Хорошо?
— Зачем ты пьешь опять? — в голосе слышится насмешливое равнодушие. Слышится. Слышится. Глебу слышится лишь.
— Чтобы такие, как ты голову не ебали, — шепчет также озлобленно.— Мне стыдно за тебя. Всем стыдно за тебя Глеб. Даже этой шлюхе.
— Она моя девушка! — отчаянно убеждает себя. Получает удар в затылок. Съёживается от резкой боли. Из-за бухла всё. Лишь фантом, всё хорошо, но всё равно криком давиться, — пусти! Оставь меня в покое, блять! — Что за шум?! Глеб? Молча вскакивает, почти выбивает из женских рук банку, заливается до краёв ледяным. Вжимается в девушку, носом шморгает, обнимает. Не один, хоть легче от этого. Не один, и от этого с ума только легче. Мало выпито, слишком мало. — Глеб?— Не произноси моё имя, ты не имеешь права, ты лишь блядь, ты недостойна тянуть его также.
— Ложись, иди сюда. Давай. Слушается. Перед ним теперь её задница в тонкой стринговой нити. Глеб доволен собой. Глеб доволен.— Нравится? Или у него лучше?
— Ты ахуенная, — игнорирует. Слушает тихий смех. Женский, нежный. Свой, грубый. Берёт с комода телефон, щёлкает.— Девки новые, привычки старые, да Викторов? Для неё тоже папку отдельную заведёшь? Публичную, не как с Симой, да? Гордо будешь друзьям показывать? Отродье.
Глеб дрожащими, Глеб неконтролируемыми руками ведёт по ней. Глеб с ритма сбивается, Глеб матерится вслух, Глеб теряет связь с реальностью. Зато голос стихает. Точнее, чужие стоны едва ли его заглушают:— Ты серьёзно ему изменишь?
— Да!— Так легче будет тебе,
да, жалкий мудак?
— Прекрати! П-прекрати, хватит! — закрывается. Ладонями закрывает лицо. Слезы просачиваются сквозь пальцы. — Глеб? Ты хочешь остановиться? — Что? Нет! — но ведь и правда остановился сам. Потому что не может даже на ногах устоять. От опьянения. От страха. Оцепенел. — Давай сменим позу… Вспышка и смех вновь. Глеб снизу, Глеб жмёт простыни, Глеб не в силах поднять взгляд, открыть глаза. Глеб ничего не чувствует, Глеб не понимает почему. Страшно, банально страшно. Единственное в чем он был уверен. Глеб не в силах челюсти сомкнуть, Глеб не в силах ничему сопротивляться.— Залить тебе в горло водку чтобы ты обблевал ковролин этого дорогущего номера? — голос будто бы задумчивый. Глеб ощущает глаза на себе, а на месте собственных уже дыры чёрные. Глеб молится Господу, чтобы помогло, чтобы закончилось. Глеб отчаянно бьёт головой по сторонам, но не помогает. — Хотя стой, тебе же так больше нравится, да?
На шею давит что-то, Глеб открывает глаза, оглядываясь испуганно. Это не Аня, это не Аня, это не… Дышать почти не получается. Шею сдавливают, перекрывают доступ. На груди тяжесть. Паралич? Нет, он же не спит. Видимо просто с ума сошёл. Отпускает лишь когда пелена глаза накатывают. Аня пугается таких громких и резких вдохов.— Помнишь, как обильно кончал, как только Серафим отпускал сонную артерию? — голос внутри почему-то, из вне ухо плавит. — Даже когда сознание терял, вновь на него лез и умолял:
ещё, ещё, ещё.
— Ещё, ещё… — уже сам вторил шёпоту. Безумно и отчаянно. И вновь воздух пропал, но сознания больше, протрезвел от страха.— Хахаха! Ты ведь мразь, недостойная даже воздуха сраного! Хотя он тебе не нужен же, тебе ничего кроме алкоголя не нужно, ты ведь алкаш! Алкоголик!
Не выдерживает. Просит Аню остановиться, да и она сама не может смотреть спокойно, за судорожными движениями. Почти в агонии, почти за жизнь. — Эй! — Глеб непонимающе смотрит на возмущённую девушку. Не толкал же, вроде бы, почему тогда лежит так? Не хочет знать, думает не об этом, просто кидает извинения и выталкивает тело из душной спальни. Водка на верхней полке приветливо улыбается. Точнее отражение в ней, позади, демонически лыбится. Глеб закрывает глаза, боится обернутся. Заливает в себя до тех пор пока силы есть бутылку держать. Но когда нет, продолжает пить. Не успевает понять как:— Давай, пей, пей давись, так же проще, чем ответить, как у тебя дела.
Обливается, захлёбывается. На столе какая-то стряпня, видеть её не хочет. На столе себя видеть хочет, чтобы как всегда взяли грубо и грязно, по одному взгляду, по нецензуру поняли.— Я же говорил, с ним лучше, Глеб. А ты упрямился, — горячее дыхание сзади мурашки вызывает. Ведёт языком по шее. Глеб тянет руки за спину, ухватиться пытается, прижать к себе. Соединиться. Как всегда получалось с Серафимом. Но не сейчас. Сзади ведь пустота. Сам смеётся над собой.
— Я не сошёл с ума, всё в порядке, в порядке. Ведь так?— Ты это у себя спрашиваешь?
Я, ведь — ты, Викторов.
Улыбается, кивая самому себе. Возвращается обратно. Застывает перед картиной в усмешке. Вновь телефон ухватывает. Глеб только позади хлопает:— Давай, вперёд! Выложи фотографию, как ебёшь её! Ты же для этого пошёл на это.
А он посмотрит ведь, ты ему больно сделаешь Глеб. А зачем, а почему? А потому что ты бесчувственный подонок!
Обессиленно падает на кровать рядом. Девушку от телефона отвлекают всхлипы. Сразу же бросается к несчастному: — Т-ты плачешь?! Глеб! Что случилось? Ты слышишь меня, Глеб, вставай! — поднять не удавалось, будто-бы что-то насильно придавливало, забирало возможность на сопротивление.— Вы знакомы всего пару дней, а ты уже показываешь, какой жалкий и сопливый урод, когда пьян, браво!
— Да, я плачу, блять, — смотрит, наконец-то голову подняв. Черты размыты, как не пялься, — блять, поцелуй меня, пожалуйста.— Искуственные и приторные на вкус, лучше чем тонкие и любящие? Серьёзно?
Не ответит. Потому что не чувствует чьи. Потому что язык онемел от активного сопротивления. Аня не так целуется, Глеб это помнил. После за слюной и красная нить тянется. — Это кровь? — Аня вскакивает перепуганно. Глеб щупает свои губы, чисты, у Ани такие же. — Прости! Я не знаю как это… Глеб отмахивается. Не её вина. Она не кусала. Глеб кусал по привычке. Облизывает руку. Кровь пачкает фаланги. Знакомая улыбка ползёт на лицо.— Нравится, да? Конечно нравится. Ваши со вкусом крови всегда. Любви, как синонима. На шее, на плечах, на губах. От ссадин, от укусов, от поцелуев. Потому что ты любишь его, потому что желаешь кровью и плотью, убедиться, что твой. А сам изменяешь при первом же случае. Но ничего, сейчас, — медлит загадочно, — вот сейчас, позвонит в раз десятый, и возьмёшь трубку. Потому что мне за тебя ещё краснеть двадцать шестого… Ты главное возьми трубку и объясни всё. Хорошо?
— Хорошо, — слышит мелодию громкую. Но подняться не в силах. Тишина обволакивает, даря невесомое облегчение. Долгожданное спокойствие. Почему-то безумно спать хочется, а мелодия уже как колыбельная воспринимается. Он ответит. Обязательно. Он обещал.
