he's getting on my nerves

Твой образ недоступный и холодный, после того, как увидел тебя, стал эталоном, Ведь я вижу в твоих глазах то, что тщательно скрыто, можешь не отвечать и даже мне не подавать виду. Все что мне нужно, чтобы ты была рядом, Позволяла провожать тебя взглядом и мне больше не надо.

***

       Феликс не мог назвать кого-то, кого мог любить так же, как жизнь. Нет, серьёзно, для него само существование было чем-то неизведанным, чем-то интригующем. И он, как ребёнок, если не познает суть этого существования, будет капризничать, пока шило в заднице не утихнет от пугающего безразличия.        Романов подарил ему чувство смертности. В самом хорошем смысле, разумеется. Любые опасные и неоправданные поступки, которые они могли бы необдуманно совершать вместе, казались Юсупову воздухом. Если он сейчас же не подожжëт этот старый деревянный сарай в центре города, то будет ли вообще смысл жить? Дмитрий внушал, что они живут единожды и только друг для друга. Что такого не повторится, но они обязательно встретятся в следующей жизни. И он это почувствует. Что именно он почувствует, он не уточнил, но Феликс знал ответ. Он почувствует тяжёлый удар по голове, после которого в душе сразу засияет прекрасное качество «ебанутость».        Но Романов его покинул. Покинул неожиданно и, как бы он не хотел признавать Феликс Феликсович, болезненно для совершенно мёртвого сердца. Вероятно, тогда и ушёл его смысл существования, а он, как в бреду, пытался найти его в любом предмете, в любом встречном человеке, который впоследствии оказывался конченным мудаком, и нашёл же. Тяжёлые амфетамины придавали красок в серую и такую докучную жизнь. А потом появился Дашков. Нет, он был с ним и во времена Романова, просто они никогда не могли найти общий язык. Дмитрий с простодушием говорил, что ненавидел Ивана, Дашков же отвечал ему взаимностью. Хоть у кого-то эта взаимность была. Когда Бастилии-Романову суждено было пасть, Дашков переборол отвращение к Юсупову и наконец заговорил с ним. Точнее, сначала они выпили и только потом у них завязался диалог, но это не меняло сути. Впрочем, оба были только «за», чтобы держаться друг за друга. За руку, плечо, задницу – за все. Дашков являлся полной противоположностью Димы, но почему-то так непроизвольно притягивал к себе. Это пугало.        Он снова об этом задумался. Они не виделись с Дашковым вот уже несколько дней, а он всё ещё не хотел о себе напоминать. Боялся, что в этот раз он не промахнется и выстрелит ему в лоб. Точнее, он хотел себя убеждать, что беспокоится только за свою несчастную жопу, но на самом деле, он просто не хотел впутывать его в их дела с Караморой. Иван любил засовывать свой 'рабочий' нос куда не нужно. Конечно, плата за его любопытство иногда была слишком высока, но он просто не мог устоять, чтобы ещё раз не напомнить Феликсу о том, что все его идеи – полная хуйня. Впрочем, отчасти, это было правдой, но что-то рыжий не мог вспомнить, когда нанимал на работу гувернантку, вместо телохранителя.        Солнце отвратительно заполняло своими лучами всё помещение какого-то дешёвого номера в отеле. На удивление, оно было слишком тёплым для Питера, но до сих пор слишком холодным, чтобы настроение поднялось хотя бы на единицу по десятибалльной шкале. Феликс остановился на категории девять, но с минусом, и по сей день считал, что это температура за окном.        Обыденный запах приторно сладких сигарет стоял плотной стеной по всему помещению, а тёплые лучи легко проходили сквозь них, давая понять, что это всего лишь дым, а не катаракта. Феликс стабильно скуривал по семь статных сигар в день. Не то чтобы у него была зависимость, нет. Он обещал себе бросить, но вместо этого бросал в урну очередную пустую пачку, где прямым текстом было написано: «импотенция». Пиздят. Сколько лет прошло, но все нужные органы продолжали функционировать, да ещё как.       Очевидно, сегодня был праздник. Великий день, который, казалось, Юсупов ждал вечность, а потому, развалившись на диване только в обтягивающих брюках, которые специально держались на одних выпирающих бёдрах, позволял себе втягиваться пятой по счету Швейцарской сигарой. Пятой за утро, разумеется. Такой отвратительной, с неприятным послевкусием, но она того стоила. Стоила тёмных воспоминаний и сильных мурашек по коже. Впервые за долгое время на его лице зияла самодовольная улыбка: ничего хорошего она не предвещала, оставалось лишь креститься, и то могло не помочь. А в глазах горел огонь гордости. Непотухаемый, жгучий, такой знакомый. Но такой болезненный, что хотелось подойти и спросить, есть ли у него проблемы с головой или же это просто недотрах.       – Я Вас люблю всю жизнь и каждый час, – продолжал с выражением читать наизусть стихи Марии Цветаевой Юсупов, выдыхая с носа приторный дым: тот успел въесться в волосы, диван и старые стены, тщательно зашпаклеванные белой краской. Это, вероятно, не помогло скрыть их уродство. Вампир лениво стряхивал пепел с сигары куда-то на пол, где, очевидно, должна была находиться пепельница, но, почему-то, пепел попадал куда угодно, но не в неё, – Но мне не надо Ваших губ и глаз..       – Не было там такого, – возмущённый мужской голос пронзил утончённую и складную речь Феликса, на что тот заинтересованно поднял на него взгляд.        В действительности Романов пропил всю ночь с Дашковым в Юсуповском доме и, говоря на чистоту, – это была самая худшая ночь с мужчиной. Хотя, это во всех смыслах звучит неудачно, но то, что он услышал из его уст, когда оба превратились в говно на палочке, было страшно. Их спокойный и, кажется, первый адекватный диалог состоялся в довольно неудачных обстоятельствах, но, самое странное, что он вообще произошёл.       Дмитрий расслабленно лежал на острых коленях вампира и время от времени затягивался дымом от сигары, которую Феликс частенько подносил к его губам после себя. А тот своими жилистыми руками, как голодный кот, тут же прижимал его руку к себе, осторожно поглаживал тыльную часть молочной ладони большим пальцем и, наконец, втягивал в лёгкие тяжёлый сладостный дым.       – Ты начал со второго абзаца, – от душности Дмитрия Феликс хотел было закатить глаза, но вместо этого уставился на него изучающим, прищуренным, точно лисьим, взглядом. Изменился, подлец. А он снова хотел с ним познакомиться: и пусть это знакомство будет очередной ошибкой. Очевидно, учиться на ошибках – для дебилов.        Дмитрий провёл удобной ладонью по твёрдым скулам возлюбленного, а после длинными пальцами так нагло начал вести вниз: по тонкой шее. Эти действия вызвали у Феликса лукавую улыбку. Чертила, знает же, что это совершенно безотказный приём.       – Или ты специально? – задумчиво спросил мужчина, внимательно следя за его реакцией, но реакция не хотела выслеживаться, – И какого дьявола ты сейчас молчишь? – спокойный шёпот перешёл в раздражённое шипение, но и это не произвело на рыжеволосого особого впечатления.       Дмитрий сколько угодно мог говорить о том, что чувства к Феликсу давно утихли, но эти чувства будут неизменными, пока он жив. Их можно сравнить с ветром. К примеру, по некоторым обстоятельствам ветер может утихнуть: на день, два, неделю. Рано или поздно он вернется и его сила будет жестокой. С Феликсом так же. Забудешь о нём впервые за полвека, так он о себе сам даст знать, да таким способом, что ты ещё последующую вечность будешь пересказывать это своим праправнукам. Такими темпами праправнуки создадут целый цикл книг, посвещенный их деяниям. И назовут этот цикл «антианекдоты или как не влюбиться в конченого».       – Швейцария тебя поменяла, милый мой, – озадаченно посмотрев на маленький окурок сигареты между пальцев, Феликс хмыкнул, – или тебя поменяла Одри, – многозначительный взгляд вскоре ударил неприятной пощёчиной по лицу Романова. Разговор о его жене всегда был каким-то табу в их сложных отношениях, но Феликс, будто специально, начинал эту тему первым, а после, когда ссора казалась неизбежной, отмахивался фразой «мне нет дело до твоих пассий», даже не подозревая, что единственной настоящей пассией Дмитрия являлся он сам. Тот же никогда не любил это обозначение, аргументируя, что «пассией» как раз являлся сам Дмитрий. Смешно.       – О, Господи, – взвыл Романов, тут же убирая свои руки от визуально молодого тела, – Ты же прекрасно понимаешь, что Одри для меня была просто прикрытием, – мужчина задрал свою голову вверх, стараясь понять, чего же он, блять, добивается.       – Именно поэтому у Вас двое детей, – забавно усмехнулся вампир, бросая окурок туда же, куда и падал пепел. Хотелось бы в пепельницу, но, нет, – снова на пол, – Она была мила, я не поспорю, – Дмитрий, как под гипнозом, сначала слушал сладостный голос, а после, словно очнувшись, сдвинул брови в каком-то непоминании, – Жаль, что её больше нет, – это был очевидный сарказм. Либо Феликс что-то недоговаривал, либо Дмитрий явно чего-то не знал: его лицо было каким-то слишком серьёзным, что пугало даже Романова.       – Ты её знал? – глупо спросил мужчина откуда-то снизу, на что Феликс мило опустил взгляд вниз, как на ребёнка, – Ты не умеешь ревновать, Феликс, к чему это всё? – он привстал с дивана лишь для того, чтобы рукой приобнять голень худой ноги.       – Мы случайно пересеклись с ней на твоих похоронах, – флегматично пожал плечами вампир, запуская длинную ладонь в густые волосы Дмитрия, – Впечатлило, что это не очередная истеричка, – Романов тихо усмехнулся от такой иронии, тут же целуя острое колено, – Ты вспоминал обо мне?        Швейцария заполнила собой весь разум и воспоминания Дмитрия. Новая обстановка, люди, семья, бомжи, безнаказанно купающиеся в фонтанах – всё слишком неожиданно свалилось на него, от чего грусть по Феликсу слишком быстро исчезла. Романов тяжело мог вспоминать дни, когда действительно скучал по князю и с горящим задом хотел вернуться. Но за такой ответ Феликс бы заставил скучать по себе где-нибудь в могиле в пяти или шести метрах под землёй. Приходилось недоговаривать..       – Слишком часто, чтобы остаться в своём уме, – ласково промурлыкал он, глядя свободной рукой его ногу. Его чёрные прямые брюки сейчас были донельзя лишними, но спешить никто не собирался, – Мне нравились твои короткие кудри, – опечаленно произнёс он, глядя на красиво свисающие рыжие кудри до плеч, на что Юсупов лишь злорадно фыркнул, поняв, что тот нагло переводит тему. Говорить ему о том, что волосы он начал отращивать лично для Дашкова, он не стал: слушать лекцию, как они с Графом терпеть не могут друг друга, ему, честно сказать, не хотелось.       – Я больше не симпатичен тебе? – Феликс легко оттолкнул от себя Дмитрия с самым жалобным тоном своего сладкого голоса. Он знал на что давить, дабы услышать желаемый ответ, и сейчас он давил зацелованным коленом меж двух прелестно раздвинутых ног. Если это приглашение, то он его принимает, – Куда делся мой Дмитрий? Почему я вижу вечно недовольного, упоротого до чёртиков деда? – проговаривал каждое слово с самым ядовитым шипением, будто бы тут же собрался мстить ему за все испорченные нервы.       Романов, очевидно, не услышал вопроса: его взгляд, затуманенный и скрытный за пеленой дыма, был направлен куда-то сквозь Феликса, а грудь заметно вздымалась вверх от каждого вдоха. В брюках резко стало тесно: Юсупов не останавливал себя, наоборот, ждал, пока сам князь Романов попросит большего.       – Феликс, – рвано выдохнул мужчина от очередного надавливания коленом. Он сдерживал себя, терпел и тоже ждал. Ждал, пока он сдастся, но сейчас ощущал лишь своё поражение, – Феликс, Феликс, Феликс, – быстрым шёпотом он принял свой проигрыш. Потянул худое, но крепкое тело к себе, утыкаясь носом в ключицу, но тут же, словно передумав, вцепился в слабом укусе в нежную, родную шею, а после, словно извиняясь, резкими и быстрыми поцелуями покрыл всю область укуса, ровно до уха, не обращая внимания на мешающиеся рыжие локоны. Феликс поддавался. Черт бы его побрал, ведь специально же это начал: знает обо всех слабостях. Знает, что он и есть его слабость.       Чувства связывали горло горьким узлом обиды. Если бы этих чувств и не было бы, ведь они всё равно были бы вместе, верно? Ненавидели бы друг друга, презирали, но никто не осмелился сказать «пошёл нахуй» на полном серьёзе. Это была глухая зависимость и Юсупов любил весь пиздец, происходящий между ними. Любил, когда Романов приходил к нему в слезах и со всей искренностью рассказывал, что ненавидит себя же за их же любовь. Скольким богатым и статным девушкам он отказал из-за рыжего недоразумения. Вампир любил его слепую ревность, когда он проявлял наглость заигрывать с княжескими дочками. Сразу с двумя, что уж там таить. И вот они – их проблемы, все трое, слева-направо: глухая зависимость, слепая ревность и..       – Сними уже, блять, – зарычал Феликс, когда Романов снова не понял его немую просьбу снять с себя пиздопротивные брюки. Впрочем, у Дмитрия было занятие поинтереснее. Расстегнутая белая рубашка открывала множество различных видов визуального оргазма. Позволял себе трогать, оглаживать, сжимать ровную талию, щупать острые бёдра. Феликс скучал. Скучал по такому Романову – наглому, требовательному и открытому.        Однако целовать Феликса всегда было пыткой. Он отдавал на этот поцелуй лишь часть себя: дразнил и слушал в ответ на отталкивание недовольное мычание, словно его тараканы убеждались в собственных догадках, очевидно, которые не понять низшему организму. Сейчас и они заткнулись, позволив Юсупову за долгое время забыться в старых ласках. Будто бы и не проходило никакого века. Будто его мужчина всегда был рядом с ним, а революции и смерти – лишь часть его воображения. Его шизы. Всего лишь сон.       – Феликс, – снова, как в экстазе, шепчет темноволосый, коротко целуя того в уже опухшие от ласок губы, – Что тебя связывает с Караморой? – Феликс не слышит, продолжает уязвимо кусать его губы: не щадя, буквально клыками; трëтся об его пах бёдрами, вертясь так, будто ему в задницу вставили две батарейки. Где-то же должен быть пульт?       – Нашел, что спрашивать, – отмахнулся рыжий, притягивая того вечно холодными руками за горящие щеки и вновь впиваясь в алые губы горячим поцелуем. Дмитрий неожиданно даже для самого себя коротко дал понять, что хочет услышать ответ: взял его за запястья и небрежно оттянул от себя, как нежеланного котёнка в приюте. За такое можно и в тапки насрать, – Ты серьёзно сейчас? – уставился рыжий, со сбитым дыханием убирая пряди волос за ухо. Дмитрий повёл плечом, что понесло за собой ожидаемое недовольство Юсупова.       – Меня похитили буквально в три часа дня, а я всего лишь хотел попить кофе, – возмущённо начал мужчина, словно оправдываясь, – А после заставили идти к Дашкову, чтобы мы культурно попили компотика под сорок градусов, – надо сказать, компотик был немного крепче, но подробности он решил упустить.        Феликс, откинувшись назад, на спинку дивана, устало вздохнул и с минимальными шансами попытался успокоить себя в штанах. Карамора, сволочь, даже без своего участия смог испортить планы.       – Послать тебя к Дашкову - было моей прихотью, – терять уже было нечего, – А надо было просто послать тебя к чертовой матери, – молочная рука потянулась вниз, на пол, пытаясь найти полупустую пачку сигарет. Ожидаемо, он нащупал лишь старый пепел и несколько окурков рядом. Поморщившись, стряхнул грязь и взглянул на Дмитрия. Тот выглядел так прискорбно, словно поминал их с Феликсом отношения.       – Я тебя, – ласково начал Романов, – пристрелю, – засунув поглубже желанную Феликсом пачку сигарет в карман в своих брюк, улыбнулся он. Юсупов лишь довольно прицокнул языком, ревниво подумав о том, что эти пальцы сейчас бы могли быть в нём, – Значит, это всё, что он меня требовалось? Сходить и выпить? – нервно задергал ногой.       Князь флегматично повел плечом вбок, но тут же, словно скользкая змея, сорвался с места и плавно присел на колени перед высокими ногами Дмитрия. Очевидно, что тот хотел уйти. И Феликс это почувствовал. Почувствовал очередной холод в его словах, и этот холод смог его испугать. Он же упустил его однажды. В этот раз он будет следить за ним, как следил когда-то за бокалом вина Дашкова, пока тот отходил. В этот бокал дважды хотели добавить снотворное вампиры из другой партии. Надо сказать, что потом никто не выжил, и партия впоследствии развалилась.       – Удивительно, что ты не забыл русский язык за все эти годы, – длинные пальцы медленно, словно играясь, начали вести по подтянутым ногам мужчины напротив. Дмитрий следил за каждым движением и, казалось, даже не дышал, чтобы, не дай Боже, не спугнуть его, – Ты всегда можешь вывести себя из России, но Россию из тебя вывести невозможно.       – Из меня невозможно вывести русские маты, – хмыкнул он, обхватив двумя пальцами угловатый подбородок Юсупова и направляя взор на своё лицо, – Особенно, когда думаю о тебе, – ухмыльнулся уголком губ, большим пальцем едва касаясь тонких губ и, кажется, слегка приоткрывая их. Он снова поддаётся.        Дмитрию действительно первые три часа в Питере дались тяжело: он пытался вспомнить базовые выражения на русском, дабы объяснить на итальянском Караморе, который от силы знает два языка на уровне «Лондон из зе кэпитал оф грейт британ», что тот ошибся и никакого «Ебаного Романова» из них двоих в машине нет. Когда Каразин коротко объяснил, для кого он сейчас связанный едет в Питер, Дмитрий автоматически вспомнил культурное: «Юсупов, блять». И русский язык и остальные воспоминания о России вспомнились, после проезда площади, где стояла огромная ëлка, а дети, забравшись на спины друг друга пиздили игрушки.       – Я так тебя люблю, mio caro, – словно под гипнозом прошептал князь, глядя на Романова слишком блестящим для нормы взглядом. Колени, находясь в согнутом положении на твердой поверхности пола, казалось, больше не смогут больше двигаться, а многострадательная спина и до этого была в нерабочем состоянии. Старость.       – Mio caro, – задумчиво повторил мужчина, слегка оттягивая нижнюю губу пальцем: любуется, – Забавный такой, – смеялся тихо, словно издеваясь, на что Феликс сразу же в возмущении сдвинул брови.       – Я похож на шутку разве? – сощурился, делая взгляд лисьим, как обычно умеет. В голове пронеслась мысль о том, что сейчас всё идёт не по его сценарию, а актёра, который должен произнести свою речь после него, вероятно, подменили, раз он не знал текст. Граф бы ответил.       – На одну треть, – неудачно пошутил Романов, медленно проходясь взглядом по неспеша блуждающим по его же бёдрам тонким рукам, тянущимися то ли за сигаретами, то ли за ширинкой, – Я не верю тебе, – серьёзно проговорил одной непрерывной фразой, одним движением убрав с себя его непослушные руки. Которые любил, но решил отречься сегодня и от них.        Вампир отшатнулся. Эта фраза была настолько неожиданной, что реальнее было бы услышать от Путина речь о том, что он больше не президент мира. Не верит больше. А верил ли вообще? Ведь если подумать: он не доверился ему, когда вопрос стоял между жизнью и смертью, а предпочёл сбежать, как корабельная крыса. Может быть их отношения не смогли существовать не из-за того, что Феликс самовлюблённый, а Дмитрий слишком сволочь. А из-за отсутствия доверия?       – Ты любишь всех, – беззаботно продолжал он, – А любить всех – это быть ко всем в одинаковой степени безразличным, – встал с дивана, который тут же жалобно скрипнул, и уставился на рыжую макушку сверху-вниз. Феликс, то ли чтобы удержать равновесие, то ли от страха его ухода, вцепился некогда расслабленными руками с двух сторон за его бёдра, сжимая с такой силой, что если смотреть на эту картину без знания контекста, то могло показаться, что он решил просто поломать его ровно напополам. Дмитрий терпел.       – Бесит, что ты цитируешь мне Оскара Уайльда, зная, как мы с ним дискутировали в прошлом, – Феликс и Уайлд были знакомы ещё до того, как тот начал писать книги, но, не успев сдружиться, рассорились так, что вся небольшая деверенька, которая сейчас называется Воронеж, вспоминала об этом ещё ближайшее полвека. Всё было настолько нелепо, что даже несмешно: Оскар позволил себе написать оскорбительное письмо в сторону поведения Феликса Феликсовича, на что тот просто взял и сжёг его записи. И его дом заодно.       Романов его поступок не оценил, но попытался оправдать, на что и получил дозу осуждения со стороны родителей – статных, но скучных людей, при которых даже в туалет сходить по тем временам нужно было по этикету, и не Дай Бог ты не в ту сторону чихнешь – что подумают люди?       – Я люблю тебя больше, чем остальных, – убеждал князь, с каждой секундой унижаясь всё больше. Его грудь замерла, перестав вздыматься от тяжёлого дыхания, а глаза, опомнившись от никотина, всецело были сосредоточены на лице Дмитрия, пытаясь понять: всё это сейчас его тупые шутки или он окончательно ебанулся?        Однако Дмитрия не впечатлил искренне-умоляющий обратить на себя внимание карий взгляд. Он коротко отдëрнул себя от его же рук и, казалось, специально остановил свой взгляд на жалобно поджатые брови, глумясь, запоминая его такого, – униженного и слабого.       – Больше, чем Дашкова? – старая входная дверь с шумом хлопнула и по коридору стали слышны чьи-то глухие тяжёлые шаги: номер был с двумя спальнями и, естественно, одна – самая плохая, предназначалась Петру, который, конечно же, в глаза не видел вторую – более комфортную. Было понятно, что тот вернулся, а это означало, что и их встреча с Дмитрием должна в скором времени закончиться: вести семейные разборки никто не хотел, когда в соседней комнате сидит серийный убийца, революционер, похититель, сумашедший и вурдалак. Феликс готов был всем пятерым дать пизды.       – Ты так много о нём говоришь, – язвительно отметил Феликс, принимая свой обычный вид, – Мне нужно начинать беспокоиться, – задумался, элегантно вставая на затекшие ноги на уровне глаз Дмитрия: тот был на несколько сантиметров выше, но почему-то шутки о росте карлика всё равно доставались ему, а не Феликсу с его метром семьдесят пять, – Ревновать там, может быть, – легко повёл плечом в сторону, от чего оно с громким щелчком хрустнуло: либо сломалось, либо застой.       – Не я же с ним сплю, – мужчина подошел к вампиру, скрючившись который пытался ввести плечо в обратное состояние. Дмитрий обхватил ладонью часть плеча возле ключицы, а другой сжал предплечье и резко дёрнул за него с последующим хрустом и неожиданным отгласком Юсупова куда-то вверх: к Господу Богу, – Я больше не буду тебя уговаривать.       Феликс вспомнил, о чем они говорили, когда тот только переступил порог злосчастного отеля. Дмитрий ручался, что в Швейцарии ему бы обязательно понравилось, что он познакомился бы с его сыном, который, к слову, тоже родился вампиром, будто знакомства с женой ему мало. Он что, вступает в шведскую семью? Говорил, что у них было бы всё как раньше: наверное, он имел ввиду никак. Феликс, в свою очередь, начал уговаривать его остаться в России: что он потеряет, если просто не поедет обратно, верно? Клялся, что простит. Оба, вероятно, врали друг другу.       – Я не сплю с ним, – проигнорировав последнюю фразу, цокнул Юсупов, расслабленно закатив глаза: будь он человеком плечо бы ломило ещё двое суток, – Он нёс пьяный бред, и ты это знаешь, – в груди защемило что-то вроде совести, от чего в горле встал комок тревоги. Он всё знает.       – Знаешь, – продолжал Романов, обходя широкими шагами небольшую спальную комнату, – Почему я так хочу уехать? – князь закатил глаза: снова не слышат друг друга, – На расстоянии тебя любить проще, – его грубый низкий голос звучал совсем рядом, вот тут, прямо над ухом: родные ноты расслабляюще действовали на нервы, а смысл той фразы наоборот: настораживал, заставляя злости снова взять вверх над разумом, – помнишь, как это будет на итальянском?       – Это звучит примерно как: «я высосу твои глаза и заставлю прочитать 'Войну и Мир' на твоем итальянском»? – флегматично предположил Феликс, чувствуя собственное напряжение в голосе. Даже не поворачиваясь к Дмитрию лицом, он прекрасно знал, что сейчас на нём была самодовольная улыбка, ведь он снова смог вывести его на эмоции. Это была как бесконечная игра в UNO, где карты не заканчивались, а Дмитрий, совершенно не умея играть, снова выигрывал. Вероятно, он мухлюет, а Феликс, лишь из-за выгоды, специально не замечая этого, знал его последующие ходы.        “Я ухожу, Феликс“ – флешбеком прозвучал родной голос в голове, от чего вампир, изображая интонацию того, закатил глаза и тихо прицокнул языком. Он давно был готов.       – Я ухожу, Феликс, – торопливо повторил эхом мужчина в жизни, застегивая верхние пуговицы на помятой рубашке. Очевидно, лучше не стало, но это последнее, что сейчас бы его волновало.       – Не забудь захватить с собой мусор, – огрызнулся в ответ князь, уже не метаясь от злости по комнате, не сжимая от раздражения брови. Рыжие локоны лишь изредка шевелились от медленного дыхания и были единственным, что могло успокоить, являясь воспоминанием о другом, более раздражающем вампире, – Если ты сейчас выйдешь из этой чëртовой комнаты, то можешь больше не возвращаться, понятно тебе? – с каждым словом огонь в глазах разгорался ярче чучела на масленицу. Этот праздник он понять так и не смог: жечь чучело, которое отчасти напоминает женщину? Возвращение к аутодафе.        С этим огнём разгоралась и былая страсть между ними: убивающая обоих, но такая необходимая для чего-то или для кого-то. Дмитрий замолчал, видимо, размышляя над тем, насколько сильно ему дорога своя жизнь, а после сделал шаг к Феликсу. Ещё один. И ещё. Едва не коснувшись его носа своим, остановился и как-то неуверенно заглянул в его глаза. За привычным холодом и язвительностью была уязвимая точка. Глубоко, сука, но была. Это был страх. И Дмитрий помнил эту слабость. Помнил, насколько больно обошёлся его уход Феликсу, и как он с тех пор делает больно другим. И давил же на эту точку, заставляя снова казаться слабым, слишком измученным для каких-либо действий, оставляя того без сил на существование.       Это была слепая месть, вероятно. В первое время Феликсу действительно нравилось, что Романов, как собачка на коротком поводке, выполнял любые команды и не лаял, когда у того не было настроения. Дмитрий же боготворил Юсупова и не замечал, насколько сильно стал помешан на собственной привязанности. А когда вдруг начал осознавать, испугался и принял условия Дашкова: обратился и уехал навсегда. Феликс даже подкурить не успел, как стала известна новость, что великий князь Романов покинул Россию. Поводок давил на шею даже за тысячи километров от хозяина и Дмитрий страдал. Феликс, разумеется, тоже. К несчастью, о том, что чувства они разделяли, двоим было неизвестно, и каждый захотел, чтобы другой почувствовал то же самое, что и сотню лет назад. Дмитрий переходил грань.       Задирая белую рубашку в разные стороны, холодные руки обхватили тонкую, ещё тёплую, талию и невзначай, без резких движений, прижали к телу напротив. Феликс почувствовал себя бедной несчастной девушкой какого-нибудь солдата, который вот-вот должен уйти на фронт, и от недовольства фыркнул, понимая, что окончательно ошизел. Тонкие руки, хотели приласкаться, притянуть к себе ближе, но почему-то слабо отталкивали от себя, как от чего-то мерзкого, противного. Как от Караморы. Дмитрий показательно не замечал его недовольства и лишь крепче прижимал тело. Родное тело. И когда недовольство вампира скатилось в покорное доверие, Романов позволил себе обхватить тонкие губы своими, более грубыми, неспеша провести языком по нëбу, впиваясь в него острее, требовательнее. Феликс снова поддавался, ведя рукой по его предплечью и тут же обхватывая шею, дабы притянуть теснее, чуть ли не ощущая его клыки своими. Хотелось большего, хотелось горячее. Романов не играл, давая ему то, чего тот так нагло просил, но и это удовольствие для него рано или поздно должно было закончиться. Всё таки между ними ещё было отвратительное недопонимание.       – Пойду захвачу мусор, – с тяжёлым выдохом проговорил Дмитрий, отрываясь от чужих губ в неправильной для момента спешке. Юсупов, чьи скулы визуально показывали то, насколько ему нравилось, в знаке непонимания приподнял одну бровь вверх, мол, какого хуя? Ещё секунда и холодных рук на его талии не оказалось, а широкоплечая фигура быстро метнулась едва прикрытой картонной двери. Феликс также приоткрыл рот, дабы спросить, как глубоко в его заднице вставлен телепорт, но, поняв, что тот всё же выбрал смерть, гуще нахмурился, подбирая культурные выражения в голове.       – Мудак, – использовав выражение «лучше матов - слов нет», на одном вздохе прорычал Феликс, наблюдая за тем, как мужчина действительно хватает небольшой чёрный целлофановый пакетик с стеклянными бутылками и пустыми пачками сигарет.       – И я тебя люблю тебя, mio caro, – тепло улыбнулся Романов, издеваясь и уворачиваясь от пролетевшего над его головой какого-то отельного белого тапка. Вероятно, он не должен был лететь выше его головы, но Феликс особо и не целился. Впоследствии дверь за Романовым с громким хлопком закрылась, а когда Феликс подбежал к ней, чтобы, если уж не остановить, то дать напоследок пизды, то от Дмитрия не осталось и следа.       Юсупов ещё какое-то время молча стоял и смотрел на пустой лестничный пролёт, слыша своё тяжёлое дыхание эхом. Снова бросил, сволочь. Некогда полный энтузиазма карий взгляд опустел и больше стал похож на кукольный, слишком усталый и едва ли живой. Уже не так больно – это следовало ожидать, но тяжесть в груди давила с такой неистовой силой, что проще было бы вытащить из себя собственное черствое сердце и скормить собакам.       – Надо было сожрать тебя, пока была возможность, – сам себе проговорил Феликс, рукой убирая мешающие локоны назад, словно это поможет. Взгляд плыл очевидно не из-за волос, – Последнюю пачку сигарет забрал, сука, – горько усмехнулся, будто жалея именно о том, что нечего курнуть, а не об его уходе.       – Любимые люди, уходя из нашей жизни, – грубый мужской голос сзади неожиданно прозвучал, от чего Феликс должен был вздрогнуть, но, почему-то, безразлично остался на том же месте, придерживаясь за потёртый косяк двери рукой, – Всегда уносят с собой самое дорогое, – профилосовствовал Петя, выглядывая следом на лестничный пролёт за плечом Юсупова. Тянуло неприятным холодом и Феликс прикрыл свой открытый, надо сказать, подтянутый торс тонкой рубашкой, от чего теплее не стало, ведь холод был внутри.       Каразин на удивление выглядел хуже, чем обычно, хотя, казалось, хуже уже некуда. Его тёмные круги под глазами уже сами выглядели как новые глаза, а морщины стали такими продавленными, что меньше шести веков ему не дашь. Впрочем, Феликс мог его понять, но всё равно благославил всевышних, что те дали ему именно молодость, а не нервы. Хотя, плюсов тут мало.       – А теперь ты цитируешь женские мелодрамы, фу, – скривился вампир, разочарованно покачав головой в стороны, – Я выйду в окно, если услышу что-то подобное, – оповестил так, словно это уже решено и стоит в его графике.       – Тебе только повод дай, – хмыкнул Карамора, наблюдая за тем, как на похую развернулся рыжеволосый, снова проходя внутрь своей комнаты. Игнор, получается, – Тик-так, Феликс, – громче крикнул ему мужчина, вытаскивая из кармана своего длинного и наверняка очень тяжёлого пальто какую-то небольшую жестяную коробочку: та повидала мир, раз её так потрепало. С излишней осторожностью приоткрывая её, революционер каким-то лезвием, которое уже оказалось в свободной руке, начал распределять интересный и, очевидно, дорогой белый порошок в ровные дорожки. Хоть где-то он был перфекционистом.        В это время вампир ещё несколько минут стоял на пороге своей комнаты и с самым обречённым взглядом пытался понять смысл его слов. Какой, к хую, тик-ток? Величественно развернувшись в обратную сторону, заметил странные действия руками и лишь из-за любопытства подошёл ближе, рассматривая знакомое белое содержимое коробочки. Память наотмашь ударила на голове, заставляя поддавленому желанию забыться в экстазе снова овладеть им. Впрочем, ситуация с тех пор не изменилась, и Юсупов ощущал себя во временной петле, где он повторяет свои ошибки и снова, раз за разом, платит за них огромную цену – своим желанием существовать.       – Мне нужен лидер, – ласково начал Каразин, следя за движением зрачков князя, – А не дохлая курица, – заманчиво улыбнулся, протягивая ему уже распределённые дорожки в железной сплюснутой коробочке. Феликс замер и как-то недоверчиво взглянул в глаза Петру. Тот, без всяких сомнений, посмотрел сначала на порошок, потом на него и удостоверенно кивнул.

С той ссоры с Дашковым прошло много времени, а он ни разу не прикоснулся к наркотикам. Измученный и убитый Юсупов по рефлексии агрессивно зачесал кончик носа. Терять уже нечего, а это значит, что игра продолжается с новыми правилами.