На поводке

      Наши попутчики с недоумённым любопытством смотрели на то, как вода стекает с моих волос и одежды. Зато мне удалось привести себя в чувство, да отстирать кровь с футболки от учиховских ногтей.              С видом: «все так и задумано» иду к нашей полке и пытаюсь найти в рюкзаке полотенце. Точно же брал, ну. Пришлось вытрясти все пожитки, прежде чем эта махровая стерва попалась мне в руки. Зато, еще отыскались две пачки дошика – легендарный лут упавший с босса. Не стал запихивать обратно. Пусть тут полежат. Накинул полотенце на голову, я палаточный городок.              На столике вполовину убавилось водки, зато прибавилось пол палки салями да ароматный кубик бородинского. У людей культурная программа.                     Я в приливе послеебельной нежности застелил обе наши полки. У титанового чайника заварил вермишель и купленный у проводницы стакан чая в красивом чеканном подстаканнике. Один пакетик на двоих – я ж не миллионер, а многоразовое использование способно роту напоить.              Красноглазый с дружками презрительно посмеивались: мол либо нянька, либо пидор, я вяло огрызался – мне слишком хорошо. И я хочу, чтоб Учихе было хорошо, что у него по жизни не часто случается.                     Является Саске. Прокуренный пуще прежнего. В отличии от меня, он каким-то образом выглядит аккуратно. Смотрит на меня внимательно:        - Дочь моя, Будур, почему ты без паранджи? – тянет ехидно и надергивает мне полотенце с волос на лицо.              Смеёмся вместе – я в голос, он одними лишь глазами.                            Как же мне его мало. Дрочка в туалете – что голая кость голодной собаке: только желудок поверил, что ему что-то перепадет, сок выделил, раздразнился, а насыщения никакого. Только еще больше жрать хочется. Ну, в смысле, трахать.              Зато, поедая дошик, пытаясь уместиться вдвоем за маленьким столиком, можно легально прижаться к нему поплотней, соприкасаясь рыжей штаниной с его голым коленом. Саске опять придавлен мной к стене вагона, ну нравится ему возле окошка сидеть, а мне нравится его зажимать.              Есть что-то невероятно романтичное в том, чтобы жрать горячую лапшу в химозной приправе, под мерное перестукивание по рельсам да звяканья граненного стекла стакана о мельхиоровый подстаканник. Ветер поднимает замызганные шторки. Солнце, уже рыжеватое, падает лучами на потрескавшийся столик. А я вообще-то сегодня только завтракал, а о Саске и этого не гарантирую, так что голодные мы, как стая шакалов.              Как-то въедливо-внимательно на нас поглядывает альбинос. Видать, я безбожно палюсь своими мягкими взглядами на Саске. Но до конца красноглазый не срастил ещё. Надо думать, не вяжется у него служивший борзый пацан в бинтах и спортивках с пидорской темкой.              Доели и расползаемся по разным углам полки, чтоб не дразнить наших камуфляжных гусей. Ну как расползаемся – я отползаю, Учиха уже и так со светильником башкой сросся: часть команды – часть корабля.                     Вечереет, воздух задувает из окна приятным холодком.              Саске отодвигает шторку со своей стороны, закатные лучи охуительно ложатся на его лицо. Он уже два раза ходил заливать кипятком чай – и сидит, богемно попивает, щуриться в несущийся пейзаж. Я ковыряюсь в телефоне. Делать мне там нечего, просто пытаюсь поймать момент и беспалевно его сфоткать. Зря рискую, конечно, но хули нам бакалаврам. Что мне, зубов никогда не выбивали?                     

***

                    Вечер отмигал красным круглым солнцем, мелькающим между деревьев, и переплавился в звенящую сверчками ясную ночь.              У меня включилось какое-то заторможено-сонное, но приятное состояние. Когда вырубился верхний свет, стало совсем уютно. За окном проезжают фонари, а луна следует за нами. Прогремел встречный поезд, из каждого окна обливая светом нашу мрачную обитель. Я пытался сосчитать вагоны. Вышло шестнадцать. Наверняка сбился.              На соседней полке начались пьяные ночные разговоры громким шёпотом. Каждый блок матов заканчивался душевным «понимаешь, брат». В какой-то момент говорящие парни развернулись к нам, и красноглазый заверил, что меня уважает, что могу обращаться за помощью если окажусь в его городе, и едва не слезно каялся, что принял нас за пидоров, так-то мы с Саске вообще ровные пацаны. Он сжимал мою ладонь в горячем пьяном рукопожатии, а я искренне улыбался, радуясь, что ночью можно тёмную не ждать.              Полный парень давно уполз в соседнее купе дрыхнуть – его душераздирающий храп можно было расценивать, как психологическое насилие.              В поезде, в этом плане, закон джунглей – кто первый уснул, тому и выспаться, а кто не успел, тому слушать, как спит первый. Ну, или как Саске затыкай уши затёртым до мозолей плейлистом.                            На ночной недолгой остановке выбрались из поезда – постоять на рельсах, подышать – я пряным, нагретым за день, степным воздухом, Учиха – никотином. Мы половину суток всего в пути, а я уже отвык от твердой почвы. Завтра рано будем уже на месте. Звезды и луна обжигали глаза – хоть щурся. Стояли, молчали. Смотрели наверх куда-то. Небо на востоке светлее чем на западе.                     Когда вернулись в вагон, Саске совершенно бессовестно вытолкал меня с полки ногами.        – Я спать хочу, вали отсюда.        – Ну так и лезь наверх, там свободно, а я хочу ещё посидеть, в окошко позырить. – Посидеть у меня уже не получалось, Учиха ж длинный, легко экспансировал всю спальную территорию.        – Даже не рассчитывай, что я буду сверху. – И пошленько так нанизал меня взглядом. Вот же чертяка.              Я поднял руки в сдающемся жесте и покорно подтянулся на второй этаж. Вертит мной, как хуем.                     

***

                    Вставать пришлось еще до рассвета. Пять минут на сборы и ещё десять сонно позалипать на тающий утренний туман в окошке тамбура. Саске нетерпеливо крутил полупустую пачку сигарет, ожидая остановки. Он как-то много стал курить, пока я был у бабули. Поезд замедлялся. Натужно заскрипел. Остановился.              Приехали.                     На улице было прям свежо. Я ёжился от холода, Саске чиркал зажигалкой, прикрывая ее ладонью. На станции бодрая женщина – в ширину больше чем в высоту, в цветочном пёстром сарафане – торговала ароматной выпечкой в большой клетчатой сумке на тележке. Рядом с ней худосочный жилистый мужик с загаром по контуру одежды барыжил сушенной рыбкой местного вылова. Рассудив, что пищевой туризм – лучший туризм, я скупился у обоих, заодно вызнал, что автобус до моря будет часа через два, идти пешком примерно столько же, и что я видный жених и от невест, поди, отбоя нет. Ещё повезло стрельнуть номерок некой бабы Шимы, которая сдает комнату «в очень добром куточке, до моря два шага совсем».                     Автобуса решили не ждать, а пройтись в сторону приморского поселка и по возможности поймать попутку автостопом. Места тут красивые. Лиманы, заросшие камышом да кувшинками. Между ними шмыгали графичные лысочки, и дергано греблись цапли. Пахло одновременно и болотом, и морем.                     Воздух уже потеплел. Закинув рюкзаки на плечи мы шли вдоль трассы. Саске вгрызался в ещё горячую тёмно-румяную булку с маком. Я пытался чистить сушеную таранку на ходу. Получалось скверно. Щурился на солнце, плевался чешуёй, облизывал чешущиеся от соли губы, закусывал пирожком с картошечкой, и, клянусь, это был самый вкусный завтрак в моей жизни.                     Пейзаж разнообразился низенькими, но буйными посадками.        – Вы с этим деревом похожи. – Саске указал на странное растение, оно выделялось среди зелени белыми листьями, производя довольно сказочное впечатление. Я подохренел, от такого изысканного комплимента… – Это лох серебристый. – Хрюкнул гребанный Учиха.              Я прыснул со смеху, а потом и вовсе заржал, как пьяный, сгибаясь пополам.        – А пидора золотистого тут не растёт?                            Так нас ни одна скотина и не подобрала. Голосуй – не голосуй, никому не жалко двух парней-студентов.              Редкие домики с большими огородами сменялись частыми домами с маленькими огородиками.              Пришли в населённый пункт уставшие как псяки. Мокрые от пота – смердели примерно так же. Дорожная пыль забилась в нос и в кроссовки.              Ещё на полпути я созвонился с той самой бабкой Шимой и теперь примерно представлял, куда нам идти дальше.              Представление моё оказалось настолько примерным, что блукали мы узкими виляющими улочками ещё около часа. Вылакали весь запас воды и тут же испарили её по̒том. В конце концов наших библейских скитаний был отыскан нужный адрес. Белённая хатка, прилепленная к двум таким же. Деревянные резные ставенки. Шиферная крыша, которая, в свое время, заменила соломенную. Дверь была открыта нараспашку и подпёртая кирпичом, на раме колыхалась тюль – аутентичное антимоскитное средство. Чуть левей от входа рос ухоженный садик: пара кустов крыжовника; виноград плетущийся по металлической сетке, создающей живой навес над порогом; персик, алыча и огромная, как старый энт, шелковица – все с тщательно побеленными стволами. С дощатой скамейки на нас, как Клеопатра на плебеев, взирала худая как тряпка и сплошь лишайная кошка цвета помойки.              Баба Шима выявилась милейшим доисторическим существом, с накрученными седыми кудрями, отливающими в фиолетовый, полным навязчивого гостеприимства и черезмерного любопытства. За сорок минут знакомства, она рассказала о своей молодости и покойном муже, какая полка холодильника полагается нам, что посуду можно брать любую, главное только вымыть потом, и расспросила из какого мы города, где учимся, как о ней узнали, а на личном фронте что.              Дом был скромненький, но чистый. Женщина показала все, что нам потенциально полагается: крохотная кухонька без сомнительных запахов, уличный душ со сложной системой набора воды. В сдаваемой комнате стояли три разномастные кровати у стен. Шляться по этой жаре, чтобы посмотреть, что ещё тут сдают, не было никакого желания. Да и за те копейки, что она просила, грех было придираться.                     Так только дверь в комнату закрылась с обратной стороны, мы упали по кроватям. Я лежал и смотрел на Саске. На то как пот движется по ключице. На вороные пряди, прилипшие ко лбу. Саске охуенно эстетично растекся по орнаментному покрывалу и лениво осматривал комнату.              Между кроватями было метра полтора пространства. Надо собраться с силами и составить их вместе. Три кровати! Это ж можно Куликовское поле собрать. Но когда я всё же приступил к осуществлению – все три оказались разной высоты. Блядство. Ну, единого лежбища не вышло, но расстояние все равно сократить надо. Придвинул к Учихе ту, что по высоте отличалась меньше. Ну и подумаешь, ступенька между нами – что нам эти пять сантиметров высоты – мы этой зимой и через балкон в общагу лазили, когда охранник отказался запускать нас в три ночи. Бухие, замерзшие, с поцарапанными руками о ржавые прутья, лизались на балконе чужого этажа. А потом под горячим душем не менее горячо трахались. Хорошая была зима. Лучшая в моей жизни.                     Когда я забрался рядом, Саске глаза демонстративно закатил.        – Не приближайся ко мне, ты грязный и воняешь.              Ох, как это меня сейчас не остановит. Я только улыбаюсь, нехорошо так, по-дурному и крадусь на четвереньках. Мало того, что потный и смердящий, так еще и выгляжу как поехавший.              Саске подбирается, напрягается. В чёрных глазах разгорается азарт. Вечная, первобытная игра в охотника и добычу – всегда заканчивается кровью. Очень может статься, что моей.              Нападаю с игривым рычаньем. Хватаю руки, пытаюсь заламать. В ответ получаю пяткой в колено и лбом в челюсть.              Какой же он буйный.              Выкручивается из захвата. Себе же больней делает. Выворачивается, как гадюка, и жалит так же. Одёргиваю укушенную руку. Он смотрит в глаза с восторгом. С мрачным довольством. Интересно, что же он такое видит. Наконец мне удается схватить оба его запястья и зафиксировать над зубастой башкой. Всем весом придавливаю его живот, зажав в тиски коленей бледные, ходящие ходуном рёбра, с задравшейся футболкой до самой груди.        – Попался! – голос хриплый, что у туберкулезника последней стадии. Пытаюсь откашляться, восстановить дыхание.              Очень жарко. Мы мокрые. Одежда липнет к телу.               Учиха еще пытается извернуться, но я уже не отпущу.              Нагибаюсь к такому красивому лицу. Нет, я не самоубийца, целовать эту скалящуюся пасть я не буду. Опускаюсь к шее, дышу на неё открытым ртом. Касаюсь языком яремной ямки, где собралась капля пота…              Раздается стук о дерево, и следом, сразу, скрип двери. Мы отлетели друг от друга как от взрывной волны. Саске моментально оказался возле стены, а я чуть со своей кровати не свалился.              В проёме возникает бубнящая баба Шима.              Учиха бросает в меня уничтожительный взгляд. А я отвечаю виноватым-извиняющимся. Сам понимаю, какой еблан. Не запер дверь.              Пытаемся синхронно сделать вид, что гномы так спешиваются, и вникнуть в речь хозяйки дома.        – Я вам одеяла принесла. О! А вы перестановку сделали? – Баба Шима окинула взглядом составленные кровати и ошарашенных нас. – Наверное, в центре комнаты место освободили чтобы зарядку делать? Это правильно. Я тоже каждое утро делаю. По три раза кувырок в каждую сторону! И обязательно березку… Так я показать могу!                            Это был один из редких случаев, когда Саске в голос, хоть и негромко, засмеялся. Он всё ещё улыбаясь соскользнул с кровати, выудил комок ткани из рюкзака и с благопристойным видом сбежал от меня в душ.