he's getting on my nerves

Тварь, потаскуха, да не пьяный я, горе мне грешному. Черти то тешатся с моими чувствами бешеными, видят же что влюблён безутешно я

***

      Утро начинается не с кофе, а день заканчивается, очевидно, не сексом. Этот девиз, как никогда кстати, подошёл в очередной зимний день, но, почему-то, не мотивировал на действия. Единственное, чего хотелось сейчас, – прислонить ржавый пыльный пистолет к виску и, спустя несколько осечек, наконец почувствовать... Да ничего не почувствовать больше. Наверное, это было бы проще, чем разговаривать с собой, как шизофреник целыми днями.       Разочаровавшись от собственного ожидания того факта, что хуже уже быть не может, Дашков послал к чертям собачьим свою жизнь, чертового Юсупова и бедный пешеходный переход, который внезапно оказался чуть ли не на середине дороги и помешал ему морально разлагаться. Черти такой подарок приняли, конечно, но осуждения скрыть не смогли.        Графу оставалось лишь идти. Куда и зачем, он решил не думать, просто идти. Дороги, влажные и заполненные занятыми людьми, мигающими светофорами и машинами не успокаивали. С похмелья мало что могло успокоить. Он плелся по одной из центральных улиц, чувствуя неприятный холод в весенних кроссовках, которые, надо сказать, он так и не поменял с той залупы, где был ещё в своём уме. Даже не помыл. Наверное, с той хижины всё и началось. Хотя, если копать глубже, то всё началось ещё в 1830-е годы, когда их определили в один орден. Юсупов тогда был холоден, погружён в работу и едва ли обращал внимание на Дашкова. Как тогда казалось. Сейчас же очевидно, что в первые дни он просто выебывался, ведь последующие годы на собрания трезвым он не приходил. А после не приходил вообще.        Тяжёлые хлюпающие ноги неловко пытались обходить заледеневшие лужи, какие-то лавочки в парках, голые деревья и остальных, не менее заебавшихся людей, спешившим к детям, мужьям, жёнам и бутылкам. Обходить их получалось плохо: если не задевал плечами, то наступал в холодную лужу. Достаточно глубокую, чтобы наконец вытащить глаза из жопы и посмотреть, в правильном ли направлении он шагает.       Самая красивая ветка метро до упора была заполнена какой-то группой студентов, несколькими спортсменами, которые по виду отпраздновали свою победу в соревнованиях ещё до его проведения, и какими-то уставшими мамочками с колясками. В толпе было не меньше тридцати градусов, когда на улице про прогнозу все минус десять, Дашков обрадовался лишь тому, что за тридцать лет побывал в сауне: плюсы закончились. С трудом запихнув собственное тело в первый попавшийся вагон метро, который, как раз кстати, подъехал на станцию, вся эта толпа, словно преследуя, зашла следом, и теперь Дашков не смог подобрать слов, чтобы передать свои эмоции от ситуации. Из-за пересохшего от жестокого сушняка языка или нехватки воздуха от зажатости людей со всех сторон – додумать сам он так и не смог. Не было сил, да и возможности.       Собственно, от бомжа или алкоголика граф мог отличается лишь смыслом жизни в глазах, только и его при желании было не найти. Картинка за грязным и запотевшим окном стала резко сменяться, неожиданным движением транспорта. Положение людей, кстати, тоже: падать друг на друга никто не хотел, но, а кто их спрашивал. Масштабно расписанные стены Петербургского метрополитена, подстать эстетике 16 века, начали смешиваться какими-то эпилептическими вспышками, которые резали глаза детскими ножницами. Не другим, так человеку, который уже неделю не просыхал. Граф безрезультатно пытался удерживать равновесие на ноющих ногах, крепко схватившись за свободный поручень, как в последнюю бутылку воды. Она бы сейчас не была лишней. Выглядело это жалко: двумя руками обнимая ярко-жёлтый поручень, мужчину обжимали со всех сторон, похуже, чем в в групповой порнографии. А он забыл стоп-слово, либо внезапно стал стал мазохистом.        Вопреки ожиданиям, эта оргия только росла. Новые пассажиры, если имели базовые функции наблюдения и анализирования, должны были понять, что им тут не место и, вероятнее всего, смерть их наступит не от чертей, которые едут до конечной, а от удушья. Но и эти признаки умственно развитого человека присутствовали, очевидно, не у всех, раз миллиметры под ногами уменьшались с каждой станцией.        Графу было не ясно лишь одно: за что ему досталась такая судьба. Если Всевышние решили дать ему такого рода испытания, то и вознаграждение за этот ад должно было быть соответствующим, верно? Однако единственное вознаграждение, которые бы он принял с благодарностью, – это сильнодействующее успокоительное. Либо револьвер. Третьего не дано. Мысли стягивались в непонятные узлы, а чувства – в кашу, где кто-то переборщил с ненавистью. Он перестал понимать себя, а это значило, что он снова потерян и сломлен, но для решения собственных проблем не хватало трезвости, которую он сам же и отвергал, забываясь в алкоголе.       Внезапно знакомый запах нагнал тревожную обстановку в пространстве, на что Граф непроизвольно выпрямился и, даже казалось, протрезвел. О, нет, никто не портил воздух, – это было что-то родное, что-то слишком близкое. Опознав с другой стороны вагона мужчину напротив, весь мир остановился. Фигура, закутанная в зимний серый плащ на ремне, подчёркивающий талию, стояла около закрытых дверей и тыкала своими длинными покрасневшими пальцами в экран телефона. Чёрные очки напрочь закрывали глаза, а широкий аккуратно сложенный шарф прикрывал область рта. Острый, прямой, как нынешний пульс Графа, нос изредка шмыгал, гуще зарываясь в собственный шарф. И лишь бледно-розовые скулы, соответственной остроты украшали холодное во всех смыслах лицо.       – Юсупов? – прошептал в никуда единственное логичное заключение образа мужчины, щуря разного цвета глаза, словно просроченный коньяк только сейчас дал ему галлюцинации. Нет, определенно, тот его напоминал. И мимикой расслабленного лица, напоминающее больше недовольство, чем умиротворение. И движениями пальцев по экрану – резкими и быстрыми: кому, как не Дашкову не узнать эти движения? Да если бы просто напоминал. Он был его чертовой копией. Смущали лишь слегка выглядывающие из-под винтажной чёрной шляпы 1980-х годов шоколадные пряди коротких волос. Так падает свет или Феликс додумался покрасить свои прекрасные рыжие волосы? Слишком темно.        Каштанка, за которого Дашков принял Феликса, услышав в таком шуме шёпот с фамилией, резко поднял удивлённый взгляд, осматривая людей поблизости под чёрными очками. Вампира пробила волна встревоженных мурашек. Неужели он?        Ни за мать родную, ни под угрозами убийства, даже ни за элитную водку Феликс не дал бы покрасить свои рыжие кудри. Его стиль из года в год, а зачастую из месяца в месяц, меняются под моду, меняется под что-то современное, но не безвкусное: он же не какая-то дешёвая шваль. А дорогая. Но что-то остаётся стабильным, давая понять, что Юсупов – это тот самый Юсупов, что его никто не подменял. Впрочем, он и не догадывается, что это заметно не только по волосам, за которые в средние века сжигали на костре, – но, по какой-то причине, обошли его стороной, – но и по типичным поступкам, которые заслуженно в простонародье назывались «Юсуповскими».       Это была очередная игра, и правила, как гимн России, были известны с первых нот. Но Юсупов блефовал. Блефовал так, что за все нажитые выходки, Дашков готов был вставить в него стальной, – именно стальной, – клинок и смотреть на то, как тот страдает. Может, тогда он почувствует его боль и перестанет вести себя так, будто между ними ничего не было. Очевидно, не сегодня.        Мужчина в чёрной шляпе быстро скрылся из виду в плотной толпе, направляясь то ли к выходу, то ли подальше от назойливого вампира. Вампир же, в собственном осознании своей дотошности, но ни капли не стыдясь этого, следовал за ним шаг за шагом, не боясь толкать спереди стоящих пассажиров плечами и наступать на ноги, уверенно шагая напролом, будто бы это не он сейчас стоял, умирая от жажды, больной головы с едва живым видом.       В таком состоянии это преследование показалась Графу гонкой на выживание. Откликнулся же. Заметил. Живой. И сбегает сейчас в своем стиле, как трус. Здравые мысли не посетили его в момент их догонялок по вагонам метро. Лица пассажиров смешивались в не четкую картину маслом. Дашкова они вряд ли сейчас интересовали: он – хищник, увидевший добычу. Как Волк из «Ну, погоди!». Ведь рядом столько зайцев, а того интересовал лишь один, никак не попадающиеся в лапы, наглый, заносчивый такой. Лишь он находился в поле зрения, в его фокусе внимания.       Вагон метро протяжно заскулил тормозами на приближающейся станции, и, как некстати, Граф двигался ровно противоположно движению транспорта. В попытке удержать равновесие на слабых ногах, вампир краем глаза заметил, что объект его преследования с удивительной скоростью вышел в едва открывшиеся двери вагона и стремительно последовал прочь со станции, развивая серое пальто в темпе своего шага. Как в приступе, Иван вдохнул влажный воздух на выходе во все лёгкие и, рискуя жизнью, выскочил следом под недовольные ворчание пассажиров, которых он задел чисто из-за того, что на остальных ему, честно, было похуй.       – Не делай вид, что не видел меня, мать твою, – с хрипящей одышкой проговорил мужчина сквозь зубы, едва поднявшись вверх по широким лестницам из станции на холодную влажную улицу, где Граф, уже не думая, тут же грубо схватил плотный рукав Юсупова, потянув на себя.       – Я тебя впервые вижу, мужик, – мороз тут же ударил в голову; в лёгких потянуло неприятным жжением, словно он выпил разбавленную мятную зубную пасту и запил ледяной водой. Живот скрутило, онемели от резко физической нагрузки ноги, и только тогда он протрезвел. Но точно не от этого.       Пелена забвения ушла, услышал, вместо бархатного голоса, сухой, низкий и строгий тембр, увидел перед собой не Феликса, а другого мужчину, лишь едва напоминающего его по чертам лица, с совершенно другой искрой в глазах, с другим, незнакомым взглядом, с темными каштановыми волосами. Сходство это казалось пьяными галлюцинациями. Ведь предупреждал Жан, что эта одержимость ненормальная, ведь советовал покончить с этим. А что теперь? Дашков преследует прохожего мужчину, который по каким-то причинам случайно похож на Юсупова?       Проморгавшись, как ото сна, вампир рассмотрел улицу, на которой сейчас находился. Самые обычные мигающие светофоры, блочные многоэтажные дома, серые и унылые люди рядом, всё как и всегда. Осознав, что никакого Феликса нет и не было среди других людей, вновь уставился на незнакомца, в котором ещё недавно так отчётливо видел своего, родного вампирушку.       – Простите, обознался, – безжизненно прозвучало в пустоту, стоило каштанке брезгливо вырвать свою руку из чужих и скрыться в толпе таких же ненужных ему людишек.        Принять тот факт, что Феликс мертв, Графу приходилось сложнее, чем то, что вампир в первые годы, когда его только превратили в вампира. Нужно было искать новый смысл, новую цель, новую мечту. Менять жизнь подчистую. Уже не имело значения, кто находиться рядом с ним: люди, вампиры, сам Карамора или президент Казахстана, – если в этих миллионах он никогда не найдет любимого князя. Питер всегда отличался своей депрессивностью и хандрой, но сейчас, стоило второму человеку за день вправить ему мозги и вернуть в реальность, уже казалось, что никогда не наступит весна, что больше он не сможет почувствовать подобного ни к кому, как к Феликсу, что серые будни, бессмысленность бытия, город целиком поглотят его. И тогда действительно будет уже поздно. Поздно искать новый смысл, когда он был единственным.       Следовало выпить таблетки. Сделать вид, что это наркотики и закинуться, на подсознательном уровне ощущая лёгкий экстаз от расслабления. От успокоительных.

***

      Из небольшого авторского ресторана на углу Волынского перехода, веяло теплыми, душевными разговорами, работой и приторным ароматом кофе. Руневский любил кофе без его запаха, как ни странно. Да и работу он любил, если бы не нужно было реально работать.       Прошло уже две недели, как пропал Юсупов. За это время не последовало ни объяснений, ни сообщения, ни звонка. Он не появлялся у себя дома, не заходил в сеть в мессенджерах и даже не скинул ни одного ТикТока, хотя даже в моменты его затяжной депрессии, когда он ночевал где угодно, но не дома, все прекрасно знали, что он жив, только благодаря скинутым глупым, но смешным видео. Надо было что-то предпринимать.        Александр и Алина связывались с Дашковым по пять раз на дню: звонили, приходили, расспрашивали. Новой информации он не дал, но с каждым новым днём становилось ясно, что порознь им с Феликсом нельзя. Граф угасает, превращается в бесполезный комок собственной ненависти, страхов и пессимистичного настроя, который тут совершенно был не нужен. Он каждый раз повторял как «оставил его», что в его понимании означало «убил». Руневские в его смерть не верили, а смотрели на факты трезвым взглядом: будь он мертв, то Карамора снова захотел бы повыделываться и сделал бы его смерть «громкой». В своем стиле. Дашкова этот факт не успокаивал, а ещё больше нагонял на страшные мысли. Решено было отстранить Ивана от поисков, дав ему внеочередной отпуск.       С Юсуповым у них был один мозг на двоих. Стоило исчезнуть Дашкову из страны на пару месяцев, Феликс даже не пытался привести себя на работу и сидел дома, как в заточении, хотя активно отрицал факт того, что в действительности ждал Графа. Сейчас исчез Феликс, а Дашков, вместо того, чтобы помочь его найти, разводил на всех свою агрессию и апатию ко всему на свете. Но он хотя бы не отрицал.        Надо было давно привыкнуть, что всеми любимый князь исчезает. Он делал это часто и всегда в неподходящее время. Однако раньше это было запланировано с предупреждением. А в такое неспокойное время, когда убивают вампиров направо и налево, – это казалось неуважением к тем, кто переживает за него. Дашков не переживает, он вообще скоро не переживет. А вот Руневские...       Доступа к властям повыше у них давно не было, после какой-то крупной ссоры. Все данные они добывали нелегально и, зачастую, за деньги. Но и проверенных источников было не много. На новостях он не светился, на камерах его любимых клубов, барделей и барах его не находили, а в том доме, где его видели в последний раз вместе с Дашковым, не нашли ничего, кроме гнили и скрипящих досок. Руневский априори доверял Ивану: верил и про ванну с кровью, и про анализируемые пробы. Но ничего из перечисленного так и не было найдено. Карамора стёр те следы, которые точно не хотел бы раскрывать. И этот факт напрягал.        Запах корицы и кофеина в воздухе начал надоедать. Алина, мешающая чайную ложку с стакане с разбавленной первой положительной, очевидно, скучала, перекидывая то одну ногу на ногу, то наоборот. Темно-зеленые кресла были удобными ровно полчаса назад, а сейчас это больше походило на пытку временем. Александр, поглаживая на столе нежную руку жены своей, более жёсткой и грубой, едва не дремал. Атмосфера такая.        Звон колокольчика на входе в помещение озарил лёгким пробуждением в организме, и, вернувшись из своих думок, Руневский выпрямился со спинки кресла, ближе к столу, наблюдая идущего к ним человека в очках и сером пальто. Девушка за прилавком, без интереса выдала новому посетителю фразу по вызубренному сценарию, продолжая заниматься своими делами.       – Поспишь несколько лет и ахуеешь, как много душевнобольных развелось на улице, – вместо приветствия, ворчливо фыркнул мужчина, присаживаясь в такое же третье кресло рядом с Алиной за небольшой светлый круглый столик, – И вот мы снова встретились, господа, – бледное лицо на мгновение проявило слабую улыбку тонкими губами и, стянув с угловатого лица солнцезащитные очки, положил их на стол       – Рад снова тебя видеть не спящим, Николай, – в ответ устало улыбнулся ему вампир, тут же пожимая протянутую белую руку через весь стол. Девушка почтительно кивнула на происходящее: энтузиазма встреча с таким же на лицо ебалаем не добавляла.       Перед ними сидел вампир, чье имя он сам старался не разглашать. Николай Феликсович Юсупов – старший брат Феликса Юсупова, который погиб на дуэли в 1908 году за сердце любимой девушки. Да и умер бы с честью и достоинством в свои двадцать пять, ей-богу, и смерть не страшная: пуля под ребро над сердцем, делов-то. Страшно было то, что случилось после выстрела. Без разрешения и долгих размышлений, Феликс в отчаянии превратил его в вампира. Даровал вечную жизнь, когда Николай на это не был готов. Да и спустя двести лет он так и не смирился. Феликс клялся, что это были крайние меры, просил прощения, то тщетно. Николай любил брата, но его поступок стёр все хорошее между ними, поставив жирное многоточие в их общении.       Годами он наблюдал, как умирают его родственники, как выходит замуж его любовь. Рожает красивых детей, сама старится, проводя время с внуками. От этой тоски и боли, естественно, хотелось побыстрее уйти из жизни, но и наложить на себя руки оказалось тяжёлым испытанием. Сам Феликс отказывался в этом ему помогать, ведь «не ради этого же он его спасал». А ради чего? Он так и не ответил.        Свои годы он коротал в некой спячке, которая могла длиться десятилетиями. Юсупов старший не хотел знать какой сейчас век, кто президент, какие страны на что разделились. Он не лез в политику и при жизни и осуждал за опасную тягу к власти брата. Бесполезно. Все оказалось бесполезным, безвкусным и бессмысленным. Сон тяги к жизни не добавлял, лишь ускорял процесс собственного разложения: проще убить слабого вампира, чем сильного и свежего. Питался кровью он исключительно в моменты нужды по инстинктам и винил себя за это.       Зная, что Феликс приходил к нему в моменты спячек: ухаживал, кормил, стриг волосы и ногти, убирался в комнате, где происходила спячка, разговаривал полу шепотом о своей жизни и каждый чертов раз просил прощения, – Коля не произносил ни слова, пытаясь забыться во сне. Простить так и не смог. Уж лучше была бы смерть.       – Как добрался? - передвигая свою чашку с красной жидкостью ближе к Юсупову, на что тот в брезгливости поморщился, с искренним интересом спросил Руневский. Николай пожал плечами, на что поймал усмешку со стороны Алины: одиночные Юсуповские привычки были у них крови.       Адаптация к новому времени после пробуждения занимала не мало времени. В первую очередь, стоило подобрать соответствующую одежду, благо Феликс часто оставлял свои вещи в комнате брата, которые были ему в пору. Во-вторую очередь, нужно было порыться в новых картах веток метро, чтобы не заблудиться, а также самостоятельно пройтись, чтобы поизучать окрестности: даже не смотря на то, что он здесь вырос, – все меняется, и привыкнуть к новым обстоятельствам каждый раз давалось тяжело. Потому Руневские, зная о его недееспособности пользоваться современными гаджетами, отправили приглашение в письменном виде за несколько дней до самой встречи, такими способами давая возможность подготовиться. Дело касалось его брата, а в любом другом случае на приглашение Руневские получили бы отказ.       – Смутно, – с тяжёлым вздохом произнес Николай, небрежным движением руки убрав каштановые кудри с лица, – Какой-то сумасшедший преследовал меня от станции до станции, – встретившись большими карим взглядом с глубокими черными глазами Руневского, вампир продолжал, – Он знает мою фамилию, - этот факт, очевидно, ему нравится меньше всего, судя по его напряжённым скулам.       Алина и Александр одновременно переглянулись друг на друга, общаясь взглядами. Мысль на двоих возникла сама по себе.        – А этот сумасшедший случайно, – осторожно начала девушка, пододвигаясь ближе, – не был похож на какого-нибудь наркомана-алкаша-террориста с гетехромией? - Руневского забавляла прямолинейность жены: он перевел заинтригованный взгляд на Юсупова.       – Случайно был, – коротко кивнул Николай.       – Дашков, – в какой-то очевидности в один голос произнесли женатики, ухмыльнувшись друг другу уголками губ. Один только Николай был не в теме, молчаливо губами повторив его фамилию в вопросительном контексте.       – Дашков - близкий друг Феликса, по совместительству коллега и, как это сейчас модно говорить, – Александр на мгновение поднял взгляд вверх, вспоминая, а после выдал одну из самых гениальных фраз, – Краш.        Николаю эти слова ни о чем не говорили, а вот Алина, переводя удивленный взгляд на мужа, искренне не понимала, как и откуда он узнал о новом молодежном сленге и лишь тихо усмехнулась: для Дашкова она бы выбрала определение «масик».       – У них друг к другу чувства, - перевела на русский девушка, на что Руневский в подтверждении кивнул.        Сейчас они напоминали самую спокойную семейную пару, которые жили в любви и понимании. Алиночка с завязанными в тонких атласный бант кудрявыми волосами и самым добрым на свете взглядом. Александр с умиротворённым, но с явно переживающим за Феликса, видом в бежевом пальто, под стать эстетике жены.        Вся атмосфера внушала доверие и серьезность к их встречи.       – Чувства, - хмыкнул Юсупов, – Настолько сильные, что я впервые о нем слышу, - фраза прозвучала грубо, на что Алина непроизвольно сомкнула брови, – Настолько сильные, что ваш Дашков не знает Феликса в лицо?        Поймав нотку недовольства на лице девушки, Николаю не потребовалось от них комментариев. Сами лица оказались с субтитрами.       – Дашков у нас с приветом, разумеется, – спокойно начал Руневский, пока Алина культурно заткнула рот глотком из чашки красной жидкостью, – Он, как и все мы, находится в стрессе..       – Романов единственный, к кому он неравнодушен, - перебил его Николай, перекидывая ногу на ногу. Их активную беседу при желании, казалось, могли слышать все в ресторане, – А Дашкова он когда-нибудь сломает. Как остальных.        – Прошу прощения, господа, я что-то не догоняю, – выпрямилась девушка в заинтересованности, – С чего вдруг вы взяли, что Романов жив?        Разговор о важном перерастал в женские сплетни. Столько лет зная Феликса, он упоминал Дмитрия лишь в прошедшем времени и без любви, лишь с тоской. Подробности были интересны.       – Дорогая, тебе стоит меньше брать мозговых извилин у Юсуповых, ей-богу, - нежно процедил Александр, – Это всем известный факт. Дашков так сильно его ненавидел, что даровал ему вечную жизнь, взамен на его уход из жизни Феликса, – после недолгого молчания, понял, что Алина все ещё не понимает, и заключил, – Тот ничего не знает, а если бы и знал, то Дашкова бы уже не существовало.        – Разве Феликс не хотел сам его превратить? - искренне удивился Коля, на что получил тяжёлый вздох со стороны Руневского.       – Хотел, но не смог. Думал, что Романов возненавидит его так же, как ты его за превращение, - прямолинейная ассоциация вызвала неприятные ощущения внутри Николая, о которых он промолчал.       Зато Алина всегда говорила то, что думает:        – Блять, я живу в корейской дораме, – и закрыла лицо ладонями в протяжном, но глухом стоне от неожиданного поворота событий.        Их следующая беседа касалась исключительно исчезновеня Феликса и преступлениях Караморы. Руневский компетентно доложил Николаю обо всем, что знал сам: добавил подробности из деревни с Дашковым, и сразу же настоял на том, чтобы Юсупов старший помог им, ведь он знал Феликса больше и дольше. Разумеется, и с этим возникли проблемы. Николай сразу высказал, что они «не общаются», а «говорит всегда Феликс», но помочь не отказал, только всю информацию им придется добывать самим из электронных источников, ибо сам вампир пользоваться новыми устройства не умел, а этим умением требовалась не одна неделя: такого времени у них не было, медлить нельзя. Разногласий не возникло и, все же попытавшись глотнуть крови со стакана Алины, Николай в здравом духе стремительно ушел и явно не в направлении дома. Радовало то, что хоть кто-то из ныне живущей династии Юсуповых готовы были работать, а не нюхать.        Эта помочь заключалась не в выгоде, а в принципах. Как бы не выносил Феликса старший брат, любовь и забота никуда не исчезали. А Феликсу, как никогда, была необходима эта забота сейчас. Николай понятия не имел, как именно сможет помочь Руневским, но точно знал, что в отлич от них, он имеет доступ к правительству, данным, администрации. За свою жизнь он не опасался, а вот Александру и Алине категорически нельзя было раскрывать их местоположение и место проживания из-за собственно безопасности. Карамора ищет их. И на этот раз основательно.