевает шагнуть к двери — из кухни доносится небрежное: — Да ты заходи, не стесняйся. Бежать смысла нет. Захотят — догонят или всадят пулю в башку издалека. Сергей шумно выдыхает, бросает на столик связку ключей и, не разуваясь, проходит в кухню. Включает свет и останавливается в дверном проеме. На стуле вальяжно сидит широкоплечий белобрысый мужик с цветастой татушкой на всю шею и плечи, на обеденном столе — обе пушки Сергея, разряженные: из прихожей и из прикроватной тумбочки в спальне. Вот же сука, всю квартиру, видимо, перерыл. Блондин прослеживает его взгляд и неприятно ухмыляется. — Прости, а ты их искал? Я позволил себе здесь чутка похозяйничать. — Какого черта ты забыл в моей квартире? — с деланым спокойствием интересуется Сергей. — Ну, ты же у нас птица гордая, цивилизованные приглашения на деловые встречи игнорируешь, — блондин разводит руками. — А мой наниматель жуть как хочет с тобой пообщаться. Сергей понятливо хмыкает и бегло скользит взглядом по кухне, прикидывает, за сколько шагов доберется до стойки с ножами. — Так ты от Дагбаева. Чего он не пришел сам, раз такое дело? — А он не любит, когда его внаглую динамят, — блондин поднимает руку с пистолетом с глушителем и кладет на столешницу, неодобрительно цокает и направляет дуло на Сергея. — От ножиков лучше держись подальше, договорились? Для нашего общего спокойствия. Ты сначала предложение моего нанимателя выслушай. Глядишь — разойдемся полюбовно, — тот с кривой усмешкой откидывается на спинку стула и опускает под стол руку с пистолетом. — Чайком не угостишь? И у тебя в холодильнике, я видел одним глазом, пицца осталась. — Иди на хуй, а? — Сергей раздраженно дергает головой и скрещивает руки на груди. — Выкладывай, что хотел, и проваливай. — Какие мы грубые, — блондин разочарованно вздыхает. — Как ты с такими манерами умудрился целую империю построить? Нет, правда, удивлен, что тебя не грохнули еще в самом начале. — Как видишь, живее всех живых, — скалится Сергей. — Ну? Я слушаю. — Что ж, смотри, — блондин свободной рукой вынимает изо рта зубочистку и задумчиво постукивает ее кончиком о столешницу. — Ты отстегиваешь моему нанимателю пятьдесят процентов чистой прибыли, а также по необходимости заботишься о всех его нуждах по своей части: мощное оборудование, IT-поддержка. Может, и хакерские услуги, поглядим. Сергей коротко усмехается. — А минет с лаймом твой наниматель не хочет? Блондин одаривает его цепким, оценивающим взглядом и многозначительно хмыкает. — Захочет — сделаешь. Изначальные условия были такие же, как и у всех: двадцать пять процентов. Вполне дипломатичные, на мой взгляд. Но ты довыебывалась, принцесса, так что уж не серчай и соглашайся на пятьдесят, пока наниматель не решил тебя окончательно из игры вывести. Сергей неприязненно морщится. Он знал, что рано или поздно Дагбаев станет серьезной проблемой, но, черт возьми, как же это все жутко не к месту. — Пару лет назад меня тут один мент пытался под себя прогнуть, — медленно произносит Сергей, сверля блондина пристальным взглядом. — Слышал окончание той истории? — О да. Поверь, мой наниматель никогда не недооценивал самого Сергея Разумовского, — произносит блондин с излишним драматизмом, облокачивается о стол и склоняет голову к плечу. — Но мы за тобой давно присматриваем и знаем, что полгода назад ты слез с лечебных пилюлек, продержался до лета и покатился по наклонной. Двадцать седьмого мая ты ушел от своего психиатра и так и не нашел нового, значит, это лишь вопрос времени — когда ты загонишь себя в тупик. — Сергею кажется, из квартиры резко выкачали воздух. Держать лицо становится невероятно сложно. Блондин пожимает плечами. — Сегодня ты стоишь передо мной и строишь из себя хер пойми кого, пытаешься диктовать условия. Послезавтра я приду к тебе, а ты не сможешь встать с дивана. Например. Ну, или обдолбаешься в засратом баре, как три дня назад. Что, разве я не прав? — какая же паскудная у этого типа ухмылка. Комната начинает плыть перед глазами, и Сергей из последних сил сосредотачивается на этой ебаной ухмылке. — Ты сейчас не в том состоянии, чтобы объявлять войну. Хочешь совет? Принимай условия и живи себе спокойно дальше. Уебки. Кружили рядом, подгадывали момент — и дождались ведь. Нужно оставаться спокойным, сохранять невозмутимое выражение лица, потому что с такими, как этот, нельзя давать слабину ни на мгновение, но Сергея кроет злостью, раздражением и усталостью. — Поднимай задницу с моего стула и вали из моей квартиры, — тихо цедит он сквозь стиснутые зубы. — Сейчас же. Блондин насмешливо вскидывает брови. Левая рассечена белесым шрамом. — Предпочту трактовать это не как отрицательный ответ, а как «Мне нужно время подумать». Я сегодня щедрый. — Тот плавно поднимается со стула, потягивается, поигрывает своей пушкой и небрежной походкой проходит мимо Сергея в прихожую. Блондин высокий, под два метра, настоящий шкаф, и Сергей не рискнул бы без оружия броситься на такого, будь даже сам в лучшей форме. — Но не затягивай с ответом, принцесса, — невзначай бросает тот, притормозив у двери, — мой наниматель не станет долго ждать. Еще раз проигнорируешь его приглашение встретиться и окажешься в канаве с простреленными яйцами, — блондин весело улыбается. А серые глаза остаются непроницаемо холодными, сосредоточенными. — Хорошего вечера, еще увидимся. Сергей проворачивает ключ в замочной скважине, задвигает щеколду, врубает обратно сигнализацию — хотя на кой черт, если блондин каким-то образом отключил ее и оказался внутри? — прислоняется спиной к стене и медленно оседает вниз. Надо срочно что-то предпринять: составить план, еще раз попытаться нарыть что-нибудь весомое на Дагбаева в сети, продумать пути отступления, нанять телохранителей, в конце концов. Сергей прижимается затылком к прохладной стене и прикрывает глаза. Кого он обманывает? Сил нет даже дойти до серверной и проверить, не сунулся ли блондин и туда. Незваный гость потратил остаток ресурсов — не было возможности, как обычно, почувствовать приближающийся «откат» и хотя бы попробовать подготовиться. Блондину незачем приходить послезавтра — может просто сейчас вернуться и убедиться в своем прогнозе: Сергей едва ли поднимется с пола, чтобы попытаться выставить мразь за дверь.

***

Сережа распахивает глаза и сухо сглатывает. Сердце бешено стучит о ребра, тело — будто деревянное, трудно даже голову от подушки оторвать. Узорчатые занавески, большой стол, накрытый клеенкой, стулья и старенькие шкафы у стены. Это не его спальня, вообще на детдом не похоже. Летняя кухня — услужливо всплывает в голове. Дача Санька, пьянка до глубокой ночи. Сережа морщится, припоминая, и хочет перевернуться на спину, но пораженно застывает. Рука Олега — точно Олега, Сережа помнит, как затаскивал того, вусмерть пьяного, на эту чертову раскладушку — крепко обнимает поперек талии, фиксирует, прижимает спиной к горячей груди. А через секунду Сережа снова чувствует небольшой толчок в задницу, который его, видимо, и разбудил. К лицу приливает жар. Сережа в панике дергается, но тут же застывает. Боится пошевелиться — разбудит Олега и сдохнет со стыда, потому что у самого член уже стоит колом, до боли. Завелся от чужого утреннего стояка, господи. Как унизительно. Он зажмуривается, облизывает пересохшие губы и медленно выдыхает. Все в порядке, не страшно, успокаивает он себя. В случае чего его состояние тоже можно списать на утро. В конце концов, он накануне дофига пива в себя влил. Олег сонно возится за спиной, перемещает руку, которой прижимает Сережу к себе, чуть выше и со вздохом утыкается ему носом в макушку. Член Олега снова легонько толкается в задницу, и Сережа стискивает зубы. Возбуждение окатывает изнутри горяченной волной — жжется, стягивает все внизу в тугой узел, пульсирует. Нужно выбраться из кровати, запереться в туалете на улице и быстро подрочить, пока никто не проснулся. Сережа до боли прикусывает щеку изнутри и мысленно считает до пяти: сейчас он осторожно уберет руку Олега и встанет. Олег фыркает — видимо, волосы щекочут, — трется носом Сереже о затылок и подныривает головой ниже, притирается лицом к его шее. Снова возится, устраивается удобнее. Господи. Сереже кажется, он сейчас сойдет с ума от накативших ощущений. Всего — слишком. Член теперь упирается ему в бедро, дыхание горячо, до приятных мурашек опаляет кожу, и сам Олег — огромный, невероятно жаркий, как чертова печь, — прижимается к нему всем телом. Сережа дышит рвано, поверхностно. Рука непроизвольно тянется вниз и сжимает изнывающий от напряжения член поверх одежды. Это невозможно, невыносимо, издевательство чистой воды. И вместе с этим — до одури потрясающе. Нужно встать и уйти, Сережа это отлично знает, но он просовывает руку под белье и медленно, стараясь шевелить только запястьем, проводит кулаком по своему члену от основания до головки. Его прошибает дрожью от удовольствия, с губ едва не срывается стон. Как же невероятно хорошо. Член Олега снова толкается в бедро, и Сережин тут же отзывается, болезненно дергается, и он сильнее стискивает пальцы, проводит кулаком резче. Хочется завести руку за спину и обхватить чужой стояк, надрачивать одновременно и себе, и Олегу. Нельзя. Сережа закусывает угол подушки и старается дышать через нос глубже, тише и медленнее. Нельзя будить Олега — нельзя даже делать то, что он сейчас делает, но остановиться не выходит. Если Олег узнает, точно его возненавидит. И будет прав, прав, прав. Сережа сам себя за это ненавидит. Он чувствует, как в уголках глаз скапливаются слезы, в носу пощипывает. Хочется перестать существовать, раствориться в воздухе. Или чтобы Олег наконец обо всем узнал, обозвал больным извращенцем, запретил приближаться даже на сто метров и наконец освободил Сережу от этой пытки — сходить с ума от постоянной близости лучшего друга. Сережа проводит кулаком по члену еще раз и, вздрогнув, изливается себе в трусы. На несколько секунд затапливает всепоглощающей эйфорией, а затем он выныривает в реальность и почти задыхается от омерзительного унижения и чувства вины. Это зашло катастрофически далеко. Сережа не смог вовремя остановиться — не заметил, когда пересек черту — и теперь увяз по уши, хрен выберешься. Он таскается за Олегом повсюду, как привязанный, постоянно о том думает, и даже ночью, в его каждом чертовом сне — Олег. Тот ни черта не облегчает ему жизнь: всегда зовет с собой, неизменно садится рядом, задевает то коленом, то локтем — тактильный до ужаса, хоть и знает, что Сережа по мальчикам. Видимо, считает, что о лучшем друге он никогда в подобном ключе не подумает. Доверяет Сереже. А он… Он отвратителен. Сережа распахивает глаза, застигнутый врасплох всплывшим в затуманенном сознании воспоминанием вчерашнего вечера: бутылочка, которую крутанул Олег, показала на Сережу, они под дружный гогот ребят зашли в подсобку. Сережа не хотел, черт возьми, не хотел этого — всего лишь тупая игра, ну, кому какое дело! — но Олег, уже изрядно набравшийся, пожал плечами и сказал: «Да, игра, но правила есть правила, Серый». А потом поцеловал. Сереже показалось, в тот момент треснул весь мир. Ноги чудом удержали его в вертикальном положении. Но самое сложное ждало впереди — оставшийся вечер делать вид, что все в порядке, ничего такого не случилось. Он не собирался напиваться — вдруг потеряет контроль и взболтнет лишнего, — но в итоге перебрал, потому что пытался заглушить алкоголем паскудное чувство одиночества, поселившееся в груди, распирающее в разные стороны, мешающее дышать. Он потеряет Олега — из-за тупой физиологии, из-за своих неправильных чувств. Потеряет навсегда, потому что так нельзя. Такое не прощают. За подобное пиздят в подворотнях жестко и заслуженно. Сереже кажется, он сейчас задохнется. Подрывается с кровати, хватает со стула хрен разбери чьи футболку и шорты, вылетает из кухни и, на ходу натягивая одежду, молится, чтобы Олег не пошел за ним следом. В прихожей на комоде валяется смятая сотка. Сережа, не долго думая, сует ее в карман, наскоро подмывается на заднем дворе и, ни с кем не попрощавшись, бредет пешком хер знает сколько километров через лес до станции.

***

— … я не прошу впустить меня — просто передайте ему вещи. Сергей застывает в холле и ловит вопросительный взгляд Марины поверх плеча стоящего к нему спиной Олега. Первый порыв — развернуться, залезть обратно в машину и уехать. Олег его не видел, Марина задавать лишних вопросов не станет. Сергей неуверенно потирает кожаный ремешок Breitling и обдумывает вариант отхода. А потом представляет, как Олег оглядывается в самый неподходящий момент и видит попытку позорного бегства. — Все в порядке, он ко мне, — произносит Сергей прежде, чем успевает передумать. Олег оборачивается, в руке — пакет с аптечным логотипом. Сергей не знает, что говорить, все слишком карикатурно, неестественно. Несколько секунд Олег выглядит так, будто собирается всучить ему чертов пакет и молча уйти, но потом в напряженной позе что-то неумолимо меняется. — Привет, — тот кивает. Сергей натягивает дежурную улыбку. — Привет. Может, выпьем кофе? А то я так и не пообедал. Кофе абсолютно не хочется — он не уверен, что в состоянии сейчас сделать хоть глоток, — но подниматься в офис вместе с Олегом не хочется сильнее. Сергей ждет ответа и старается не думать обо всех этих людях, снующих по холлу и бросающих на них заинтересованные взгляды. К горлу подкатывает тошнотворный ком. — Пойдем, — соглашается Олег, и Сергей, сдержав облегченный вздох, спешит на улицу. Ветер нехолодный, но сильный — они не успевают пройти триста метров до ближайшей кофейни, когда от утренней укладки практически ничего не остается. Сергей отбрасывает волосы с лица и косится через плечо на шагающего следом Олега. Зачем тот пришел? Что в пакете, какие еще вещи? Сердце беспокойно наращивает ритм. Неужели Олег все эти годы хранил что-то из?.. Нет, это бред, отдергивает себя Сергей и резко поправляет высокий ворот пальто. Какой смысл отдавать сейчас вещи столетней давности? В кофейне тепло, многолюдно и пахнет так одуряюще вкусно, что Сергей невольно чувствует просыпающийся аппетит. Они заказывают кофе — Олег американо без сахара, Сергей лавандо-кокосовый раф и шоколадное печенье — и садятся у окна. Олег смотрит на блюдце с печеньем и дергает бровью. — Это вместо обеда? — Это обед, — отрезает Сергей, и повисает неловкое молчание. Только нотаций о правильном питании ему сейчас не хватало. Он раздраженно встряхивает головой и дерганым движением размешивает трубочкой раф. Происходящее кажется чем-то невозможным, по-идиотски нелепым — насмешка вселенной. Сергей на мгновение прикрывает глаза и думает о том, как было бы славно, если бы Олег сейчас просто встал и ушел. Желательно, в этот раз — навсегда. Олег откашливается и протягивает пакет. — Ты забыл у меня на той неделе. Сергей заглядывает внутрь — перчатки и солнечные очки, надо же. — Спасибо, но не стоило, — он неловко дергает плечом и прячет пакет в глубокий карман пальто. Олег хмурится, перехватывает взгляд, и Сергей тут же отводит глаза, переключает внимание на крошки печенья по краям блюдца, начинает методично собирать те трубочкой в кучку. — Я просто хотел передать вещи. Ничего сверх этого, — чеканит Олег, вдруг отодвигает чашку и явно собирается встать из-за стола. Сердце словно подскакивает куда-то под горло, а затем резко ухает в низ живота. Непонятно откуда накатывает что-то порывистое, обжигает горячим, пуская по рукам и спине мириады мурашек. От мысли, что Олег сейчас уйдет, становится до паники плохо. — Погоди, — вскидывается Сергей. — Да я не… не это имел в виду. Спасибо, правда. И за то, что откачал после бара, — тоже еще раз спасибо. Олег медлит. Буравит его внимательным тяжелым взглядом — губы сжаты в тонкую линию, — но не двигается. Сергей вцепляется пальцами в горячую кружку, молча таращится на Олега в ответ и совершенно не понимает, на кой хрен того остановил. Он не хочет ничего объяснять. А Олег наверняка не захочет его слушать — не после того, что Сергей наговорил семь лет назад. Так какого черта? Сергей бесшумно выдыхает. — Надолго ты в Питере? — Как продвигается бизнес? Они спрашивают одновременно и замолкают. Не усмехаются, не отшучиваются — наверное, потому что Олег тоже чувствует: это неправильно, убого. После всего, что между ними было, они даже толком поговорить ни о чем не могут, задают дежурные, ничего не значащие вопросы и из последних сил стараются не замечать слона посреди комнаты. Отвратительно. Надо быстрее допить треклятый кофе и уйти, но… Сергей утыкается взглядом себе в руки. Им не о чем говорить — черт возьми, да им не нужно говорить ни при каких обстоятельствах, — однако это же Олег. Олег. И хотя Сергей головой понимает, что сидящий перед ним уже не тот человек, с которым он вырос плечом к плечу, разделил каждый значимый и не очень момент школьной жизни, встречался — изводил — почти два года, а потом разругался к чертям, все равно поделать ничего не может: периодически скользит взглядом по Олегу, воровато подмечает детали, пытается отыскать знакомое, привычное, от чего сердце болезненно-сладко екает: одна маленькая родинка на скуле, две — на лбу, прямо над левой бровью; бледные, почти выцветшие шрамы на щеке от давнишней ветрянки; короткие, очень густые и красивые черные ресницы. Однако непривычного в разы больше. У Олега лицо теперь смуглое — загар, полученный явно не на курортах, до сих пор не успел сойти, — черты чуть заострившиеся, жесткие. По скуле к уху тянется едва заметный, тонкий, уже побелевший шрам. И выражение карих глаз совсем не такое, как раньше. Но самое главное — голос. Теперь Олег говорит низко, хрипло, рвано, будто с трудом сдерживая кашель на длинных фразах. У Сергея от этого жуткие мурашки. Страшно представить, что могло превратить сильный, мелодичный голос Олега в надрывный полушепот. — Так ты надолго в городе? — снова спрашивает он, когда молчание становится практически осязаемо неуютным. — Пока не знаю, как пойдет, — Олег пожимает плечами. — Скажем так: меня уволили. — То есть ты сейчас в поисках себя? — криво усмехается Сергей и тут же мысленно чертыхается, понимая, что вышло ни хрена не смешно. В профессии Олега мало по каким причинам увольняют в двадцать шесть. Олег и бровью не ведет. — Типа того. Сергей кивает и вновь опускает взгляд на руки, бессмысленно теребит край салфетки. Они сидят какое-то время в тишине, пьют чертов кофе. Олег по-прежнему молчит — кажется, того повисшая неловкость абсолютно не напрягает, — и это начинает раздражать. — С бизнесом все хорошо, — неуверенно тянет Сергей, вспомнив повисший без ответа вопрос. — В прошлом году достроил новый офис, в начале лета окончательно перебрались туда. На той неделе запустили тестовую версию «Вместе 2.0», — бездумно тараторит он, помешивая трубочкой осевшую на дно пенку кофе, и тут понимает: когда они расставались, «Вместе» не было и в помине. — Это… это моя социальная сеть. — Я в курсе, — Олег приподнимает уголок губ в полуулыбке. — Твое имя весной светило в каждой третьей статье — тяжело было не узнать, чем ты теперь занимаешься. — Да уж, — Сергей неловко хмыкает. Интересно, гуглил ли его Олег после возвращения на гражданку? Собирался ли выйти на связь? Что именно о нем вычитал? — Рад, что тебе удалось так много достичь, — кивает Олег и смотрит чуть мягче, теплее. Иначе, чем раньше, разумеется, но все же похоже. У Сергея моментально дыхание сбивается. — Спасибо, — растерянно роняет он и не выдерживает, отворачивается к окну. От волнения холодеют руки, и Сергей сжимает пальцы в кулаки. Олег читал о нем в интернете — возможно, даже следил за его жизнью все эти годы. А он не знал об Олеге ровным счетом ничего. Миллион раз порывался, но так и не решился даже выяснить, в какой части тот служит. Знал только, что после армии Олег пошел в спецназ — Ольга Владимировна сама обмолвилась два года назад на открытии «Радуги» после реконструкции и достройки нового корпуса. Он выдыхает и собирается с мыслями, обдумывает, как лучше спросить, чем именно и где Олег все это время занимался — и что стало с голосом, боже, — но не успевает даже начать. Ловит взглядом яркое пятно и застывает, узнает моментально. Несколько секунд Сергей беспомощно пялится на дагбаевского блондина в распахнутой куртке поверх вырвиглазной красной майки, который стоит, прислонившись бедром к капоту геллика, курит и с ухмылкой смотрит прямо на Сергея. Его затапливает липкая паника. Какого черта тот здесь делает? Следит за ним? Запугивает или собирается что-то предпринять? Титаническими усилиями Сергей запрещает себе подорваться с места и переместиться куда-нибудь подальше от треклятого окна. Отворачивается, судорожно сжимает обеими руками чашку и вздрагивает, когда Олег спрашивает: — Все в порядке? — тот оборачивается и смотрит в направлении, куда таращился Сергей. — Да! — выпаливает он и инстинктивно пытается схватить Олега за руку, чтобы развернуть обратно, не позволить увидеть блондина, но опрокидывает свою чашку. — Черт... Черт! — кофе повсюду, стекает со скатерти ему на брюки, и Сергей запоздало отодвигает стул, вскакивает на ноги. Олег поднимается следом, непонимающе хмурится и протягивает тканевую салфетку со своего конца столика. Блядь-блядь-блядь. Сергей выдергивает салфетку и с остервенением трет темное пятно на бежевых брюках. Олег заметил блондина? А его странное поведение? Он стискивает зубы. Нужно успокоиться, сохранить невозмутимое лицо, но сердце хреначит куда-то в ребра как сумасшедшее, воздуха не хватает, руки пробирает мелкая дрожь. Не вовремя. Как же это все чертовски не вовремя. Впрочем, для встречи с Олегом любое время — паршивое, и Сергей это прекрасно знал, но какого-то черта поперся в треклятую кофейню. — Мне пора возвращаться, — рвано бросает он, комкая в руке салфетку. — Скоро рабочий звонок. Олег снова смотрит хмуро и пристально — Сергея тянет от этого взгляда провалиться под землю, — но даже если и хочет что-то спросить, молчит. Только кивает и косится на входную дверь, мол, иди, не задерживаю. Изнутри колет что-то маленькое, болючее, острое, и Сергей понимает: какая-то его часть надеялась, что Олег попросит остаться, поинтересуется, что происходит, предложит помочь, а потом магическим образом разрулит все его проблемы, прямо как в детстве. Как в детстве, уже не будет. Он забирает со спинки стула пальто и спешно выходит из кофейни. Притормаживает у светофора и косится на противоположный конец улицы, но там пусто: ни геллика, ни блондина. Уехал или выбрал другую позицию для слежки? Сергей передергивает плечами, плотнее запахивает полы плаща и переходит дорогу. Все время до офиса спиной ощущает на себе чужой взгляд, разок даже не выдерживает и оборачивается, осматривается, но никого знакомого не замечает. Подозрительных тачек — тоже. Но это ничего не значит: за ним следят и уже давно. И раз ему позволили об этом узнать, значит, готовятся к новому шагу. Сергей, ни с кем не разговаривая, добирается до своего этажа, врубает сигнализацию и опускает плотные тканевые жалюзи на панорамные окна. За ним следят, а он как на ладони. Изнутри начинает бить крупная дрожь, пульс разгоняется. Сергей наливает воды, но так и не делает ни глотка — застывает у стола и несколько бесконечных секунд пялится на подрагивающую руку, сжимающую стакан. Нет, так не пойдет. Он слаб, он не в форме. Они что-нибудь предпримут, а он не сможет предугадать, не сможет даже отразить удар. Он бросается к дальней тумбочке, хаотично шарится внутри, пытаясь припомнить, где именно лежат таблетки, рывком открывает ящики — один из них выезжает из пазов, с грохотом валится к ногам, и содержимое рассыпается по полу. Сергей находит два пузырька — их было три, где же третий, — вчитывается в этикетки, пытается найти еще один, но быстро сдается и кидается обратно к столу. Непослушными пальцами по памяти извлекает нужное количество капсул и таблеток, запивает водой. Третий пузырек, наверное, дома. Похеру, вечером найдет. Нужно сосредоточиться, приглушить болезнь хотя бы на несколько недель и расправиться с Дагбаевым — черт, да надо было сделать это еще в прошлом году, когда располагал всеми необходимыми ресурсами. Сергей прижимает ледяные ладони к пылающему лицу и только сейчас замечает, как часто, поверхностно и рвано дышит. И что начинает кружиться голова. Он с силой стискивает пальцами виски, делает несколько глубоких вдохов и выдохов, тянется к кулеру налить еще воды, но стакан выскальзывает из рук, и осколки разлетаются по всему углу. Сергей вздрагивает от противного звука и шарахается в сторону. Сердце стучит безумно быстро и сильно — того и гляди, грудную клетку пробьет. Он опасливо косится на окна, проверяя, точно ли все закрыл. А вдруг дагбаевские умудрились напихать камер внутри его кабинета? По спине пробегают ледяные мурашки, в низу живота неприятно стягивает. Нет, бред, они не могли сделать это незаметно — система защиты среагировала бы на любое постороннее вмешательство. Только если у Дагбаева нет кого-то покруче Сергея… Да господи. Он раздраженно встряхивает головой и растирает ладонями лицо. Хватит параноить и накручивать себя. Сергей со злостью пинает угол кулера, возвращается к столу и, недолго поколебавшись, открывает пузырьки, вываливает на ладонь по еще одной капсуле и таблетке. Улучшение — пусть краткосрочное — ему необходимо сейчас же, а значит, можно и увеличить дозировку.

***

Олег смотрит растерянно, непонимающе. Первое мгновение Сереже даже кажется — или ему просто хочется в это верить, — испуганно. — Почему? — только и выдает тот спустя бесконечные секунды молчания. Сережа со вздохом отворачивается и продолжает запихивать сваленные на кровать вещи в пакет. Пока он ехал на электричке с дачи Санька и обдумывал свое решение, ему очень хотелось, чтобы Олег вернулся пораньше и застал его за сборами, попытался остановить. Когда озвучивал Тамаре Львовне просьбу переселить его в другое крыло этажа — к Ваську, например, у него как раз Миха на той неделе после совершеннолетия выехал, — тоже хотелось. А вот сейчас, когда Олег действительно зашел в комнату и спросил, какого хрена он собирает вещи, Сережа понял: лучше бы свалил по-тихому. Потому что отвечать на этот вопрос прямо сейчас он не готов. — Бля, Серый, не смешно, — бросает Олег рвано и нервно, в несколько широких шагов пересекает комнату, останавливается у кровати. — Да объясни ты уже нормально, че происходит. Голос резкий, недовольный, но когда Сережа ненадолго ловит взгляд, то видит, что в глазах у Олега — паника. — Ты из-за меня сваливаешь? — тот сосредоточенно хмурится, поджимает губы, сглатывает. — Я… я что-то сделал вчера, — скорее утверждает, чем спрашивает. Лицо Олега мрачнеет сильнее. — Это из-за поцелуя или было что-то еще? Сережа чуть воздухом не давится. — В смысле «что-то еще»? — к щекам приливает жар, сердце заходится в сумасшедшем ритме. В памяти тут же всплывает сегодняшнее утро: старенькие занавески, совершенно не спасающие от солнечного света, жесткая, с торчащими пружинами раскладушка, Олег, прижимающийся со спины всем телом. Член привстает, и Сережа в панике отгоняет треклятые мысли, цедит с обидой и злостью: — Тебе этого мало, что ли?! Олег словно немного бледнеет. Стоит неподвижно, по скулам бегают желваки. — Я не… Прости, — тихо произносит тот. — Перебрал. Сережа стискивает зубы. «Перебрал». Олег нажрался вчера, наломал дров, не подумав — просто так, потому что, блядь, захотелось, — а теперь все, ничего не вернуть: разрушено в хлам самое ценное и дорогое, что у Сережи было. Единственное ценное, на самом-то деле. Его обжигает страхом и яростью. Это Олег во всем виноват — не он, а именно Олег, потому что Сережа наверняка еще долго бы продержался, не веди себя тот последние месяцы так… У Сережи подходящих слов нет, чтобы описать. Но сейчас, оглядываясь на минувшую весну, он уверен: Олег позволял себе больше обычного. Будто дразнил, будто… — Для тебя это все шутки? — с трудом сдерживая слезы, бросает Сережа. — «Ха-ха, мой друг — педик, притрусь к нему бедром, потрогаю волосы, засосу в подсобке — вот ржака будет», да? Ну ты и сука, Волков, — голос подводит, дрожит. Сережа до боли кусает губу и отворачивается. Перед глазами все плывет от слез. — Если б я знал, ни за что тебе не рассказал бы. — Ты… — Олег запинается и хватает ртом воздух. — Ты че несешь, Сереж? Я же не, я… Блядь, — Олег почти рычит. — Да я бы в жизни не подумал над тобой стебаться! — тот умолкает, дышит шумно и часто. Сережа тщетно пытается засунуть огромный свитер в пакет, в котором почти не осталось места, и чувствует, как по щекам катятся слезы. Какой позор, боже. Вот бы сдохнуть. — Серый, прости меня, — вдруг произносит Олег тихо, понуро. — Я не хотел, чтобы ты воспринял это вот так. Бля, да я вообще не специально. То есть вчера в подсобке специально, но до этого — оно само как-то, — тот с выдохом опускается на край кровати. Сережа осторожно косится вбок. — Бля, — спустя несколько секунд снова выдает Олег и качает головой, — я кретин, — Олег поворачивается к нему. — Но я не хотел тебя обидеть. Я бы никогда. У Сережи от этих слов и Олегова взгляда внутри что-то екает. По телу разливается одуряюще приятное тепло, в котором злость мгновенно растворяется без остатка. Ну конечно, Олег не намеренно — тот ни за что не стал бы над ним издеваться. Глубоко в груди треплется, как рыба, выброшенная на берег, слабая надежда. Сережа набирает в легкие побольше воздуха. — Зачем ты меня поцеловал? Олег выдерживает взгляд, но щеки и кончики ушей краснеют. — Хотел проверить. Не тебя, — спешно поправляется тот. — Себя. Что почувствую, когда тебя поцелую. Потому что последнее время мне иногда начало казаться, что, ну, — Олег неловко растирает шею и опускает глаза. — Я не знаю. Говорить об этом так тупо. Сереже чудится, у него сердце сейчас через рот выскочит. От волнения начинает подташнивать. — Не тупо — говори, — отрезает он. — Я же тебе про себя зимой рассказал. Олег сконфуженно дергает плечом и смотрит на свои руки. — Это другое. Ты-то про себя понял, а я — хуй знает. Меня в этом плане, если честно, девчонки никогда не интересовали, — Олег задумчиво хмурится. — Но и парни тоже. Поэтому не думаю, что я, как ты. Сережа непонимающе моргает. — А целовать-то тогда какого полез? Олег смотрит на него, как на идиота, и Сережа ощущает поднимающееся изнутри раздражение. Ну неужели так сложно нормальным языком сказать, блин? — Потому что с тобой, кажется, иначе, — мрачно говорит тот. Сережа открывает рот и закрывает, так ничего и не спросив. Все равно, черт возьми, не понятно. Олег вздыхает. — Бля, ну, я не знаю, как объяснить, — рваным движением проводит по волосам на затылке, нервно постукивает пяткой о ножку кровати. — Я не люблю, когда меня лишний раз трогают — девчонки, парни, без разницы кто, — но тебя касаться мне нормально. Даже нравится. И когда ты рядом, меня это не напрягает, а наоборот. — Олег глядит на него с надеждой, вероятно, желая увидеть в Сережиных глазах понимание, но он все равно, хоть убей, не догоняет, при чем тут поцелуй в подсобке. И Олег продолжает: — Я раньше об этом не задумывался — ну, не тянет меня особо ни с кем трахаться, и похуй, большое дело, что ли. Но потом ты рассказал о себе, и я стал обращать на это внимание, — Олег поднимается с кровати и говорит быстрее: — Вот я сосусь с симпатичной девчонкой — почему я ее не хочу? Почему мне и целоваться-то особо не охота? Я думал, дело в том, что мне конкретно эти не нравились, ну, и в каком-то смысле оказался прав. Олег смотрит на него прямо, в лоб, и Сереже одновременно волнительно и неуютно. Хочется услышать, что тот скажет дальше, но вместе с этим — чтобы Олег прекратил, сменил тему. Молчание давит, и Сережа уже собирается сам отмахнутся, попробовать заговорить о другом, но Олег резко набирает воздух в легкие, будто перед прыжком, и произносит: — Целовать тебя — это ваще другое, — решительный вид Олега мгновенно сходит на нет. — Я долго думал об этом, но не знал, как сказать — да и как о таком вообще попросить, — а вчера накидался, и оно само. Прости, — Олег сует руки в карманы шорт и смотрит под ноги внимательно, хмуро. — Если после такого ты захочешь съехать, я пойму. Но просто, бля, — тот морщится. — Пожалуйста, поверь, я не издевался. И не хотел тебя обидеть. У Сережи такое чувство, будто его оглушили. Он пялится перед собой, не понимая, действительно ли Олег имел в виду то, что Сережа услышал, или все это какая-то дикая, извращенная ошибка. Олег хотел его поцеловать, поцеловал, и тому понравилось? Значит ли это, что?.. Сережа вздрагивает, когда ручка пакета рвется — слишком сильно вцепился в ту обеими руками, — и растерянно оглядывает раскиданные по кровати вещи. — Серый, ну, скажи что-нибудь, — сдавленно просит Олег, и Сережа снова вздрагивает. Во рту вязко, язык деревянный, не слушается. Олег подходит ближе. — Если есть хоть какой-то шанс остаться друзьями, давай забудем об этом нахуй: притворимся, что вчерашнего дня — да и этого разговора — не было? Я… Я, блядь, представить даже не могу, что это все, конец. «Конец». На секунду шум крови в ушах заглушает остальные звуки, и Сережа зажмуривается, сжимает руки в кулаки, с остервенением впивается ногтями в ладони. Какие они после всего этого лучшие друзья? Это действительно конец, и теперь Олег уйдет, а Сережа останется один. И это никак не исправить, не починить, не… По щекам текут слезы. Сережа понимает это запоздало и с ужасом отворачивается. Хочет рвануть из комнаты, но ноги, будто приросшие к полу, подводят. — Т-ты чего? — доносится со спины глухо и испуганно. — Сереж?.. Внутри что-то скручивается до предела — аж дышать больно, — руки подрагивают, в носоглотке щиплет. Сережа с силой прикусывает щеку, чувствует солоноватый привкус крови, но это ни черта не помогает сбросить оцепенение. Пошевелиться по-прежнему не получается, дыхание сбивается, рыдания душат. Он чувствует горячие ладони Олега на своих плечах и только сейчас осознает, как сильно дрожит, буквально всхлипывает и хрипит от сдерживаемых слез. Олег прижимает его спиной к своей груди осторожно, но крепко, и Сережу прорывает. Колени подгибаются, он практически повисает на Олеге, пока тот не опускает их обоих на пол. Истерика накрывает с головой — кажется, наружу вылезает абсолютно весь пиздец, который Сережа столько времени старательно утрамбовывал, прятал поглубже. — Тише, Сереж, пожалуйста, тише, — сбивчиво шепчет Олег, уткнувшись ему в макушку. — Все нормально, все… Мы же разберемся, ну. — Не нормально! — Сережа отчаянно мотает головой. — Это конец, и дело не в тебе, а во мне. Притворяться, что все хорошо, не получится, Олег, не получится! — почти воет он, понимая, как больно и уродливо произносить правду вслух. — Я все испортил, Олег. — Да ты-то здесь при чем? — тот обнимает крепче. — Ты ничего не сделал, это я, придурок, решил, что имею пра… — Ты не понимаешь! — Сережа пытается сбросить с себя Олеговы руки, но собственные ощущается невероятно слабыми, ватными. Он судорожно хватает воздух ртом и прижимает ладони к пылающему лицу. — Не понимаешь. — Ну че я не понимаю-то? — с долей раздражения вздыхает Олег, и Сережа качает головой, сильнее зажмуривается. — Позволил себе лишнего, да. Напридумывал всякого. Но мы ж все равно друзья, Сереж, разве нет? Я тебе клянусь, я больше никогда такого не сделаю. И тему эту не подниму. — Да не в тебе дело, говорю же, — тихо произносит он. Буря эмоций, секунду назад, грозящая задушить, разодрать изнутри, стихает мгновенно. Вместо нее где-то в груди разрастается омерзительная пустота. Безысходность. Все уже испорчено, назад пути нет. Сережа растирает пальцами слипшиеся ресницы, облизывает пересохшие губы. Как же паршиво и больно, сил нет. — Не сможем мы больше дружить. Из-за меня не сможем, потому что я… — Сережа затыкается. «Что я? Люблю тебя? Трепетно боготворю? Хочу до звезд перед глазами и звона в яйцах?» Омерзительно, как же все это омерзительно звучит даже в голове. Он — неправильный, больной, урод — отравил их дружбу, еще и Олега спутал, своим признанием заставил думать о всяком, пытаться что-то попробовать. Сережа кривится и опускает голову ниже, завешивается волосами. Олег выжидающе молчит. — Пидор я и уже давно думаю о тебе не как о друге, — на выдохе едва слышно выдает Сережа и закрывает глаза. Вот и все. Теперь Олег знает и наверняка еще сможет одуматься, вылезти из этого дерьма. Олег не отталкивает и не отшатывается сам — только тихонько гладит кончиками пальцев по плечу. Мягко, успокаивающе. Наверное, еще не осознал, что именно кроется за паскудным «думаю о тебе не как о друге». — Ничего ты не испортил, Сереж. Ты что, меня вообще не слушал? — Олег пытается заглянуть ему в лицо, но Сережа отворачивается. — Я ведь тебя не по приколу полез целовать, сказал же, а потому что захотел. И хочу. — Тебе так только кажется, — упрямо отрезает он, — это я сбил тебя с толку. — Бля, ну, может, мне лучше знать, че я хочу, а че нет? — беззлобно хмыкает Олег и разворачивает Сережу за плечи к себе. — Ты и так долго решал это за меня: тихушничал, не рассказывал. Может, я тогда раньше бы про себя все понял, признайся ты мне полностью. Сережа таращится, не понимая, что Олег несет — самые восхитительные и желанные на свете слова, но неправильные, черт возьми, нереальные. Не может у Сережи это быть взаимно, потому что так не бывает. Такие, как он, мучаются безответно, мучительно долго и одиноко гниют в собственном недуге, пока не сдохнут или не излечатся от дурных чувств. Олег вдруг убирает ему за ухо прилипшую к мокрой от слез щеки прядь волос и прижимается своими губами к Сережиным. Он шарахается в сторону и упирается Олегу рукой в плечо, не позволяя снова приблизиться. — Олег, ты вообще понимаешь, что делаешь? — испуганно шепчет Сережа. До Олега просто не дошел масштаб этой дичи. Если рассказать обо всем, и про утро на даче Санька… Сережа вздрагивает, приходя в ужас от одной мысли, но выбора нет. Олег должен видеть картину целиком. — Я хочу тебя не просто целовать. Я думаю о тебе постоянно, я… Господи, Олег, да я дрочу на тебя! Это мерзко, знаю, я… Но ты не такой. Это я неправильный, а ты просто… — Прекрати, — жестко приказывает тот. У Олега от смущения щеки и уши пунцовые, но тот смотрит серьезно, сердито. Ну вот, наконец понял, велел заткнуться. — Нихера это не мерзко, ты нормальный. Завязывай уже, мне неприятно слушать, как ты себя поносишь за… — Олег отводит взгляд. — За то, что чувствуешь ко мне. И ваще, — продолжает чуть мягче, — с чего ты решил, что это так плохо? Помнишь, зимой у Юльки на квартире были две девчонки? Ее подруга Олеся и та, рыжая. Они пара, особо не скрывают этого среди друзей, и всем посрать. — Они девчонки, это другое. — Бред какой-то, — пожимает плечами Олег. — По-моему, однохерственно. Но если тебя это сильно парит, мы можем никому не говорить и на людях ничего такого не делать. Никто не узнает. У Сережи пульс разгоняется до бешеного ритма. — Ты хочешь… Чтобы мы встречались? Это даже произносить страшно. Вдруг Олег сейчас рассмеется ему в лицо, скажет, мол, я стебусь, ты че, реально купился, Серый? И тогда Сережа задохнется прямо тут, сидя на полу. Но Олег улыбается не с издевкой, а так тепло, неловко, что у Сережи под кожей растекается нечто до одури горячее и приятное. — Ну да, — тот кивает. — Хочу попробовать. А ты разве нет? Нет. У Сережи в момент во рту пересыхает, дыхание обрывается. Не хочет, потому что до мандража стремно. Может, Олегу не понравится и тот передумает? Вдруг детдомовские или школьные узнают, поползут слухи? А если кто из администрации? Их же на ковер к директрисе, а потом к психологу или сразу в дурку. Слишком много треклятых «вдруг». Он встряхивает головой, жадно хватает ртом воздух, собирается с мыслями, но не успевает обрушить на Олега новую тираду — тот снова целует и на этот раз прижимает к себе за спину крепко, так просто не отодвинуться. Сережа застывает, зажмуривается и, кажется, не дышит. Это сон, точно какой-то сон. Не может такое происходить взаправду, воображение просто играет с ним злую шутку. Однако Олег напротив слишком реалистичен: горячая рука на Сережиных лопатках, движение чужих губ и языка. Сереже не раз снилось подобное, но сейчас все ощущается по-другому — как в чудесном сне и все же… Взаправду. Мозг запоздало обрабатывает полученные сигналы, и Сережа чувствует, как тело затапливает смесь эйфории и ликования. Олег его целует. Це-лу-ет. Фантастика какая-то. Сережа больше не хочет думать о том, что этого не могло случиться и где-то кроется подвох. Все это меркнет, практически исчезает на фоне осознания происходящего. Олег прерывает поцелуй, и Сережа с трудом перебарывает порыв потянуться следом. — Давай попробуем, Сереж? — Олег заглядывает в глаза, дышит тяжело и прерывисто. Карие глаза почти черные, губы раскраснелись. Такой красивый, что у Сережи в груди сладко щемит. — Да, — едва слышно выдавливает он, — давай, хорошо, — добавляет торопливо, сбивчиво, адски смущаясь и пугаясь собственных слов, но вместе с этим желая, чтобы Олег как можно скорее опять его поцеловал. Потому что Олега до ужаса мало — кажется, никогда не будет достаточно, даже если они не отлипнут друг от друга до самой старости, теперь Сережа в этом уверен. Он ощущает, как столько времени зияющая внутри груди пропасть начинает потихоньку заполняться, но чувство пустоты столь велико, что Сережи и целой жизни на это не хватит. Он целует Олега сам. Обхватывает за шею обеими руками, притягивает к себе близко-близко — его бы воля, вплавил бы Олега в себя — и все пытается напиться поцелуем. Сердце отбивает лихорадочный ритм — и впервые за много месяцев не от страха, а от восторга.