he's getting on my nerves

Слушай, поганое сердце, Сердце собачье мое. Я на тебя, как на вора, Спрятал в руках лезвие. Рано ли, поздно всажу я В ребра холодную сталь. Нет, не могу я стремиться В вечную сгнившую даль. Пусть поглупее болтают, Что их загрызла мета; Если и есть что на свете — Это одна пустота. Сергей Есенин.

***

      Всего два дня спустя произошло сразу несколько вещей. Во-первых, молоко в магазинах подорожало на целых два рубля. К счастью Юсупова, молоко он не пьёт. К несчастью для Алины, её молочные процедуры в ванной на время отменяются. Во-вторых, поиски Караморы или хотя бы Феликса так и не увенчались успехом.       Мир Дашкова вмиг рухнул. Примерно так же, как и любимая фоторамка Руневского на новый год. Только рамку можно было восстановить, чем в течение синей недели и занимался Граф, когда в голове была каша из алкоголя. А вот мир восстановить можно было, лишь вернув его друга. Коллегу. Любовника, в конце концов.       Хижина давно была пустой. Такой же мрачной, скользкой и пугающей, как и в первый раз, только с молчаливо лежащими мертвецами на втором этаже, вместо вечно болтающего Феликса. Впрочем, ожидаемо, изменения Дашкову не понравились. Ради Феликса, он пересилил свой страх и чуть ли не бегом поднялся на второй этаж, пока бедный Александр, скрипя коленями примерно одинаково с злоебучими полами, неспешно шёл за ним.       Руневские могли бы и вовсе не ехать с Дашковым – три раза сдалось им это. Однако, поняв, что их теперь никто не будет будить в четыре часа утра прекрасным звонком о том, что кое-кто проснулся в неизвестном месте, и его теперь надо будет везти до дома, потому что Граф сразу отказался вставать с постели и послал его на три буквы, – как оказалось, послать на три буквы можно было не только на известный орган, но и на курортный город в России, – итог один и тот же. А такими темпами с Графом можно было изучать географию. Навигатор херов. Но после, когда оба из Руневских почти собрались выходить к машине с единственным желанием – смачно дать рыжему по физиономии, – он звонит и радостно сообщает о том, что Дашков его уже забрал. Прекрасные полчаса громких матов на спящий квартал были обеспечены.       Спустя час, они убедились, что, кроме крыс, здесь никого не было и, по всей видимости, уже быть не могло. Неопределённость пугала Графа больше, чем сколопендры, жутко висящие на потолке, и явно ожидавшие жертву поменьше или, хотя бы, послабее. Мыши уже надоели, наверное. Сердце до жгучей боли сжималось в груди лишь от мысли, что кто-то мог навредить прекрасному угловатому лицу, на котором удачно расположились ели заметные веснушки. Те имели удивительное свойство распускаться весной, точно как цветы. А Дашков, как садовник, ей-богу, хотел собирать каждый распустившейся цветок своими губами. Другое дело, когда он сам вредил ему. Но это, очевидно, уже совершенно другая песня.        Разумеется, Дашков знатно присел на очко, поработав извилинами мозга и поняв, что Феликса он мог больше и не увидеть. А ведь тот обещал ему поцелуй и задолжал три тысячи. Про зарплату он молчит, дабы не напомнинать про свои обязанности, конечно же.        В последний раз ему было так страшно, когда он по случайности поцарапал винтажную машину Руневского, подвозя Алину с какого важного мероприятия. Сказать, что ему сильно влетело, – это ничего не сказать, – Александр пощадил его только потому, что Алина была рядом. Но нынешная ситуация была в десять раз хуже. Внутри Графа что-то активно кипело и взрывалось, а низ живота скручивал неприятный узел мёртвых бабочек. Определённо, Дашков множество раз терял Юсупова. А тот – его. Но так или иначе, они же находили друг друга? И были вместе все года, как Алина и Александр. Только те давно женаты и живут душа в душу, как в сопливых мелодрамах. Поверить в то, что этот сраный лис просто решил оставить эту жизнь – Дашков не мог, ведь тот, сам того не зная, являлся его смыслом. Пусть кривым, безмерно тупым, неправильным, но он был единственным.       На этой ноте их занимательное путешествие закончилось. Алина и Руневский, обеспокоенные судьбой Юсупова не меньше, чем граф, пытались приободрить бедного вампира хотя бы шутками. Мол, да Юсупов так его затрахает, что Петя его вернёт с процентами. Шутка не удалась, ведь гарантий на то, что тот вообще был жив не было. Дашков с пустым взглядом попрощался с ними уже в их квартире и поехал обратно в Юсуповский дом. Тот, явно соскучившись по хозяину, ну, или хотя бы по его недопарню, поприветствовал Графа и тут же включил на умной колонке Валерия Меладзе. Слишком хорошо эта умная крыса его знала.

***

      За окном привычно шумели ветки деверьев, противно ударяющиеся об крыши домов, об друг друга и об что-то железное, создавая неприятный звук. Некогда это могло вызывать умиротворение и, возможно, покой. Дашков был бы рад испытать сейчас хоть кальку этого покоя. Ветки, шум кондиционера, потрескивание холодильника на кухне, колёса машин на дорогах – всё вызывало лютое раздражение. Ещё секунда и черноволосая кипящая голова взорвалась и разлетелась бы на белоснежном кафеле с оглушающим звоном. Но нет. Нужно ждать. Возможно, Юсупов придёт, приползет, даст знак. Да что угодно, блять. Ну, а Дашков, как верный пёс, послушно будет сидеть на невидимом поводке и ждать команды. Убить, покусать, съесть – уже не имело значения. Но пока всё вокруг напоминало о Феликсе: впитавшийся в стены запах дорогого парфюма, купленный ещё в 80-х, его грязная кружка, стоявшая в раковине еще с сентября. Прошлого года.       Неожиданно для себя Граф понял, что алкоголь имеет ужасное свойство заканчиваться. Примерно так же, как и тонкие нервы, потрёпанные жизнью и несносным рыжим вампиром, сводящим его с ума на протяжении века. Тому, очевидно, было плевать, ведь это не его проблемы. Граф с громким шумом смахнул рукой с гладкого стола, который, надо сказать, пережил даже Сталина, очередную бутылку текилы, которая внезапно оказалась пустой. Та, упав на пол, не пострадала, но на несколько секунд оглушила пьяного вампира тяжёлым грохотом. Сколько подобных склянок валялось у него под ногами на блестящем полу, слава Богу, можно было пересчитать на пальцах. К несчастью, она оказалась последней, кажется, четвёртой. Дашков недовольно поморщился, сжимая своё помятое лицо в собственных ладонях. Даже алкоголь не смог потушить в нём огонь ненависти к себе. Собственно, кто тушит огонь спиртным? Если бы чувства можно было бы олицетворить, то нюхач без сомнений описал их как рыжую птицу-стукача. А тот каждую секунду долбит тебе острым клювом голову, а потом по крупинке съедает твой мозг, пережевывая каждую плохую мысль, всех тараканов и рассудок заодно.

«Это ты виноват. Это всё из-за тебя. Он давно мëртв. Ты никогда его не увидишь. А даже если жив? Он никогда тебя не простит. Ты его оставил. Ты предал его!»

      Глухой стук звучал не только в его голове, но и в входной двери в тёмном коридоре. Дашков готов был расцеловать руки этого человека за то, что тот отвлёк его от самосъедания. Собеседник бы ему не помешал. Или собутыльник. Одно другому не мешает.       Шагая кривой походкой, в коридоре его ждало сразу несколько углов, которые предательски сильно въелись сначала в плечо, потом в уязвимый мизинец ноги, а от последнего он успел увернуться. Чёртов Юсуповский дом.       К счастью, гости были упертые: пока Дашков собирал все углы в доме, те настойчиво продолжали долбить дверь костяшками пальцев. На секунду Граф подумал, что эти глухие стуки от забавы напоминали старую песню про матерные частушки.       Дверь с глухим металлическим отгласком отворилась под грубой хваткой мужской руки. Дашков как-то неловко выглянул из-за неё, сверкая взглядом, из-за света который был слегка прищурин и казался... Недовольным. Впрочем, он и стал таковым, когда Граф рассмотрел нечто знакомое. Именно нечто, ведь человеком назвать его было тяжело. Высокая широкоплечая фигура в туго затянутом на ремне чёрном плаще чуть ниже колена твёрдо стояла перед приоткрытой дверью. Граф несколько раз зажмурил глаза, надеясь на побочные эффекты коньяка. Тот был старым, мало ли. Однако нет. Романов не был галлюцинацией. Стоит, сука, живой, красивый, с аккуратно уложенными чёрными волосами. Хотя, здоровые волосы так не блестят: он пользовался лаком для волос, очевидно.       Романов не изменился. С таким же надменным взглядом, который был тяжелее, чем все его медали, висящие на груди. А тот, словно ворона, гордился тем, что они у него есть: прицеплял на белый китель, светил ими перед молодыми девицами. А те вздыхали: «Ах, каков Романов!». А Романов, гордо их обходя, протягивал руку Феликсу. Это неприятное воспоминание всплыло горьким послевкусием во рту. Граф противно поморщился.       – Надо же, – первым позволил себе сказать Дмитрий, рассматривая взъерошенную макушку Дашкова, который даже не думал впускать его, – Я думал, ты мёртв. Выглядишь отвратительно.       Собственно говоря, да, так оно и должно было произойти. Дашков, по решению суда за какой-то мелкий грешок, должен был отправиться на смертную казнь. За предательство ордена, кажется. Но Граф решил отложить казнь и дождался развала. Ордена или СССР – он не помнит.       – Взаимно, – сухо отозвался Иван, ели держась на ногах и сжимая злосчастную ручку двери в своей руке. Романов кивнул самому себе и горько вздохнул, – Я то думаю, что вместо снега идёт дождь, – промямлил Граф.       Дмитрий видел пьяного Дашкова лишь единожды. Это было незадолго до убийства Распутина. В тот день Феликсу пришлось уехать на несколько дней в Москву, а тем временем Граф устроил у него во дворце званный ужин. Пол города точно оказалось у него дома: сам Феликс уже несколько лет не водил к себе ни друзей, ни достопочтенных лиц. Решил побыть наедине со своими мыслями и планом по убийству Григория. Тот отнял у него не только звание, но и честь. В прямом смысле дерьмово поступил.       – А это наш Романов вернулся в Россию, – в хохоте Дашков чуть не откинулся назад, на пол, который точно не был мягким, но вовремя ухватился об косяк двери.       Тогда Граф тоже прилично выпил, но не успел опохмелиться к приходу вампира. Романов, конечно, поступил как крыса в этой ситуации: сдал Дашкова со всём приданным. Вероятно, поэтому они и не ладят. А ладили ли вообще – большой вопрос.       – Я пришёл к Феликсу, – перешёл к делу Романов с доброжелательной улыбкой, поняв, что разговор у них катиться к чертям, – Будь добр, позови его.       – К Феликсу? – вдруг трезво выпалил Дашков, рассматривая Диму так, будто он очередной коллектор. Кстати, коллекторов он любил – очень вкусные, – Ах, к Феликсу, – с наигранной любезностью, он мило махнул ручкой.       Секунду спустя, Романов мог лишь ждать, пока перестанет орать Дашков имя Юсупова куда-то вглубь коридора. Ничего не происходило. Впрочем, медвежьи вопли не смогли внушить доверия.       – Извини, ничего не могу сделать, дружище, – впоследствии пожал плечами Граф, – Его дома нет.       Дмитрий понимал, почему Граф Дашков так к нему относился. Понимал, что, возможно, где-то на одну десятую, он действительно был виноват. Виноват перед ним, виноват перед Юсуповым. Но именно Ивану он был, грубо говоря, благодарен. В какой-то мере. Без него, он был бы смертен.       – Позволь мне войти, – упрямо протороторил Дмитрий, уже делая шаг на порог дома. Дашков перегородил ему путь, встречаясь с ним лицом к лицу. Такая близость никому не понравилась, – Он мне нужен, – Дашков посчитал это слишком громким словом для их небольшой интрижки и тут же нахмурил брови.       – Ты тоже был ему нужен, – злобно прошипел ему в губы Граф, чувствуя собственную ревность в этих словах, – Вот только где ты был, когда он так в тебе нуждался? – одна из ладоней за дверью превратилась в кулак в знаке «Всё нормально, всё хорошо,– сейчас будем драться». Происходило то, что обычно называют «стычкой». Все их встречи можно было назвать стычкой, – Ты слился. Слился, потому что зассал.       – Не делай из меня монстра.       – Ты сам себя таким сделал, – ели слышно прошептал вампир, опуская голову в усталой ухмылке, – Нет больше Феликса. Ты опоздал.       Нет, надежда на то, что Юсупов жив, была и продолжала отчаянно бороться за своё существование. Только, по мнению Дашкова, эта информация не нужна была Романову. Тот, очевидно, знал, что рыжеволосый хер так просто исчезнуть не мог, а если бы и исчез, то об этом узнал бы весь мир. Черноволосый усмехнулся, уставившись на Графа, в ожидании услышать продолжение шутки. Дашков же мрачно молчал. И вот тогда с каждой секундой от шутки не оставалось и следа, а лицо Романова вытягивалось в очевидном шоке.       – Вань, – неожиданно печальным тоном отозвался Дима, впервые назвав Дашкова по имени, – Пойдём напьёмся, а? – Дашков посмотрел на него в некой надежде, будто он тут стоит перед ним ни разу не бухой. Из его уст это было первое здравое предложение, кажется, за всё их знакомство.

***

       Запах дешёвых сигарет и приторно-сладких парфюмов, которые смешивались в какую-то единую, но всё равно не очень приятную смесь запахов, заставлял лишь морщить нос от отвращения и искать открытое окно. Просто подышать воздухом или выйти в него – другой вопрос. Феликс отвлёкся ровно на мгновение: десять минут речи Караморы он точно пропустил, а восстанавливать пробел в его речи хотелось ровно так же, как искать смысл его прибывания в столь отвратительном месте. То есть, не хотелось совсем.       Тусклый свет подвешенных треугольных ламп на невысоком потолке создавал атмосферу приватного свидания вслепую. В прямом смысле вслепую, ведь на расстоянии вытянутой руки где-то в далеке было видно лишь зловещую улыбку темноты. А та лишь щекотала очко пустым чувством тревожности. Чувством одиночества. Юсупов надеялся, что такие же ебанутые мысли не пришли в голову Каразина. Хотя, судя по его лицу, он даже не был в нём заинтересован. Он вообще мало в чем был заинтересован, кроме себя. Его медленные подрагивания бровями, расслабленные мышцы лица и сложные руки в замок около лица создавали впечатление, что он принимает сильные успокоительные. Или наркотики.        Место, где они находились, было такое же древнее, как Руневский, у которого изрядно включается режим старого деда. При этом он обычно начинал рассказывать, что раньше было намного лучше. Впрочем, Феликс с ним соглашался. Это место некогда называлось «Публичным домом». Статно, красиво и сразу понятно, что неспроста. Сейчас же это просто бардель, где пузатые дяди за хорошую плату берут тётю. Во всех смыслах.       – Таким образом, – подытоживал Карамора, спокойно прокручивая в неухоженных руках стеклянный бокал. Тот, очевидно, когда-то был полон, но сейчас в нём оставалось лишь несколько капель тягучей красной жидкости. И до той успели доебаться.       Юсупов открыто давал понять, что ему не интересно. Он скучающе вздыхал, перекидывал длинные ноги друг на друга под круглым столиком и бегал глазами по бордовым стенам, тени на которых намекали на то, что вечер у кого-то будет повеселее. Феликс, конечно был рад за них, но не от всего сердца. К несчастью, если он не хотел слушать Каразина, то приходилось слушать постоянный весёлый смех различных девушек и монотонно-похотливый голос мужчин разных возрастов, от которых, если честно, тошнило даже на расстоянии.        За спиной Пети разворачивался настоящий порнофильм, за которым не нарочно подглядывал Юсупов, печалясь лишь от того, что он без его участия. Точнее, он бы и рад не смотреть, будь его собеседник не дятлом, который на серьёзных щах рассказывал ему о том, что в этот раз обязательно получится захватить власть и изменить Россию к лучшему. Для начала пусть воскресит Свечникова.       Молодая девушка с прямыми неровно крашеными волосами до лопаток ластилась к явно к немолодому мужчине, который в равной степени был увлечён ей. Или её грудью, которая не была даже прикрыта тканью. Да что там тканью, хотя бы руками. Впрочем, с этим он ей помог: жилистая рука потянулась прямо к, казалось, совсем нежной загорелой коже, поглаживая сначала выпирающие рёбра кончиками пальцев, а дальше, спускаясь ниже, на слегка пухлый животик. Феликс едва заметно вздрогнул, прочувствовав лёгкие прикосновения на своём теле. Тяжело сглотнув поступившие слюни, ему пришлось отвести взгляд. И ежу было понятно, что ему не хватало физической близости. Не хватало таких же нежных прикосновений по самым нескромным местам, не хватало поцелуев, пошлых фраз. Иронично, что Дашков был последним, кто смог залезть ему под атласную рубашку, поблуждать пальцами по талии, уткнуться носом в угол ключиц и пересчитать рёбра. И нет, не только в очередной стычке. Так, по-дружески.       Вампир помнил всё, чем они могли заниматься, будучи в отвратительно развязном состоянии в каком-нибудь обоссанном подъезде. Каждый горячий поцелуй, оставленные на не менее горячей шее, каждые глупые признания в любви, помнил то, как Граф заглядывал ему в глаза, будто этого больше не повторится. Помнил, но предпочитал не упоминать об этом. Дашков же, либо прикидывался тупым, либо таковым являлся. Впрочем, эта недосказанность устраивала обоих.        Две очередные обнажённые девушки, пробегая со звонким смехом мимо стола, случайно задели рукой плечо рыжеволосого мужчины. Или неслучайно: ладонь одной из них влечено скользнула вдоль рукава и дальше вниз по тыльной стороне ладони. Феликс снова отвлёкся от своих мыслей, заглянув в лицо молодой барышни. Идеальный вздернутый нос, тонкая шея и аккуратные губы, плотно подкрашенные тёмной матовой помадой. Карий взгляд остановился на них лишь из-за интереса спросить, что это за тон, а та уже успела подумать, что интересна ему. Вздор.       – Что мы тут делаем, – вздохнул Феликс, громко выдохнув через рот душный воздух и откинувшись спиной на мягкую спинку старого кресла. То жалобно скрипнуло. Побоявшись прикасаться руками к подлокотникам, тонкие руки самопроизвольно легли на край стола: уверенности, что в этом месте ВИЧ или СПИД не передаётся по воздуху, – не было.       Даже Карамора при всём своём похуизме был удивлён: впервые за долгое время он заткнулся и позволил продолжить глагольствовать Феликсу Феликсовичу, который показательно нахохлился, как павлин. Но в ответ на его молчание с первого этажа протяжно звучал слащавый джаз. Фальшиво пела какая-то светская дама средних лет, а девятнадцатилетний саксофонист, засмотревшись на её обтянутые платьем ягодицы, изрядно пропускал ноты. Музыка действительно была на уровне задницы.       – Я могу приступить к своей работе? – как-то обречено спросил Юсупов, в каждой секунде ища попытку побыстрее уйти. Если эта дамочка продолжит пилить его взглядом с соседнего столика, то он не станет отказывать себе в ужине.       Они легко могли сесть за стойку у бара на первом этаже, выпить элитного коньяка и разойтись, желательно навсегда. Но Каразин, как в анекдоте, забыл дома кошелёк. Точнее, он так констатировал вампиру и прекрасно понимал, что звучит это как очевидный пиздёж. Юсупов всё оплатил и теперь осознавал, для чего он здесь был нужен.       – Для начала, – лениво протянул Петя, будто не замечая его спешки, – Тебе нужно уговорить Дашкова встать на нашу сторону. Без него не начнём.       Одна лишь фамилия заставила его вздрогнуть так, словно её вытащили из его головы щипцами. Граф действительно не выходил из его мыслей слишком долго. Феликс уже начинал паниковать, а Каразин внезапно прочитал всё по глазам.       – Зачем нам Дашков? – слишком удивлённо отозвался Юсупов, округлив свои глаза так, будто сейчас же Карамора узнаёт их общий секрет и отправит в прокуратуру лирический стих о пропаганде гомоотношений у вампиров. Удивительно, но об этом секрете знают все. Так был ли это секрет? Для Феликса – вероятно, – Я не буду работать с ним. Он мне не доверяет, – последнее было сказано с некой печалью, на что Петя трагически закатил глаза.       То, что Дашков не дал ему пачку чипсов на хранение, потому что знал, что тот в одну харю за пять минут их похоронит, ещё не означает, что Граф ему не доверяет.       – Тебе честно сказать? – не дожидаясь ответа рыжеволосого, в глазах которого читался очевидный ответ, пробормотал он, – Меня не ебëт. Либо он с нами, либо он труп, – с этими словами мужчина встал с кресла, как бабка завернувшись в свой чёрный плащ. Феликс невольно ухмыльнулся, вспомнив подобный мультик. Карамора был схож с уткой только умом, – Даю тебе сутки, – остановившись возле его плеча, Каразин наклонился к его уху, тёплым дыханием обжигая рыжие кудри, – Я могу тебе дать возможность убить его собственными руками..       Последнее, что хотелось бы делать с союзе с Караморой, – втягивать в то же самое дерьмо Дашкова. Как и за что бы он не мог его терпеть, желать ему такой участи не хотелось. Как бы обида и злость не брала верх над его разумом, Феликс заставил бы страдать себя, но не его. Признать это самому себе он не мог и оправдывал свою гуманность по отношению к Ивану его пользой.       – Отвратительный блюз, – нарушил его мысли Петя, фыркнув напоследок так, будто он разбирается в музыке.       – Это джаз, идиот, – недовольно начал показывать свою не далёкую эрудицию вампир, неожиданно потеряв широкоплечую фигуру из поля зрения. Запаниковав ровно на долю секунды, Феликс резко обернулся. Сзади него в двух шагах стояла очередная девушка и удивлëнно хлопала на него накладными ресницами. Ее молодая шея была усыпана множеством серебряных ожерелий, а на тонких запястьях были подобного качества браслеты. Очевидно, что это единственное, что было на её теле. Хотелось подойти и спросить, а есть ли ей восемнадцать лет, но, вместо этого, рыжеволосый коротко кивнул головой в знаке извинений за её испуг.       То ли от стресса, то ли от Караморы, который бесконтактно сосёт кровь, да так, что проще было себя зафаршировать, запечь до блестящей корочки и подать на серебряном блюдечке с крышечкой, дабы тот перестал ебать мозги. Но хотелось есть. Хотелось плоти. Вся эта тяжелая атмосфера похоти, страсти и грязи, присыпанная сверху молодыми девушками, приторными парфюмами и дорогим алкоголем, дурманил голову. Мрачные стены, полуосвещенный потолок, на котором были жёлтые пятна, как видно, от затопления сверху, становились у́же и теснее. Слишком неправильная музыка не могла заглушить угнетающее чувство страха. Чувство вины. Долго протянуть там не получалось. Пора уходить.       Девушка, лет двадцати на вид, с короткими белыми кудрями, и очаровательной улыбкой, приципившись к вампиру на выходе из заведения, как пиявка, умоляла взять её с собой. Ощущение неполноценности от жажды заставило захватить её с собой. Ужин никто не отменял, а она там, между прочим, главное блюдо.       

Вечер обещает быть потрясающим.