Остров райского наслаждения и земля сложного выбора

— Долго я был в отключке? — голос после долгого молчания хриплый и немного прерывающийся. — Два дня. Воды принести? — Да, давай. Как ребята? Люди? Все... живы? — Барнс держит глаза ещё закрытыми, видимо, ради сохранения сил. — Все живы, Баки, вы сделали невозможное. Джонсон и Ли лежат в соседнем блоке, — Стив подаёт воду, которую Зимний жадно выпивает из согнутой трубочки, полулёжа в кровати. Он открывает глаза, и они становятся чуть более живыми. — Как Питер? — Чуть с ума тут не сошёл. Но потом они с Тони придумали какую-то новую штуку, и он собирался тебя ею колоть, если сегодня не очнёшься. Он в Универ поехал, а так всё время тут был. — Кто бы сомневался, — Баки бледно улыбается. — Ты как? — Про себя в последнюю очередь будешь спрашивать? — А что про меня спрашивать? Раз очнулся, буду жить, — Барнс усмехается. Видок с синяками под глазами тот ещё. — Я тоже чуть с ума не сошёл, Баки, — Роджерс по-прежнему держит его за руку, кажется, даже не замечая, что она металлическая, — я должен извиниться перед тобой за ту ситуацию. — Не стоит, Кэп, проехали. Я знаю, как тебе важно, чтобы всё было правильно. — Нет, Баки, стоит, — горячо возражает Роджерс. — Я был не прав. Нет никакого «неправильно», если ты мне важен. Нет никакого неправильно, если люди любят друг друга. Последние два с половиной дня заставили меня серьёзно пересмотреть свои взгляды. Если бы ты не очнулся, я корил бы себя весь остаток жизни за то, что не сказал тебе, насколько ты мне важен! И… — его голос делается как будто тише, — я знаю, что Питер действительно дорог тебе, и не хотел бы быть кем-то, кто разрушает чьи-то отношения, но если когда-нибудь ты сможешь дать мне шанс... — Стив замолкает. — Баки, ты очнулся! — в палату врывается радостный Питер, и тут же немного тормозит. Он не первый раз видел Баки и Стива рядом, но, кажется, это был первый раз, когда он настолько явственно чувствовал повисшее между ними что-то. Ему никогда не казалось, что он может помешать им. Но сейчас он вспомнил сцены, когда ребёнком явно некстати заходил на вечеринке в комнату, где были двое взрослых, которые то ли ссорились, то ли собирались поцеловаться — это иногда было сложно различить, но вот это чёткое ощущение, что ты прервал что-то важное... — Мммм... я не вовремя? — Нет-нет, всё в порядке, — говорит Баки, сжимая руку Роджерса. — Как твои дела? — спрашивает он тоном взрослого, говорящего с почти подростком. Тепло... но неуловимо отчуждённо. И Питер принимает правила игры. — Да всё отлично, главное, что ты очнулся. Как себя чувствуешь?.. Заставил поволноваться. Сегодня вот была лекция профессора Дженкинса. На улице чёртов дождь, но я так бежал сюда... Паркер садится рядом с Баки, и говорит всё, что угодно, мелет полную чушь, лишь бы не переставать говорить и продолжать смотреть на Зимнего, лучшего бро во всей вселенной. Во-первых, он ужасно рад видеть, что тот пришёл в себя. Но, во-вторых, ему кажется, что он чувствует, как отсчитываются последние минуты их отношений. Только сейчас он может явственно и честно сказать, что это были именно отношения. Потому что когда ты теряешь их, это становится особенно наглядно. И он ощущает это так ярко, как будто видит, как тонкая струйка в песочных часах подходит к концу. Они смотрят друг другу в глаза, и даже Роджерс не выдерживает и выходит под каким-то дурацким предлогом, чувствуя, что этот разговор слишком интимен, несмотря на то, что оба ведут какой-то нелепый смолл-толк, что-то вроде: — Чем тебя кормят? — Ну ты же знаешь, Хелен не позволяет пить здесь пиво, я уже расстроился. Но даже когда выходит Стив, никто из них не говорит каких-то по-настоящему важных слов, — им достаточно того, что говорят их глаза. Слова сделают всё слишком болезненным. В какой-то момент они замолкают и обнимаются, прощаясь бесконечно тепло, и молчаливо обещая друг другу оставаться вместе, но уже разделённые чертой дружеской близкой связи — какой угодно, но не той, что была. Если бы Питер мог сказать в этот момент то, что чувствует, возможно, это звучало бы как: — Ты так многое дал мне. Бесконечно много. Мне так больно от того, что я больше не смогу прийти к тебе домой и почувствовать, что мы настолько близки. Я запомню этот год на всю жизнь. У меня никогда не было никого ближе тебя. Но если ты чувствуешь, что будешь счастлив со Стивом, я не представляю никакого иного выбора, кроме как отойти в сторону, потому что я хочу видеть тебя счастливым. И если бы Баки мог ответить ему словами, возможно, он сказал бы: — Ты всегда будешь в моём сердце. Ты дал мне не меньше, чем я тебе. Сам не зная того, ты спас меня в минуты, которые я мог бы назвать чёрными и беспросветными. Ты был тем лучом света, ради которого я смог вернуться к жизни, почувствовать её вкус, тепло и цвет. Но я должен дать шанс нам со Стивом. И должен отпустить тебя к Тони. Это больно. И это правильно. Потому что мы оба хотели этого. Мы прожили очень хороший год с тобой, малыш. И мы навсегда останемся самыми близкими людьми. Просто это будет немного иначе. Так бывает. Но они никогда не будут говорить об этом вслух. По крайней мере, так кажется ему сейчас. И Питер будет рад за него. Правда. Честно-честно. Баки заслуживает. А то, что у него катятся градом слёзы, когда он доходит, наконец, до дома — первый раз за долгое время не до их с Баки дома, а до своего небольшого дома, который ему купила Мэй на восемнадцатилетие, и где всё уже покрыто пылью, — это просто... ну просто в глаз попало что-то. Он вытирает их, злясь на самого себя, но потом не выдерживает и просто ревёт в подушку. Просто устал. Слишком много напряжения за последние три дня. Он всегда знал, что Баки любит Стива. И его тоже. И они друг друга. Но кажется, что-то в их маленьком мирке меняется. Тони доходит до медблока вечером и обнаруживает картину маслом: сдержанно сияющего Роджерса, непрестанно находящего повод поправить Баки одеяло, или погладить по руке, или подать ему тарелку, или спросить, не нужно ли ему помочь, когда он встаёт, и вполне очнувшегося Барнса. Впрочем, надолго Железный Человек там не задерживается, — если эти двое, наконец, нашли общий язык, где-то там явно грустит один Паучок, и это Тони интересует гораздо больше. И наверное, это ужасно и эгоистично, но он ловит себя на мысли о том, что не может не радоваться, что Барнс не будет больше стоять между ними... по крайней мере, похоже, что он может на это надеяться. Но чем дальше он думает, тем больше понимает, что сейчас Питеру должно быть очень грустно (и можно его как следует утешить! — ликует какая-то часть внутри него), а если ему грустно, то его радость будет не очень уместна. Поэтому ликование ликованием, но Питеру он пишет: «Малыш, как ты? Увидимся сегодня?» «Мистер Старк, спасибо, что поддерживали меня эти два дня. Простите, я сегодня не в настроении, давайте в другой раз». Мммм... Ну что ж, Тони предвидел этот вариант ответа. По опыту общения с Паркером он уже знает, что тот на самом деле не такой уж и открытый котёнок, каким кажется, и проблемы этот парень предпочитает держать в себе и решать в одиночку. Но если он думает, что сейчас сможет так легко отделаться от Старка, то ошибается. — Солнышко, я был в больнице и могу предположить, почему ты не в настроении. Поэтому я сейчас возьму пару вкусных пицц и приеду к тебе. Просто хочу побыть рядом с тобой сейчас. Обещаю не лезть с разговорами. Но имей в виду, что пицца твоя любимая, с колбасками и оливками, от того пожилого месье... не помню, как зовут, но ты вечно с ним разговариваешь о погоде и Италии. А вторую с ананасами взял. Но на худой конец, ты можешь не открывать мне дверь, ок? Я не обижусь. Он едет в машине и сам немного в ужасе от себя: что он творит? Какого чёрта? Страдающие юнцы были всегда не в его стиле, он всегда предпочитал отойти на расстояние, пока люди не станут относиться ко всему с иронией и юмором, потому что к романтическим ммм... отношениям он всегда подходил именно так. Если это можно было назвать отношениями. Если он сейчас сблизится с Паучком, в момент, когда он нуждается в поддержке, — это будет однозначно шаг в сторону отношений. Но если он сейчас оставит его одного, он будет нечестен по отношению сам к себе — он ХОЧЕТ побыть с ним и не хочет оставлять его одного грустить (с каких пор его стали заботить такие вещи?!) и, кажется, перестал так уж бояться отношений. Он сам не понял, когда. Может быть в тот момент, когда почувствовал, что не может оставить Питера одного в трудной ситуации, несмотря на то, что его самого очень задевает ревность. Может быть, когда понял, что когда Питер шмыгает и говорит «Спасибо за поддержку, Тони», внутри него возникает какое-то очень тёплое чувство. Ему очень дорога возможность слышать это. Может быть это и называется близость? Ну... если Питеру так уж нужны отношения... может быть можно попробовать и отношения. Просто Тони хочет этого мальчика в единоличное пользование. Безо всяких там Зимних. Его любовники должны обожать только его одного, ладно? Он что, так много просит? И так вот убеждая сам себя в эгоистичности своей мотивации, Тони Старк доезжает до Паркера. Питер открывает ему дверь и сразу идёт обратно в постель, бурча себе под нос: «Вы обещали никаких разговоров», сворачиваясь на ней клубочком и утыкаясь в телефон. И оказывается это не так страшно: мозг говорит, что ему не нужно ничего с этим делать, поэтому он кидает вещи на какую-то тумбочку, раскрывает коробки с пиццами, от которых по комнате тут же начинает распространяться потрясающий аромат колбасок и расплавленного сыра, ставит их на постель рядом с Питером и ложится с другой стороны, взяв себе кусок и налив им обоим колы. Стаканы он, немного пошуршав, нашёл самостоятельно на кухне. Молчаливая стратегия приносит свои плоды. Питер вначале не может устоять перед пиццей. Поэтому он устраивается полулёжа и поедает эту вершину итальянской кулинарии вообще и мистера Ринальдино в частности. А потом поворачивается к Старку и так же молча обнимает его, уткнувшись носом куда-то в джемпер. Тони приобнимает его, осторожно поглаживая по голове. В какой-то момент он понимает, что Паучок заснул. И чувствует себя так странно, как будто ему удалось приручить какого-то очень осторожного зверька. Он садится за ноутбук, работает за ним пару часов и ещё через три часа решает остаться здесь спать. Ему немного необычно хозяйничать в этом доме... нет, иногда он оставался в домах своих любовниц, но он никогда не рассматривал их всерьёз, поэтому и не думал даже об этом, но сейчас всё несколько иначе. Вначале он идёт в душ, а потом думает, что надо раздеть Питера — спать всю ночь в одежде — идея так себе. Поэтому он осторожно снимает с него рубашку, и, дождавшись, когда тот начнёт слегка просыпаться, помогает снять ему джинсы и залезть под одеяло. — Вы остались здесь? — бормочет Паучок, но толком не просыпается. Просыпается он минут через пятнадцать, прижавшись к тёплому боку Тони и обняв его. Старк чувствует это по изменившемуся дыханию. Питер проводит рукой по его груди и животу, потом ещё раз, потом кладёт на него ногу так, что она касается члена, и не перестает гладить его тело, поднимается выше, проводя пальцами по губам. В темноте и тишине они чувствуют, как их дыхание становится более частым. Питер поднимает голову, и Тони тянется к нему, чтобы почувствовать более плотный контакт тел и чтобы прикоснуться губами к приоткрытым губам, позволить себе облизать верхнюю и проникнуть внутрь влажным языком. Тони сжимает его ягодицы, стягивает трусы, освобождая уже стоящий член, и ему кажется, что они как будто занимаются сексом впервые. Как будто Питер первый раз отвечает ему настолько честно, позволяя себе не только принимать желание Старка, но и активно проявлять свое - Тони сложно было бы объяснить в чем конкретно разница, но ему кажется, что он ее ощутимо чувствует. Он же первый тянется за смазкой, выдавливая её себе на пальцы, и начинает ласкать свое анальное отверстие. Тони кладёт поверх его руки свою, чтобы лучше чувствовать, как он проникает в себя, как добавляет второй палец, и он рад, что в окно пробивается свет, и он может видеть, как Питер прикусывает нижнюю губу и приоткрывает рот, когда начинает двигать рукой быстрее, и его дыхание сбивается. Мужчина начинает ласкать свой член и яички, слегка раздвинув ноги, чтобы было удобнее — наблюдать за мастурбирующим Паучком слишком возбуждающее и сладкое зрелище, чтобы он мог упустить это удовольствие. И какое-то время они ласкают сами себя, бесстыдно и возбуждённо глядя друг на друга. Тони не выдерживает первым. Он поворачивает Питера к себе спиной, сгибая его ногу, чтобы было удобнее, и натягивает презерватив, пока Паучок продолжает трахать себя пальчиками. Когда он, наконец, входит в него, его пробирает до дрожи. Он прижимает его к своей груди и позволяет себе двигаться медленно и тягуче, не вытаскивая член до конца и обхватив член Питера второй рукой. И кажется, что ощущение своей власти над удовольствием и оргазмом Паучка — это его новый наркотик. То, как именно он может сделать так, что этот малыш будет плавиться в его руках, дрожать почти всем телом и стонать умоляюще: «Мистер Старк». Чёрт. Ничего в этой жизни не заводило его больше. Возбуждение с головой накрывает Тони, и он размашисто трахает свою детку, придерживая за бёдра, а потом заставляет Питера перевернуться, чтобы видеть его взгляд и заломленные брови, когда Паучок почти скулит, широко раздвинув согнутые в коленях ноги, чтобы чувствовать его член своим животом, накрывая его всем телом, чтобы вжимать его в себя со всей силой, когда он кончает, чувствуя, что и его сладкий котик тоже на грани. «Никаких больше Зимних», — думает он, слегка потирая пальцами его розовые соски и заворожённо глядя на то, как Питер хватает воздух ртом, откинув голову и содрогаясь от оргазма. «Никогда. Ни за что». «Мы будем встречаться. Я предложу ему завтра же», — думает Тони, прижимая к себе жаркое тело Паучка. Он, как это часто бывает, довольно быстро отрубается после секса, чувствуя себя максимально умиротворённо.