he's getting on my nerves

Я навеки останусь, видимо

В этих списках пропавших без вести

Hа фронтах той войны невидимой

Одаренности с бесполезностью

Всюду принципы невмешательства

Вместо золота плавят олово

Но есть приятное обстоятельство:

Я люблю тебя — это здорово

***

      Эластичное молодое тело изящно двигалось по шёлковому покрывалу, когда молочная, совершенная кожа переливалась в свете тусклых ламп в просторной, но темной комнате, мягкими оттенками отражая всю её прелесть. Одна за другой длинные худые ноги на острых коленях передвигались ближе, проползая аккуратно, хищно, соблазнительно, будто боясь спугнуть, а тощие бедра, покрытые созвездием веснушек, вырисовывали восьмёрку, томно виляя к цели.        Спальню с открытыми итальянскими шторами от высокого потолка до самого плинтуса, украшала стоящая возвышающая, как на пьедестале, пышная кровать в самой середине комнаты. По правде, это было единственное, чем здесь пользовались. Сама спальня словно пустовала и была комфортной, разве что для порно-режиссеров. Собственно, на это и был нацелен дизайн.        За широкими окнами было давно за полночь: время тянулось медленно, мучительно. Минуты складывались в целую вечность, а складки на тошнотворной кровати превращались в бездну, затягивая глубже с каждый новым движением. Стоило ошибиться и ты... Ошибся.        Бордовый язык прошёлся влажной дорожкой от середины скрытых ключиц, вверх по смуглой шее, оставляя за собой горячий след сладкого послевкусия от ощущений. Он был под дозой, но это не значило, что он не понимает, что творит. Длинные рыжие локоны, переливающиеся в теплом свете, закрывали половину лица, помогая открыто скалить острые клыки. Не то чтобы он стеснялся. Его ломало. Ломало от собственной участи, на которую сам себя поставил       – О чем задумался? – раздался хриплый мужской голос снизу, стоило Феликсу на секунду отвлечься. Широкая мужская ладонь неожиданно зарылась куда-то в корни рыжих волос, открывая вид на карие, будто туманные, глаза. Все шло не по плану, но отказываться уже поздно. Надо продолжать, иначе заподозрит. Поймет. Вышвырнет за дверь или вовсе убьёт. Надо продолжать, потому что здесь он только наживка. Приманка. Кукла.       – О том, как побыстрее стянуть с тебя эти брюки, – промурлыкал вампир, с силой воли не произнеся добавочное «безвкусные». Время играло с ним, а он, в свою очередь, тянул его как только мог, ибо в их план не входил секс с Пуришкевичем.       Если бы не Каразин со своими тупыми планами, то Юсупов сейчас спокойно жил-поживал без информации о том, что его бывший близкий друг когда-то (и сейчас) хотел с ним переспать. Может быть, когда-то Владимир Пуришкевич действительно был блестящим оратором, видным женихом и покарял сердца многих. Для Феликса в те года мужчина просто был полезен для убийства Распутина: никогда ему не отказывал, действовал гладко, без вопросов. Послушностью и нравился. Однако сейчас, глядя на этого трехсотлетнего старпера с выраженной лысиной на голове, точно шар для боулинга, желания снова общаться с бывшим близким соратником не появлялось. Всё же его ещё тогда заменил Дашков. Но сейчас почему-то его лапает не он, а какой-то прогнивший изюм с множественными морщинами на лице и хрипом первого на свете пылесоса. Мечта.       Не успел Феликс подумать о том, что ради этого стоило въебать грамм побольше, как Владимир одним резким движением потянул его за тонкое запястье к себе, заставляя неловко упасть прямиком на чужую грудь всем телом.       Надо сказать, что за всё время проведенное с Владимиром в комнате, он думал о соблазнении в последнюю очередь. К сожалению, эта очередь настала, так как о других первоначальных вариантах он особо задумывался не стал. Разговор не складывался, Карамора опаздывал, приходилось выкручиваться. Снова.        – Будет быстрее, – мужчина в неудобном изгибе повернул ладонь князя, целуя сторону мизинца, смазано проходясь по другим длинным пальцам губами вплоть до указательного, – Если ты начнёшь прямо сейчас, - так серьезно и так медленно проговаривая каждое слово полу шепотом, что у Юсупова желудок завязался узлом. Ощущения были смешанные, но каждое из них отдавалось неприятным послевкусием, будто бы не он сейчас облизывал старика в его же спальне. Не вовремя он начинает трезветь.       «Спать с мужиком ради бумаг, которые я сам же ему и отдал, вот то, ради чего я жил все эти года» – пронеслось в рыжей голове с каким-то очень разочаровавшимся вздохом, ощущая на себе крупные ладони изначально в области талии, но после – на обтянутых тканью по линиям изгибов чувствительных бедрах.       Задницу бы пришлось подставить в любом случае. Уж лучше бывшему другу, чем всеобщему врагу. Здесь хоть можно получить удовольствие.       Тонкие ноги инстинктивно раздвинулись для дальнейших действий, стоило только Пуришкевичу поменять их местами: положить под себя, как одеяло с эффектом памяти, и поджать, чтоб было удобнее. Рваный шумный вздох неожиданно вырвался из приоткрытых уст Юсупова, когда Владимир своим сухим шершавым языком обвел нежную шею в области выпирающего кадыка, заставляя вампира прижать голову к мятой простыни, опрокидывая ее назад, словно открывая ещё больше пространства на скульптурной коже.        Неуловимая нотка интима нарушилась, чему Феликс был неизмеримо рад: некогда запертая дверь с грохотом раскрылась, вырвав за собой хилый замок, а дальше.. Дальше он почти что ничего не увидел, только почувствовал. Почувствовал, как тело мужчины на нем внезапно отяжелело, полуседая голова целиком опустилась на тонкую шею, а грубые руки перестали сжимать затёкшие под ним бедра. Почувствовал, что веет холодом и смертью.        Подняв карие глаза выше, вампир заметил над собой человека в черной, пропитанной жаром и потом маске, молчаливо палившего на него сверху вниз каким-то осуждающим взглядом.       Человеком его назвать сложно. Светлые брови непроизвольно сомкнулись, насторожившись.       – Явился - не запылился, – констатировал очевидное рыжий, собственноручно стягивая с себя на другую сторону кровати безжизненное тело. Или почти безжизненное, – Я уже думал ноги раздвинуть, - тело Владимира благополучно свалилось на спину, от чего Юсупов слегка поморщился и привстал на локтях перед гостем.       – Будто ты когда-то был против, – глухо через маску ответил Петр.       Планы у Караморы так себе, но он всегда держит слово, что стоит уважения. Если он сказал, что задача Феликса просто отвлечь его и охрану, и он обязательно его оттуда вытащит, то так и будет. Через какое время, правда, они не обговаривали. Но вытащил же.       – Интересно было понаблюдать, как далеко ты зайдешь, - ухмыльнулся мужчина, одним взмахом выкидывая пустой шприц с рук под высокую кровать. После недолгого, но недовольноно молчания со стороны Феликса, Карамора продолжил, – Были проблемы с охраной на входе. Человек десять пришлось по-тихому убить, – спокойным тоном проговорил он, будто он не людей убил, а батон порезал.        Очевидно, что Пуришкевич нужен был для дела. Если бы Феликс хотел с кем-нибудь переспать, то он выбрал бы кого-нибудь помоложе и в его вкусе. Владимир владел единственным экземпляром важных бумаг о собственности оружия ордена в 50-ых годах. Там же было прописано место их нахождения, количество и... Подпись Юсупова. В то время он посчитал, что не хочет нести ответственность за столь важные договоры, а потому передал их Пуришкевичу на сохранность. Сохранность оказалось полной передачей информации и данных бывшему другу, поэтому даже сейчас он не подпускал к ним Феликса, аргументируя тем, что он сам передал «ответственность» ему, а это значило, что увидит он их только в том случае, если Владимир посчитает это необходимым.       – А ты, смотрю, времени зря не терял, – изучающими черными глазами скользя по обнаженным изгибам тела Юсупова, высказался Петр, на что Феликс коротко закатил глаза пол светлыми ресницами и тут же встал с прыгучей кровати, делая только хуже: обзор слал ещё более неправильным.       – Его охрана вместе с ним же ходит в туалет, о чем речь, – начал объяснять вампир, взглядом проходясь по мрачному полу, низким ступеням, в поисках собственной одежды, – Разговор не складывался, эти двухметровые шкафы слушали разговор «от» и «до», - флегматично пожав острыми плечами, продолжал, – Пришлось сделать обстановку личной, чтоб он их выгнал.       В последние годы старик поехал головой. Ему всегда казалось, что кто-то за ним следит, что кто-то травит ему еду, кто-то крадёт его деньги. Казалось, что вот-вот придет киллер и застрелит его. Он нанял огромное количество людей боевой подготовки, расставил по периметру дома охрану: два на главном входе, два на заднем, один по западной стороне, ещё один по восточной. Двое всегда ходили рядом с ним, а последний, как запасной, всегда был перед входом в комнате, где он находился. В целом, на половину его страхи подтвердились: киллер действительно пришёл.       – Отдаюсь работе во всех смыслах, - закончил с бесшумным вздохом князь, повернувшись к Караморе и почти сразу же отпрянув от него на шаг назад, так как тот оказался слишком близко.       Всё это казалось чем-то на гранью реального. Доверять Караморе – он не доверял, но с какой-то ноткой оптимизма был уверен, что тот его не тронет. Пока что. Пока он ему полезен. Однако стоило держать с ним дистанцию и, по возможности, не поворачиваться спиной. На всякий случай.       В мышечных руках из неоткуда появилась аккуратно сложенная черное одеяние, точь в точь напоминающая его собственное. Феликс перевел молчаливый взгляд со стопки на Карамору, после чего тот пояснил:       – Пойдешь в этом, - и вручил, как подарок на двухсотый день рождения.       – У меня своя есть, – брезгливо придерживая одной рукой отданную одежду, скривился Феликс, явно жалея, что стоит перед ним в одних черных трусах.       – Это не вопрос вида, это вопрос конфендициальности, – только сейчас до Юсупова дошло, что перед ним не просто тряпье состоящее из водолазки, прямых брюк и пояса, но ещё и маски, которая все равно не могла бы скрыть его личность. Карамора хотел, чтобы он стал похож на него самого. Это пугало, – Либо надеваешь, либо отрезаешь волосы.       На такой ультиматум Феликс только хмыкнул:        – Неравноценный выбор, – пара часов позора в самой безвкусной одежде стоила сохранения дорогих длинных волос, напоминающих Феликсу о лучшем времени, – Он мертв? - внезапно вспомнил о Пуришкевиче, продолжающим бездыханно лежать на кровати в той позе, в которой оставил его князь. Карамзин подумал, что Юсупов переводит тему и недовольно нахмурил заросшие брови.       – Я вколол циклобарбитал, - зная, что с первого раза он не поймет, сразу продолжил, – Сильное снотворное с эффектом ослабления памяти. Поспит несколько часов и вовсе забудет, что тут происходило.       – А камеры и охрана?       Сказать честно, что про Пуришкевича он вспомнил от нехуй делать. В идеях Караморы он заинтересован не был, так что даже смерть Владимира его особо и не расстроила бы. Все равно отношения с ним были натянутыми: чего стоит ситуация с ссылкой, в которую старик отправил Дашкова «по ошибке». По ошибке, как сказал однажды Иван, Владимир Пуришкевич родился, а из-за этой подставы он пробыл в Сирии два года, скорее в роли раба, нежели шпиона.       – Об этом я уже позаботился, твоя задача делать, а не думать, – и, словно читая мысли, отвернулся к окнам, дабы не Феликс не подумал, что он пялится на его, пока тот не начал одеваться.        За окном статно красовались теплые фонари, украшающие пустую мрачную улицу. Погода за последние дни только ухудшалась, хотя дело шло к весне. Впрочем, в России это давно привычное дело. За осенью шла зима, а после зимы, как ни удивительно, – снова осень. А потому и людей в минусовую температуру ночью можно было посчитать на пальцах.       Даже сквозь плотные стекла окон был слышен сухой гул голых веток деревьев. Неизбежность зла, которая чувствовалась в черном бесконечном небе, нагоняла на соответствующие мысли. Ни звёзд, ни Луны за темными тучами, ни надежды. Шаг ближе, и тяжёлые шторы резко закрыли нагнетающий вид из окна одним рваным движением рук в параллельном направлении. Карамора явно был чем-то раздражен. По сути, все его движения были грубыми и резкими: Феликс, не дернувшись, с первого раза смог надеть на себя широкие чисто черные брюки с несколькими карманами: по бокам, по коленям и сзади, – такого же цвета водолазку с узкой высокой горловиной и рукавами, заканчивающимися вырезом для большого пальца. Задумываться для чего, он все же не стал, посчитав это очередной мерой предосторожности.       Довольно длинные ухоженные волосы пришлось укладывать без любимой плойки, фена и расчёски в один зализанный неаккуратный пучок, со стороны напоминающий рыжую мочалку. Все же Петя был извергом: дать непонятного бренда одежду с отвратительной текстурой и колющей чувствительную кожу тканью, заставив собираться инкогнито без средств ухода за собой и элементарной расчёски. А после ещё пятьдесят лет ухода за собой до такого же идеального результата. И все из-за него. Даже его убийства не сравняться с этим преступлением.        Надо признать, что одежда пришлась ему в пору, подчёркивая изгиб талии, широкие плечи и высокий рост парня. Единственное, что смущало, – факт того, что Каразин имел доступ к строению его тела. Он в целом многое знал про Феликса, но эта информация скорее была чем-то вроде манипуляций, нежели средствами для начала их совместной революции.       – Маска, - в приказном тоне произнес мужчина, даже не повернувшись к нему, словно затылком наблюдая, как тот будет надевать ее в самую последнюю очередь. Впрочем, так оно и было: Юсупов держал ее в руке, рассматривая в смятении отвергающих чувств, – Буду ждать в машине, – заключил, не дожидаясь ответа, и зашагал в сторону выломанной двери, – Чем быстрее, тем лучше.       Для кого лучше – он оставил его думать в одиночку, выйдя тяжёлыми шагами вниз уже по тихой одинокой лестнице. Шаги заглушались с уходом его тени; Владимир не пошевелился за это время. Пару секунд Феликс понаблюдал как медленно поднимается и опускается его грудная клетка и с какой тяжестью даётся ему каждый новый вдох, и коротко хмыкнул. Жив – и славно.       Вампир уже взял едва живую ручку в двери в ладонь, собираясь выйти, как вдруг его внимание привлек неприметный телефон Пуришкевича, лежащий на небольшой пристенной тумбе. Феликс удивился, что тот вообще пользуется сенсорными телефонами, но все же... Что-то манило его взять устройство. Вором он никогда не был, денег хватало, да и телефон свой намного лучше. Это было что-то другое.        Поддавшись внутренней тяги, Феликс взял чужой телефон в руки и, недолго думая, тут же набрал знакомый номер в строке. Его собственный номер.        Он звонил сам себе на старый домашний телефон с доисторическим, но чудом сохранившимся циферблатом, напоминающий диск. Ему очень нравилось его крутить, набирая номер, поэтому он и остался на память. Пара секунд и пошли короткие гудки. Раз. Два. Юсупов звонил ещё на прошлой неделе. И позавчера. И вчера. Дом, очевидно, пустовал, – это наполняло душу спокойствием. Он не подносил телефон к уху, а просто пялился в экран с набранным номером, чувствуя вибрацию от гудков по ладони. Три.        Звонок был взят. Князь понял это не сразу, приняв окончание гудков за сброс вызова. Но звонок шел, и Феликс, замерев в страхе, прислушался к голосу, который невнятно прозвучал из другого конца. Поднес телефон к уху, плотно прижав язык к небу так, чтобы даже не пытаться ответить. Его голос... Родной, обеспокоенный, хриплый. Феликс не отвечал. Только слушал. Слушал, как он облизывает губы, – знал, как их часто сушит в душном кабинете, – как меняется его интонация, как он, по непонятным причинам, узнал такое же молчаливое дыхание в трубке с чужого номера, тоже проникая немыми размышлениями, а после, смягчившись, снова начиная о чем-то просить, что-то спрашивать. Все сжалось внутри от его услышанного шепота собственного имени. И трезвый Феликс с желанием рвется ответить, сообщить, где он и как. Но, вместо этого, он снова убрает от себя телефон, на пару секунд прикрыв уставшие веки и, одним нажатием, бросает вызов. Сердце вмиг потяжелело, забилось не ритмично, неправильно, словно сообщая, что он снова поступил несправедливо к нему. Он знал это и, продолжая поступать с ним так, всегда оставался один на один с собственными гнилыми мыслями.        Посчитав это волей судьбы, Феликс кинул телефон обратно на тумбу. Ему нельзя знать. Он обязан их защитить, а не обрекать на опасности и смерть. Пусть знает, что жив: успокоит нервы, может, выпьет грамм двести, – но никогда не пойдет за ним. Никогда не будет рядом, если «рядом» равняется «опасности». Он был ему дорог... ...Был дорог...

***

В этом мире я гость не прошенный

Отовсюду здесь веет холодом

Не потерянный, но заброшенный

Я один на один с городом

Среди подлости и предательства

И суда, на расправу скорого

Есть приятное обстоятельство:

Я люблю тебя — это здорово.

***

       В ту ночь он совсем не спал. Ему это было свойственно, как пубертатному подростку, идущего против системы и глотающего энергетики ночами напролет, – но сейчас Дашков вновь вспомнил причину всех своих бед. Феликса. Его переливающиеся на свету янтарные глаза, рыжие локоны, хитрая ухмылка раз за разом всплывали у него в памяти, мыслях. Его образ. Такой недоступный и холодный, давно став эталоном красоты. Его личной красоты, которая не могла идти в сравнении ни с кем и ни с чем. Потому что Юсупов единственный такой на весь белый свет. На всю Вселенную, Галактику, и что там дальше может идти. Он сам не знал, но точно был уверен, что больше не сможет полюбить никого, как его. А уж если его любовь и умрет, то только вместе с ним.        Он не приходил в Юсуповский дом с того самого злосчастного дня. Феликс затмевал собой мысли слишком часто, чтобы хотя бы попытаться думать о чём-то другом, а дом был буквально черной дырой, поглашающей его в воспоминаниях целиком. С тех пор не и спалось. Не елось, не сиделось и всё остальное на «ось». Приходилось находиться где угодно, лишь бы снова и снова не чувствовать пустоту в некогда наполненным теплом и уютом доме. Их доме.       Пустота, которую образовал за своим уходом Феликс, чувствовалась в тишине: в выключенном холодном ноутбуке, который нагревался до температуры ядра Земли, когда Юсупов смотрел сериалы двадцать часов без перерыва; чайнике, телевизоре, который он включал на фон, чтобы не было скучно. Чувствовалось в холоде, и речь не про погоду. Без него дом был мертв. Без него Граф был мертв.       Больше остальных комнат свою атмосферу сохранял его кабинет. Граф с тихими глухими шагами отворил незапертую дверь и вдохнул душный воздух во все лёгкие, стараясь хоть на секунду представить, что рыжий находится там. И вот-вот он откроет глаза, а он уже сидит за креслом, в своей манере закинув ноги на стол, покуривая любимые сигареты. Со вздохом он почувствовал табачный запах, со слабым шлейфом его сладкого парфюма, витаящего в воздухе. Грудь неприятно защимило. Головой он понимал, что это просто непроверенная комната, которая сохранила свои ароматы, а потому остановилось во времени. Но сердце убеждало в обратном. Убеждало, что всё живое, что чувства подводить его не могут.       С надеждой открыв глаза, разочарованно увидел лишь душный пустой кабинет. Стол, на котором привычно были раскиданны документы с отдела, которые он не успел проверить, пыльные книги на заполненных полках, его выглаженный черный пиджак на спинке кресла. Стало невыносимо тошно. Он не спеша обошел небольшую комнату, пустым взглядом рассматривая каждые обыденные вещи в ней, к которым давно привык: беспорядок, пепел на полу, столе и в других странных местах, виски в стеклянном сосуде прямо на рабочем месте. Не привык он только к отсутствию князя. К долгому, бесконечному отсутствию.       На удивление, его голова была пустой: то ли от тоски, то ли из-за душного воздуха, не позволяющего думать, – но эта пустота была скорее болезненной, чем расслабляющей. Дашков вспомнил их последний разговор в этом же самом кабинете и легче не стало.       «...Я тоже по тебе скучал...»       «...Я всегда с тобой. За тебя, рядом с тобой...»       Его голос пронесся в голове и вмиг утих. Как в той хижине, в которой он его бросил. Чёрт.       Без разрешения усевшись в его кресло, он немного покрутил ногами, понимая, что по морде за такую наглость он уже не получит. Не у кого спрашивать разрешение. Двинувшись ближе к столу, он без интереса прошёлся взглядом по документам, бесшумным часам, красному циферблатному телефону и по новой пепельнице, которую Дашков купил взамен разбитой. Все казалось прежним, но осознание не даёт поддаться приятным воспоминаниям, разбивая иллюзии. Если бы все могло быть по-другому, то как?        Они бы оба сидели за просмотром фильмов, активно обсуждая тупых главных героев, будто не понимая, что совершают глупости посерьёзнее. Они бы заказали в больнице у Жана первую положительную и поели, молча наблюдая за разведением мостов у набережной. Дашков бы согласился пойти с ним на очередную новую, но бессмысленную выставку, и из всех новомодных «искусств» все равно бы смотрел на Юсупова, понимая, что краше он уже не увидит. Будь он даже в Лувре. Они бы сходили в гости к Руневским, а после нескольких бутылок вина, Дашков слушал бы, как Феликс в действительности рад за них. Эта радость была тихой белой завистью. И если бы не это всё, Дашков попытался бы напрямую и трезвую голову признаться, что тоже хочет как у Руневских. Все склоняется к «бы».       Расслабившись в родной атмосфере, Граф неожиданно дернулся и чуть не свалился с кресла от громкого телефонного звонка с того самого красного телефона. Несколько секунд он просто пялился на него, пока звук резал слух, а после, нахмурившись, взял трубку. На этот камень Феликсу не звонили уже много лет: он находился в кабинете для интерьера, и Граф раньше думал, что он вовсе не рабочий. Это показалось странным. Ещё более странным было то, что Ивана потянуло взять завивающую трубку.       – Алло? - неуверенно прозвучало с его уст, но ответа следом не последовало. Напряжённо выпрямившись, он продолжил, – Я Вас слушаю.        Но ответа снова он снова не получил. Можно было бы подумать, что это детские шалости, что номер был набран по ошибке, да в конце концов телефон старый, обратная связь могла просто не дойти. Но что-то мешало ему просто положить трубку. Приходилось прислушиваться к шорохом: он же не просто нюхач, а нюхач с обостренным слухом. Зрение только подводило.       – Феликс, - ошарашенным шепотом внезапно для самого себя вырвалось из мыслей. Его Феликс.       Его полные боли глаза устремились куда-то прямо, словно тот стоял сейчас перед ним. Дыхание по ту сторону принадлежало Юсупову и спутать его от чужого Дашков не мог. Сердце забилось с бешеной скоростью, рой мыслей в голове на несколько секунд перекрывали доступ к кислороду, все казалось таким нереальным, словно фантазию из головы выдернули крючком для рыбалки и воссоздали в жизни.        – Я верил, что ты жив, я знал это, – словно сам себе с искренней радостью проговаривал Иван, вцепившись в телефонную трубку, стараясь как можно сильнее прижать ее к уху, лишь бы чётче слышать колебания с другой стороны, – Ответь мне, прошу тебя.       С его недавних галлюцинаций он перестал доверять себе и как можно чаще стал принимать прописанный врачом таблетки. Они помогали лишь успокоится, но Дашков убеждал себя, что они лечат голову и возвращают в реальность. Самовнушение работало: в голове пронеслась мысль, что он снова ошибся и никакой Юсупов ему никогда бы не позвонил. Да ну, бред. Пару секунд молчания, и вот он снова разрывает связь с фактами и верит своим ощущениям. Иллюзии, которыми он себя питает, помогали ему держаться на плаву.       – Ты ранен? Где ты, Феликс, - вновь и вновь повторяя его имя, Дашков хотел верить, что разговаривает именно с ним, а не со своей повёрнутой кукухой, – Феликс, я не зол на тебя, просто вернись, слышишь?        Очередное молчание возвращало тревожные мысли. Ведь если звонит, то они не в ссоре? И если звонит, то хочет его услышать.        – Я приду за тобой, – продолжал, не обращая внимание на молчание, учащенно дыша, – Я приеду, прилечу, блять, Феликс, скажи мне, где ты? - обеспокоенный хриплый голос твердел, но не срывался на крик, лишь показывал эмоции, – Я люблю тебя, – смягчился, явно держа эти слова для особенного случая, но, поняв, что его может и не быть, закончил, – Отключись, если услышал меня.        В эту же секунду прозвучало три коротких гудка, завершающие вызов. Отключился, козел. Значит, точно он. Как выходя из оцепенения, вампир положил телефонную трубку на место, широко расставив ладони по столу и глубоко вдыхая через нос воздух. Чувство беспокойства заполняло душу больше, чем в день его исчезновения. Мысль о том, что он жив, давала надежду, но вариант того, что он страдает, – вселял тревогу и страх. Страх, что это был его последний звонок. Что молчит он не просто так. Что это последнее, что он захотел сделать перед смертью. По телу прошла жуткая дрожь: тело рефлекторно одернулось. Ещё бы чуть-чуть и начало бы трясти от переполняющих эмоций. И не поймёшь: от хороших или плохих. Ясно одно - Юсупову нужна помощь. Точнее, он хотел думать, что она ему ещё нужна, ведь сам он никогда бы не попросил напрямую. Чертова гордыня.        Тяжёлый груз на душе неожиданно исчез, и Дашков наконец почувствовал себя в какой-то степени истощенным. Истощенным от переживаний, истерик, панических атак, бессонницы, ненависти к себе. Это все уйдет постепенно, конечно, но сейчас хотелось убрать истощение от голода, которым себя морил неосознанно.       Надо признать, что находясь в внеочередном отпуске, Дашков всегда был в нужное время, в нужном месте. Осталось понять, с какого черта он звонит только сейчас. И где он находится. И вообще – какого хуя? Выдохнув через полную грудь, он попытался собрать мысли в кучу, и, как его учил Руневский, не действовать «как обычно». То есть, в своей манере – на эмоциях. Кстати, о Руневских. Стоило рассказать им обо всем, доказать, что он полезный и заслуживает работать вместе с ними. Ведь Юсупов тоже был ему важен... ...Был важен...