Остров райского наслаждения и земля сложного выбора

Питер стоял на носу яхты в белых брюках, раскинув руки, и смеялся. Сзади его обнимал Тони в джинсовых шортах, прижимая Паучка к своему обнажённому телу, и что-то шаловливо рассказывал ему на ухо с самым довольным видом. Выглядело почти как косплей на «Титаник». — Никогда его таким не видел, — покачал головой Роджерс, глядя на него с другого конца судна. — Наташа, это вообще, нормально? — в его голосе слышалась улыбка. Романофф тоже улыбалась, с почти умилением глядя на своего старого друга. — Счастье-то? Смотря с какой точки зрения посмотреть. — Нет, не пойми меня неправильно, я рад за них. Просто так удивительно видеть Старка таким... открытым. Совсем другой. Гораздо мягче стал. И он же от Паучка практически не отлипает. — Не уверена, что его вообще кто-нибудь таким видел. Видишь ли, Стив, ты присутствуешь при редком природном явлении. Такие мужчины как Тони, практически никогда не открывают своё сердце. Власть, погружённость в любимое дело, бизнес, крупные деньги — всё это чаще всего довольно сильные противоядия от любви. И обычно их достаточно. Ты вот видел до этого Тони в серьёзных отношениях? Нет? Вот и я нет. Секс — да. Но не любовь. И всё же, если кто-то оказывается ключиком к сердцу — такие семьи самые крепкие. Старк может носить Питера на руках годами, выполняя все его прихоти, поверь мне на слово. Вопрос только в том, нужно ли будет Паучку обожание в таком количестве. Но в любом случае — он уже сорвал джекпот. И это была правда: они купались в море, танцевали вечерами на палубе, загорали на соседних шезлонгах — и Тони всегда протягивал руку, чтобы касаться Питера, всё больше и больше проникаясь ощущением, что рядом сокровище. Питер смотрел на него с затаённым недоверием первые месяц-полтора, каждый раз боясь, что вот сейчас-то мистеру Старку что-то не понравится, и он его бросит/перестанет ценить, но сколько можно быть постоянно настороже? Постепенно он начал привыкать, что Тони рядом с влюблёнными глазами — это нормально. Что постоянные цветы и заказанная из ресторанов еда в доме — это нормально. Что Тони готов выслушать любую мелочь и отнестись к ней со всем вниманием. Он перестроил свой график так, чтобы чаще бывать с Паучком, и Питер утопал в его нежности и внимании как в тёплом облаке из пуха. Он обожал обсуждать с Паркером все свои идеи, тренироваться с Паркером, наблюдать, как тот учится, и вообще постепенно превращался в домоседа, который любому культурному мероприятию или светской вечеринке предпочитает вечер с любимым человеком. А Питер... Питер почти не изменился. Он всё так же был сконцентрирован на учёбе и науке, также доброжелателен и дружелюбен с окружающими, и всё так же восторженно смотрел на Мистера Старка. Единственное отличие — в его глазах начала таять горчинка, которая всегда там была. Как будто какая-то сжатая внутри пружина расслабилась. И он смотрел на Тони и улыбался ему уже без той привычной затаённой тревожности. Он больше шутил и чувствовал себя более свободно. И это удивительно ему шло. Разумеется, этому предшествовало несколько ситуаций, которые последовательно привели к такому результату. Ну, например, когда у него было плохое настроение и дурацкое самочувствие, и Тони отказался из-за него лететь на концерт в Аргентину, хотя собирался на него предыдущие две недели и ждал его, Питер точно знал. Вместо этого он весь вечер слушал бурчание Паучка, который лежал у него на коленях, и гладил его по голове. Или когда Питер вскользь сказал, что ему было бы интересно посмотреть на лаборатории Илона Маска — и на следующей неделе у них уже была договорённость на приватный доступ и ужин с мистером Маском. Сам изобретатель не вызвал в личном общении у Питера особой симпатии, но его лаборатории — это было нечто. А ливень в Колорадо? Он даже ведь не писал об этом Тони. Тони просто знал, где он, и информации о грядущей буре было достаточно, чтобы он всё бросил и приехал в домик, где Паркер проводил время с тётушкой Мэй. И это был их каминг-аут, потому что объяснить Мэй его появление иначе было очень сложно. К счастью, его тётушка была человеком широких взглядов. На яхту Тони пригласил всех: и Сэма, и Романофф, и Пеппер, и Беннера, и Стива с Баки. Хотя Питер точно знал, что он до сих пор напрягается, когда они с Баки хотя бы разговаривают. Но он же не мог отказать Баки в дурацком споре, кто быстрее залезет на мачту? А потом они дурачились и боролись, кто кого первый сбросит в море. Ну конечно, в одних шортах, а в чём они ещё могли быть на яхте в такую погоду? И Паучок победил, между прочим! Он до сих пор этим гордился и долго ещё будет гордиться: Барнс никогда не поддавался, и победить его до этого у Питера ни разу не получалось. В общем, Питер точно знал, что Старку с Зимним очень непросто. Но ничем не мог ему в этом помочь, кроме того, чтобы приходить вечером в его каюту и целовать так, чтобы в его голове не оставалось совсем никаких мыслей, не то что неприятных переживаний. И нельзя не сказать, что у него это прекрасно получалось. Эта недельная поездка на яхте была задумана Старком как отдых перед новым семестром и отпуск для него в честь дня рождения Питера. И светящийся от новых эмоций Тони вместе с Питером как будто распространяли флёр романтики на всё пространство этого небольшого путешествия. Потому что ничем другим нельзя было объяснить, что именно здесь они первый раз увидели Вдову, флиртующую с Пеппер и соперничающую с Сэмом за её внимание. За внимание Наташи при этом боролся бравый капитан яхты, регулярно красующийся перед Романофф в своих самых выгодных ракурсах и играя мускулами, и... никто с ним не боролся. Беннер стеснялся Наташи и прятался от неё по разным углам яхты. Можно сказать, что Сэму не повезло: он явно не был таким умелым игроком на поле романтики и сексуальности, как Наташа. А кроме того, у Романофф было преимущество — две девушки всегда проще могут понять друг друга. Поэтому у них изначально было больше близости, что Наташа и использовала на полную катушку. Поэтому через четыре дня бедный Сэм с круглыми от неожиданности глазами наблюдал, как Наташа с явным удовольствием мажет управляющую Старк-Индастриз в бикини солнцезащитным кремом, и Пеппер смущается от того, как Романофф кормит её клубникой из своих рук, отдавая себе отчёт, что все, кто видят эту сцену, прекрасно всё понимают. — У тебя это серьёзно? — спросил её вечером Стив. — Совершенно без понятия. Но я слишком зла на Брюса. Мне срочно нужно выбить клин клином. Мужчины... это другое. С ними я всегда немножко соревнуюсь. А с этой солнечной малышкой я могу расслабиться. Она же действительно классная. И я очень уважаю её профессионализм. Мне с ней правда хорошо, — Романофф мечтательно улыбается. — Но насчёт серьёзно... вот если она бы не была против этого капитана, — Наташа плотоядно облизывает взглядом мускулистого и улыбающегося ей мужчину, в одних плавках выбирающегося из воды, улыбаясь ему в ответ. — Почти шучу. Посмотрим, как сложится, — заключает она, пожимая плечами. — Скажи лучше, как твои дела с Баки? — Если честно, то ужасно. Только в моменты какой-то близости я чувствую, как он открывается мне, что я нужен ему. В остальное время... как будто какая-то невидимая стена между нами. Иногда еле заметная. И вроде всё нормально. Но она есть там. Мы оба это знаем. — Дай ему время, Кэп. Дай ему время. Такие вещи быстро не рассасываются. Просто будь рядом. Паучку вон почти пять лет ждать пришлось. — Если пять, то я готов, Наташа. Просто иногда я думаю, вдруг так будет всегда? И тогда как-то совсем тоскливо. *** Барнс лежит на шезлонге в чёрных очках. Последнее время он всё чаще использует их, — он не хочет смотреть в глаза кому-либо. Это воспринимается слишком интимным. Он как будто уходит в депрессивную дыру, и даже Роджерсу не может объяснить, что с ним происходит. Он знает, что Стив думает, что всё дело в том, что он не может простить его. Но это только часть правды. Он действительно чувствует какую-то не то, что бы стену... какую-то тонкую пленку отчуждения между ними. Она как будто едва чувствуется, но делает всё на вкус пластиковым и как будто не настоящим. И он сам не понимает, в чём дело. То, что Стив так долго не мог принять то, что их связь нечто гораздо большее, чем дружба... ну, он же понимает, как для Кэпа важно быть на правильной стороне, он моралист, это часть Роджерса. Он всё понимает. Почему же так хреново? А ещё дело не только в Стиве. На него снова навалились сомнения и чувства, которые были с ним первое время в этом веке. Кто он вообще? Он много лет был Зимним Солдатом Гидры. Кто он сейчас? Что он делает в этом мире? Доживает свой век? Снова работает ещё одним солдатом? Когда-то от этих вопросов его отвлёк Паучок. И на год всё это не имело значения. Был Питер, которому он был нужен, и этого было достаточно. А сейчас... сейчас у Питера есть Тони. И Баки смотрит, как они оживлённо спорят возле бара и смеются, и их глаза светятся бесконечным любопытством и влечением друг к другу. Они умудряются флиртовать, обсуждая квантовую теорию поля... ботаники, — усмехается Барнс, потягивая безалкогольный коктейль. Он облизывает взглядом пресс и грудь Паучка, вспоминает, какие у него чувствительные соски, и сколько десятков раз он стягивал с него именно эти шорты прошлым летом, иногда сразу в прихожей, — и это очень крутые воспоминания, больно думать о том, что всё закончилось. Но хочет ли он вернуть Питера? Нет. Его младший бро заслуживает самого лучшего счастья. И он сейчас однозначно счастлив. В отличие от того периода, когда они были вместе. И в этом было много тепла, счастья, нежности, радости, смеха — и всегда, всегда в их отношениях пусть фоном, на заднем плане, но примешивались горечь и тоска — Питера по Тони, и его, Баки, по Роджерсу. Тони и Питер подходят друг другу, он всегда это знал. Они со Стивом... Да, они очень связаны. Но кто сказал, что эта связь должна быть счастливой? Он погружается в тоску всё больше и больше. Совершенно неудивительно, что это заметно только Роджерсу и Наташе. Для всех остальных, в особенности для Питера, он всё тот же. Потому что для Паучка он особенно старается поддерживать эту иллюзию, — Паркера это не должно касаться. А все остальные знают его, чего греха таить, довольно поверхностно. Поэтому ему не составляет труда поддерживать эту личину. Стив его знает куда лучше других, и они общаются куда ближе. А Наташа просто лучшая шпионка на свете. И состояние людей она чувствует так, как будто у неё для этого есть отдельный орган. И так Барнс проводит целую неделю на белой яхте и в голубом море, с его друзьями, и прекрасной музыкой и коктейлями, и чувствует себя совершенно замороженно. Это его стандартная реакция на сложные ситуации: было бы странно, если бы было иначе, с учётом того, сколько лет он провёл в таком состоянии. Нет, периодически он отвлекается, когда дурачится с Питером, например. Или когда увлекается разговором с Сэмом. Или когда вечером... вот против этого он ничего не может поделать. Когда Стив смотрит в его глаза, ещё даже не обнимая, но стоя рядом так, что он чувствует его родной запах, и то, как он дышит. Когда он целует его бережно, так как умеет только Капитан Америка, и Баки закрывает глаза, и уже знает, что он сдастся, как всегда сдаётся этому чувству, поднимая руки, чтобы обнять, чтобы прильнуть, чтобы потянуться навстречу. И тогда его затапливает этим ощущением единства и слияния. Как будто они двое единый организм. Стив стягивает с него футболку, и они соприкасаются уже обнажёнными телами. Он обожает чувствовать, с какой силой Роджерс обнимает его. Рядом с Паучком он чувствовал себя немножко старшим. Тем, кто хочет заботиться, тем, кто всегда поддержит. Ему всегда было комфортно в этой роли и даже не приходило в голову, как жадно он будет впитывать ощущение, что Стив готов подхватить его в любой момент. Роджерс — тот, кто наводит порядок, тот кто готовит офигенные панкейки и курицу, тот, кто готов терпеть его в совершенно потерянном виде. Стив, который спас его из плена, когда начальство планировало их бросить. Стив, который спас его из Гидры, когда никто в него не верил. Стив, который преодолевал себя несколько лет, чтобы решиться быть вместе с ним, ради него. Стив, который остаётся рядом, когда он падает в чёрную пропасть внутри себя. Когда они занимаются сексом, он растворяется в нём, в ощущении его силы и нежности одновременно. В их истории, в их бесконечной связи, в тех моментах, которые их связывают — от сороковых до истории с Гидрой. И после секса он чувствует себя мягким, словно плюшевый мишка, и засыпает совершенно расслабленным. Но на следующее утро, выходя на палубу под безжалостное солнце, он снова сталкивается с ощущением бессмысленности своей жизни и непонимания, кто он, и что делает на этом корабле. И что будет с ними двумя дальше, как с парой? У Роджерса есть его работа с Сэмом и какие-то публичные контракты, как у Капитана Америки, а у него есть его работа, где не требуется думать, — сейчас это оставляет какой-то неприятный осадок. Кто он? Что он хочет делать в этой жизни сейчас, когда он перестал быть солдатом Гидры? Чего он хочет в мирной жизни? У него нет ответов. И он как никогда чувствует отчуждённость по отношению к Роджерсу, который хочет принести ему коктейль, или спрашивает, не пойдет ли он купаться. Как будто он один в своей внутренней пустоте. Стив не виноват в этом. Но он ничего не может поделать с этим чувством. Так и получается, что когда они сходят с яхты в конце недели, — и все улыбаются, смеются, говорят, что было очень классно, и обещают друг другу повторить в следующем году, Баки доезжает с Роджерсом до их дома и не заходит в него. — Прости. Я... Мне нужно побыть одному. Мне нужно понять, кто я сам по себе, без тебя и без Питера. Всё в порядке. Нет, не надо, я сам. Мне просто нужно немного времени. Ему действительно жаль, особенно когда он видит глаза Стива — те же, что и последние две недели — в них отражаются его тоска и смирение. Он не сомневается, что Роджерс терпел бы его уныние бесконечно, но это отдельно оставляет осадок — это не то, что он хотел видеть в их отношениях. Это не то, что бы он хотел принести ему. И когда он идёт домой со спортивной сумкой на плече — после недели на корабле прогуляться по августовскому городу самое то, твёрдая почва под ногами, на которую можно смело опираться, доставляет удовольствие, — он чувствует какое-то облегчение. Пусть он пока не понимает, что делать, и в нём много горечи, но быть одному сейчас — лучшее из возможного. Он давно не был один. Дом встречает его прохладой и запахом жилья, в котором несколько недель никого не было. Пусть это не уютный дом Стива, на кровати по-прежнему скомканный плед, на комоде навалена куча всяких мелочей, которые скопились там за долгое время, когда этот комод никто не разбирал, но ему нравится. Здесь он действительно дома. Баки закрывает дверь, поворачивается, слышит какой-то звук, и прежде чем он успевает среагировать, из ванной выходит Паучок, который, судя по всему, мыл руки. — Питер? — пока он даже не понимает, но почему-то сердце сжимается от предчувствия каких-то изменений. Его не должно было здесь быть. — Что ты тут делаешь? — Баки? — кажется, Паучок тоже не ожидал его здесь увидеть. — Что-то случилось? — взгляд Паркера падает на сумку, и в глазах мелькает целый спектр эмоций. — Всё в порядке, — Барнс кидает сумку на пол, не испытывая никакого желания что-то объяснять, тем более сформулировать это нормально у него всё равно не получится. — Неважно. А вот смотреть в глаза Питеру наедине ему, кажется, явно противопоказано. Это первое, о чём он думает, задерживая взгляд на нём буквально на секунду. Потому что в глазах Паучка он видит какую-то затаённую боль, — ему всегда было легко читать его. А еще их контакт наедине как будто будит всё то, что между ними было. И всё, что между ними есть. За ощущением его боли идет ощущение близости, понимания, узнавания, желание обнять, желание прижаться, которое он читает в глазах Питера, какой-то надрыв и запрет — всё, что они удачно прятали даже от самих себя, пока были в компании кого-то ещё. — Ты... заехал что-то взять? — Баки спрашивает, уже зная, что дело не в этом. — Нет. — Что-то случилось? — Нет. Они молча смотрят друг на друга, и с каждой секундой становится всё сложнее разорвать взгляд, и Баки всё сложнее помнить, что надо выяснить, что вообще происходит, и нужно делать вид, что ему не больно, и что у него всё в порядке. — Я решил взять паузу с Тони. Зимний боится спрашивать. Он не хочет знать. Он не хочет думать, что это может означать. Потому что он не хочет надеяться, — он не должен надеяться на что-то, потому что на самом деле Питер любит Старка. Он не должен вставать между ними. Внутри себя он не хочет признаваться даже самому себе, что он хочет надеяться. Что где-то в глубине души он уже надеется. Иначе почему бы так билось сердце. Питер не знает, как объяснить ему. Потому что он не знает даже, как объяснить это себе. Почему после чудесной недели на яхте, где всё было хорошо, он вдруг подумал, что ему надо разобраться в себе. Просто почувствовал, что больше не может. Что ему сложно выдерживать сияющие, влюблённые глаза мистера Старка. Это началось и нарастало постепенно, просто в какой-то момент он вдруг понял, что он, конечно, любит мистера Старка... потому что он любит его много лет. Но сейчас, скорее, просто как близкого человека. Или как кого-то, кого он безмерно уважает, и с кем ему интересно общаться. Нет, у них даже был хороший секс. И всё же сейчас он не может ответить ему взглядом с той же страстью. Да, им как будто хорошо вместе, но без Баки всё это как будто потеряло смысл. Незаметно для него стало как будто фантиком. Блестящей обёрткой с пустотой внутри. И он чувствует себя от этого ужасно. Потому что это несправедливо. Он так хотел этого. А когда это случилось, стало как будто бессмысленным. И это несправедливо по отношению к Тони. За него ему сейчас не менее больно. Он весь сжимается, думая о том, что в какой-то момент Железный Человек поймёт. Счастливый, открытый, мягкий — он видит, как тот изменился. Он чувствует, как он его любит. Поэтому ему так сложно сейчас смотреть в сияющие глаза Тони. Поэтому единственное место, куда он хотел поехать после их недели на яхте — это пустая квартира Баки. Он планировал валяться на их матрасе и реветь в подушку. Он надеялся, что постель всё ещё пахнет Зимним, и что он просто будет вспоминать дни, когда всё было просто и хорошо. Даже с его безнадёжной влюблённостью в Железного Человека. Побыть одному. Он не думал, что может встретить здесь Баки. И он не предполагал, что увидеть его наедине, как будто они снова вместе, будет настолько болезненным напоминанием. Что воспоминание о том, как ему было рядом с Баки, окажется просто обжигающей вспышкой боли и узнавания — вот, вот о чём он хотел плакать. Вот чего ему не может заменить даже появившееся бесконечное обожание мистера Старка. Питер думает, что наэлектризовавшиеся эмоции между ними скоро можно будет увидеть, настолько сгущается воздух в комнате. Баки думает, что он хочет застыть и не двигаться — любое движение сейчас будет в сторону Питера, он просто взорвётся, он не знает, как сделать вид, что ничего не происходит, о чём говорить сейчас. Любой вопрос, любые слова будут фальшью. Он ужасно соскучился по ним двоим и хочет его обнять, но не хочет никак на него влиять, он сейчас всё испортит, не надо ничего, всё должно остаться как есть, Паучок должен быть счастлив со своим Железным Человеком, а он, Баки, найдёт какой-то выход, что делать со своей жизнью. Или нет. Неважно. Важно, чтобы Питер был счастлив. И он не имеет права ему мешать. Не имеет права показывать ему, насколько ему плохо. Не имеет права сгрузить это на Паучка. Время отсчитывает свой спокойный ход. Секунды превращаются в минуты. Кажется, пространство между ними прямо за секунды покрывается паутиной из воспоминаний, близости и желаний, окутывая и притягивая их друг к другу. Оно заполняется всё сильнее и сильнее, как бы они не хотели оставить его пустым, просто комнатой, просто встречей, ведь ни один из них не хочет мешать счастью другого, но полотно их связи ткётся между ними само. Вот он видит родинку на шее Баки и вспоминает, как первый раз прошёлся по ней языком. Вот этот родной жест, когда Питер нервно облизывает обкусанные губы. Он помнит вкус его бальзама для губ. Вот вечный покерфейс Баки, с которым он смотрит на него... но Питер знает, что сейчас Зимний далеко не спокоен: его выдаёт взгляд. Вот надломленные брови Паучка, — сколько раз Барнс расправлял их пальцем. Вот это ощущение, что они с полуслова и взгляда читают друг друга, как раскрытые книги. Вот это чувство близости, как будто они за год проросли друг в друга так, что не распутать. Питер делает первый шаг.