he's getting on my nerves

Лечи же мои травмы

Целуй меня как в фильмах

Бессонными ночами

Мы клеим, что разбито

Лечи же мои травмы

Целуй меня как в фильмах

Настолько же красив ты

Что сам себе завидую

***

      До сегодняшнего дня Дашков не думал, что время может тянуться так мучительно медленно. За утро он уже успел организовать банкетный зал в престижном районе Ленинграда на человек сто друзей и родственников невесты, чему сам Граф особо рад не был: отец Александры настоял на громкой свадьбе, хотя изначально это не являлось обязательным условием. После поехал выбирать костюм у портного. Выбрал первый, который подошёл по его параметрам, особо не задумываясь ни о цене, ни о своем внешнем виде. Хотел плюнуть, «не на свадьбу же иду», но тут же самоиронично усмехнулся.        Самое долгожданное событие для Натыршкиных оказывалось для Дашкова самым обычным днём, который пройдет точно также, как и остальные. Не то чтобы ему было за это стыдно: он даже не задумывался о ее чувствах, не думал о будущем, которое уже было предрешено, не собирался клясться в любви, если эту ложь будет слышать Феликс. Дни проведенные в компании Александры были такими же пустыми и скучными, как и сама девушка. Наверное, Графа больше волновал факт того, что он попусту тратит время на человека, который ему безразличен, чем на реальным штамп в документах и последующие семейные обязанности. Надо сказать, если бы он тратил свою вечность на Юсупова и не сдвинулся с мертвой точки ни на шаг, то мысли о том, что он потратил свое время зря, не посетили бы его вовсе.       Невесту в день свадьбы, по приметам, жениху видеть запрещено. Граф особо и не рвался, разумеется, сдалась она ему, но с прискорбным видом сообщил Кириллу – отцу Александры, что он будет очень скучать и с нетерпением ждать встречи. На ее похоронах лет через сорок.       Вместе с костюмом Дашков поехал в Юсуповский дворец на два часа раньше назначенной встречи, зная, что за этот бездумный поступок отхватит шквал критики и недовольства. Но тяга к князю была сильнее чувства самосохранения, а потому, на его пороге без какого-либо стука и его приглашения, Граф зашёл как к себе домой, отдал любимую черную шляпу, такого же цвета плотное пальто в руки единственному дворецкому на входе, который прислуживал Юсупову лет шестьдесят с хвостиком: Дашкову он нравился, некий спокойный покорный старикашка, как оказалось потом – совсем глухонемой. Граф сначала обижался, потому что тот не смеялся с его шуток, а как узнал, – начал принципиально заглядывать в его мешковатые глаза, кивая, чтобы хоть как-то выразить благодарность за услуги.       Феликс вышел из спальни почти через десять минут после того, как услышал приход Дашкова в главную гостиную. Тот расположился на бордовом диване, стоящем в самом центре зала с ещё несколькими креслами и расписным прямоугольном ковром на полу. Старый, но ухоженный диван симпатизировал рыжему удобством: с него необязательно выводить кровавые пятна после перекуса. Все равно никто не увидит.       Дашков с удивлением подметил, что Феликс не готов к церемонии от слова совсем: на вампире был замудренный неопределенными рисунками шелковый халат, купленный то ли в Китае, то ли во Франции; в руке он держал недопитый бокал гранатового вина смешанный с кровью, очевидно, не первый, судя по расслабленному пьяному взгляду. Впрочем, Граф его понимал: зачем напрягаться, если свадьба не твоя. – Не рано ли, Князь? – кивнул Граф на бокал Феликса с красной жидкостью, после чего тот сразу же, как на зло, сделал ещё один глоток, словно на его мнение он срал. – Рано, – коротко пронеслось эхом по просторной гостиной, – Так рано нахуя приезжать? - подъеб Дашкова обернулся против него самого, на что он страдальчески вздохнул.       Юсупов подошёл к Графу ближе, оставляя расстояние между ними длинною в шаг, и лениво протянул бокал, получив в ответ лишь недовольное качание головой в сторону. Пожал плечами и снова сделал большой глоток, следом облизывая длинные клыки. Дразнит, сволочь. – Впрочем, – вдруг повеселее начал вампир, – Ты как раз вовремя, Граф, – хитро улыбнувшись, поставил уже пустой бокал на низкий журнальный столик под стать интерьеру гостиной рядом с диваном, на котором сидел Дашков, – Я приготовил для тебя свадебный подарок.       Брови Ивана в ещё большем удивлении изогнулись, словно он услышал в этой фразе не «свадебный подарок для тебя», а «свадебный подарок для нашей с тобой свадьбы». Изначально ему казалось, что Феликс против обручения, что он вовсе передумает приходить, а если и придет, то обязательно пошлет его куда подальше, напьется, плюнет в лицо, да что угодно. А тут подарок. Внезапно. Он в любопытстве выпрямился из позы креветки, с искрой в глазах ожидая чего-то интересного, так как другого от Юсупова ожидать не стоило, навострил слух. – Для начала тебе нужно завязать глаза, – некогда туго завязанный на талии халат расправился как только Феликс легко потянул ремешок за кончик завязанного узла. Дашков замер. В один миг у него пропали дар речи, разом все мысли и какие-либо эмоции на лице от заинтересованности. Удивительно, как менялось настроение князя после вина. Без сопротивления он позволил князю завязать свои глаза этим же шелковым ремешком, в надежде, что он не попытается связать и расчленить его; слушал только биение своего сердца и обострённое осязание на кончиках пальцах от слабого переживания. Феликс сделал узел на затылке, чтобы ткань не сползла по лицу, и наклонился к его уху, – Единственное правило, – томным шепотом шептал ему Феликс, – Не развязывать глаза, – сделал паузу и Дашков ощутил его улыбку рядом, – Иначе всё закончится. – Это такая игра? – неуверенно спросил Дашков, боясь пошевелиться: мало ли, он скажет, что по правилам и это запрещено. – Называй, как хочешь, – промурлыкал в ответ рыжий, – Но ты проиграешь, если развяжешь глаза, – Дашков нервно выдохнул, ощутив холодную ладонь на своей шее: та неторопливо поднялась выше по линии подбородка, поглаживая щетину и остановилась на нижней губе. Хотя, если посмотреть с другой стороны, Дашкова все устраивало.       Правила казались простыми, но Юсупов непредсказуем, а Дашков шел на принцип: раз согласился, то обязательно сдержит слово. Но в следующую секунду, сразу же отбрасывая все свои принципы, он готов был тут же принять поражение, проклиная и этот подарок, и Юсупова с такими играми: его тонкие пальцы ласково прошлись от колен от каждой ноги до пряжки ремня брюк, остановившись там. Только сейчас Граф понял, что совсем не дышит, ощущая на себе чужие руки и лишь воображая, как это могло выглядеть, если бы не его завязанные глаза. Но внимание Феликса переключилось так же резко, как и в общем-то всегда: он ловко переполз на колени к Дашкову, оседлав его, и прижался своим телом к чужой груди. По инерции Иван обхватил ладонями тонкую талию вампира, чтобы обезопасить его от падений, но стоило ему соприкоснуться, как он ожидал, с тканью халата, он почувствовал у себя в руках лишь нежную намного бархатную, чем любая другая ткань, кожу: Феликс под халатом был без какой-либо одежды, был совершенно обнаженным. У Дашкова снесло голову окончательно. Сначала огладил ладонями талию, после прошёлся ими же вверх, ведя по безупречной спине, от чего Феликс плавился в руках, был податливым, как пластилин. Граф провел носом по изнеженной шее, зарываясь в пропитанные сигаретным дымом локоны волос, бездумно прижимал его к себе, словно он сейчас сбежит, как молоко на огне, сейчас же раствориться, растает. И он действительно таял, но все ещё сидел у него на коленях. Шаловливые руки князя опустились по прикрытому рубашкой торсу ниже, на ширинку брюк, где, собственно, и остановились, по-хозяйски оглаживая член Дашкова под мешающей плотной тканью. – Не для того мама ягодку растила, – непонятно зачем нервно пошутил Граф, на что Юсупов лишь тихо цокнул языком и, не останавливаясь, за одно действие расстегнул ширинку. Дашков промычал что-то невнятное, напрягая ноги и бедра, когда Князь коснулся ноющего члена ладонью. То, что происходит сейчас наяву, было когда-то его тайными фантазиями, – Феликс, – рвано прорычал, чем выдохнул, вампир, стараясь не делать никаких резких движений, не говорить, не дышать вовсе. – А для кого растила? Для Саши? – издеваясь, усмехнулся рыжий. Для Дашкова только потом дошло, что он имел ввиду его невесту, а не Руневского, про которого он подумал изначально, а потому он в непонимании несколько секунд сидел, скривишись. Но по мере того, как двигалась ладонь вампира по плоти между ног, Дашкова пробирала жуткая волна удовольствия. Кажется, он все ещё не до конца понимал, что это происходит в реальности: его тяжело колотило от переизбытка чувств, в руках Юсупова он был полностью обезоружен, беспомощен. Сидел, в страхе пошевелиться, сделать что-то лишнее, спугнуть его. А Феликс наслаждался этим: ему нравилось, что Дашков находится полностью в его власти, нравилось, как тот волнуется и теряется, остро реагируя на каждое его движение, нравилось в крепкой хватке двигать ладонью от основания до головки члена, чувствуя, как он твердеет, как Дашков часто и быстро дышит, и не в силах контролировать ситуацию, в отчаянной попытке начав жёстче сжимать его чувствительные бедра, – Что ты чувствуешь, Граф? – мурлыча, горячо прошептал вампир, большим пальцем лаская уретру, получив в ответ лишь сдавленное рычание, будто у него был завязан рот, вместо глаз.       Дашков не мог соображать, пока рука Феликса касалась его же члена. Он судорожно двигал под ним бедрами навстречу плавным движениям: всё вокруг больше не имело больше значения. Есть только он и Феликс. Остановилось время, проблемы перестали существовать. Он чувствует его. Он его хочет. Хочет не просто выебать: он хотел его сожрать, обглодать каждую косточку, кусать его раз за разом, впиваться в белоснежную шею, чувствовать на своих губах привкус сладкой крови, насытиться ей сполна. А после, возможно, и выебать.        Голова закружилась от собственного воображения: теперь он понимал, для чего ему закрыли глаза. Но представлять и видеть – разные вещи. Он мог представить, как сейчас самодовольно выглядит Феликс, но если бы он его видел, то кончил бы и без манипуляций руками. Он мог представить, как выглядит сейчас рука князя снизу: такая родная, изящная, ухоженная, – но чувствовать её совсем другая история.       Но и она продолжалась недолго, чему Граф даже расстроился, но, как оказалось, зря: Юсупов хитро выбрался из крепких объятий, сползая куда-то вниз под ноги, развел их в разные стороны, и Дашков был поклясться, что через повязку прочувствовал его жадный взгляд, его горячее желание, которое он не озвучивал, но показывал всеми возможными способами. Связь с реальностью была потеряна. В один момент случилось все и сразу: повысилось давление, приятным узлом сдавило низ живота, зазвенело в ушах, сбилось дыхание. Инсульт? Нет, Феликс.        Жгучий язык обвел головку члена по окружности, словно изучая, пробуя на вкус, от чего ноги Ивана онемели: стали ватными, бесполезными сейчас, а Феликс, делая вид, что не замечает его реакции, уверенно ведёт языком вниз по основанию, после, не прерываясь, берет в рот целиком, по самое горло, подавляя в себе рвотный рефлекс. Дашков шумно выдыхает, вздрагивает от неожиданной волны удовольствия, как от приступа хватая князя за волосы и сжимая пальцами их в кулаке. Повязка лишняя, определенно, хотя и без нее бы не смог бы разглядеть ни черта: поплыло бы все, затуманилось. Князь, как последняя блядь, сосал так, словно это ему же в первую очередь нравилось. Как будто на языке нервных окончаний больше, чем во всем теле. Длиннющим языком обхаживал каждый нерв, втягивал щеки так, что Дашков не успел подумать про его опыт, прятал клыки, зная, что Граф доверяет ему не только свой член, но и жизнь, брал глубже, насколько мог.       Движение головой стало интенсивнее и быстрее: он помогал себе одной рукой, что только усиливало возбуждение партнёра, а другой – цеплялся за ногу выше колена, и не будь у Дашкова брюк, оставил бы царапины, точно как зверь. В свою очередь Дашков откидывал голову назад на спинку дивана и не мог произнести ни слова, двигая его голову закрывшейся рукой в волосах, направляя в нужном темпе, чувствуя, как душа покидает тело вместе с настигаемой эрекцией.       Но стоило Феликсу ощутить его предел, – отстранился почти незамедлительно, так и не дав кончить. Напоследок проводя языком по всей длине, встал с затёкших красных колен, облизывая следом свои клыки, влажные губы: то ли от собственной слюны, то ли от чужой естественной смазки. Дашкову не хватило, он подумал о том, что вновь сделал что-то не так, – расстроился или разозлился, – но все равно потянулся к Феликсу, слепо щупая его ладони рядом, притягивая к себе в какой-то глупой, бесполезной попытке удержать. Феликс коротко усмехнулся, наблюдая за его уязвимостью, а после аккуратно оттолкнул на спинку дивана в то же положение: полусидя-полулежа. Самостоятельность ему сейчас ни к чему.       Душный, жаркий воздух тут же сменился на ту пустую, одинокую атмосферу, которую Граф ощущал всегда, стоило Юсупову находиться вне его зоны осязаемости. Но, на удивление, Феликс вернулся быстро, торопливо что-то расставляя на стол: что-то шумно открывая, выдавливая, не удосужившись сказать ему хоть слово о своих действиях. Но, почувствовав на том же твердом стояке холодную маслянистую жидкость, он понял: слова излишни. Князь с избытком обходил каждый сантиметр кожи, размазывая длинными пальцами смазку, справедливости ради, пахнущую очень приятно: возможно цветами орхидеи и маслом ромашки, объясняющую ее консистенцию. Холодная ладонь вновь смазано проехалась по головке, основанию и ниже: Дашков бы зажмуриться, да смысла нет; поджал губы, чтобы не вырвался стон – это всё, на что его хватало. Дыхание перехватывало, Феликс не давал даже возможности подумать о чем-либо, кроме него, кроме его рук, его приятных губ, длинного языка, идеального тела, которое хотелось взять здесь и сейчас.       Феликс седлает бедра, подбирая удобную для себя позу, словно дразня. По различимым звукам на пол глухо упал халат, и, если помнить, это было единственным, что его прикрывало. Граф с осторожностью положил потные ладони на изгиб его талии, убеждаясь, что он сидит обнаженным. В отличие от него, что напрягало. Юсупов обвил его шею руками, как двумя ядовитыми змеями, ощущая на себе горячее дыхание. Граф сильнее сдавливает в руках его талию, притягивает к себе, чувствуя, как тот млеет, поддается, мажет губами сначала в щеку, а уже потом в губы. Целует жадно, кусая губы острыми клыками, оставляет бордовые метки. А Дашкову нравится: отвечает нежнее, боясь испортить эталонную кожу, сдавливает ладонями выпирающие бедра, прижимая его к своему стояку, который тот и создал, чувствует на его языке свой вкус, улыбается этому.       В поцелуе Феликс ёрзает задницей. До Дашкова доходило долго, голова кружилась, не соображая, но, после, не отвлекаясь, он сместил руку с ягодицы внутрь, в предвкушении собираясь растянуть его: Феликс оставил себя на десерт. Но держать себя в руках стало невозможно с первых секунд, как до него дошло, что его пальцы вошли в Феликса без каких-либо усилий. Сначала на одну фалангу: не наблюдая, но ощущая, как выпрямляется его спина, как он сжимает тазобедренные мышцы, следом облизывая и без того влажные губы. Не стонет, но выдыхает с досадой, ожидая большего. Еще на две фаланги. Мог бы и подразнить, помедлить, но у самого сил на ожидание больше не было. Князь в этот раз томно ахает, резво дёргается, как от боли. Но пальцы входили так легко, что очевидное, стало ещё более очевидным. – То есть, – сбытым шепотом начал Граф, выдыхая у его шею, – Ты сам себя? В ванне, да? – издевательски улыбнулся, зная, что на это Князь недовольно закатил глаза, вопреки собственным тихим стонам ему под ухо.       Естественно, несколько часов, проведенные в ванной, несли свои плоды. И плюсы для Дашкова. Но озвучивать он их не стал, ради неподдельного эффекта неожиданности. Граф нащупал бугорок пальцами и активными движениями начал доводить Юсупова, принципиально выдавливая из него сладкие стоны. – А тебя ещё что-то не устраивает? Надо было завязать тебе твой невыносимый рот, – не выдержав, проскулил Феликс, параллельно хватаясь пальцами за неудобную ткань на плечах Дашкова. Одобрительно качнув бедрами, стал насаживаться на пальцы самостоятельно: по скулам князя в жажде растекался румянец, переходя на кончики ушей. Граф чувствовал этот жар, ощущал, как пылает его тело, как дёргаются бедра в возбуждении. Знал, что тот захочет чувствовать контроль над ситуацией, захочет чувствовать себя выше, главнее. И это заводило ещё больше.       Дашков убрал пальцы со входа и почти сразу же Феликс приставил к себе его стояк, цепляясь одной рукой теснее его шею, а другой помогая вставлять ноющую головку. Он шумно дышал ему на ухо, простанывал, когда Граф жаркими поцелуями покрывал шею, позволяя ему делать все самому. Член входит плавно, вылитая смазка липко растекается по внутренней стороне бедра. Юсупов жмется, откидывает голову назад с протяжным громким стоном, забывая о рамках приличия, словно ему когда-то было на них не похуй. Иван чувствует его целиком: резво оглаживает линию позвоночника, от чего вампир тут же изгибается в пояснице, после переходит ладонями на бедра, сжимая их и насаживая больше на свой член под сладкие стоны. И даже когда Юсупов сейчас перед ним, полностью обнаженный, собирается выебать его собой – в это тяжело поверить. Не понятно было с чего начать, за что взяться, – хотелось всего и сразу. И Феликс, читая мысли, даёт ему это. Даёт себя.       Успокоившись от неожиданно накатанной волны приятных ощущений, рыжий принялся двигать бедрами в таком несправедливо медленном темпе, что хотелось завыть. Но, вместо этого, Дашков вцепился в его губы в мокром поцелуе, ощущая себя не просто вампиром, а самым настоящим сверхчеловеком, что было, по факту, тоже верным определением, хоть Граф и не любил так себя называть. Но ощущал же. Князь продолжал так насаживаться и подниматься, ровно до тех пор, пока полностью не привык. Дашкову помогать запрещал – тут же кусал его за нижнюю губу, снова вздымал бедрами вверх, выстанывая в поцелуй что-то неразборчивое, насаживался целиком.       Феликс крепко сжимал плечи вампира, непроизвольно сжимая их от толчка до толчка. Его эластичное тело, двигалось так гибко, будто Дашков внезапно научился играть на флейте и пригрел у себя на груди очень назойливую змею. Движения стали активнее: его вечно молодое тело извивалась волной от приятных ощущений, доставляя такое же удовольствие Графу. – Феликс, – рвано выдохнул Иван, сжимая узкие бедра в ладонях, – Если ты продолжишь так сжимать меня внутри, – он сделал паузу от ощущаемой язвительной улыбке около его лица, – Я долго не протяну. – Протянешь, – мурлыкнул князь и снова двинул бедрами вниз, на что получил очевидной рык от Дашкова с последующими синяками на ногах от рук Дашкова, которые даже добавляли шарма, чем отталкивали. Все равно от них и следа не останется.       Вскоре Граф заметил, что движения напряжённого тела Юсупова существенно замедлились: такое положение было тяжёлым и князь быстро устал, хотя возбуждение никуда не делось, а только росло. Поцеловав вампира в шею, Дашков не стал дожидаться благословения от его высокой гордости, а сразу подхватил его под зад так, чтобы он обвил дрожащими руками его шею, и тут же уложил спиной на мягкую поверхность дивана, расположившись между раздвинутых ног. Огладил руками тело: невзначай, из-за своей слепоты. Юсупов довольно ухмыльнулся, длинными ногами сжал его бедра, точно приглашая. Дашкову повторять два раза не нужно, сам же рукой облокотился на диван рядом с рыжей макушкой, надвисая сверху. Феликс красив, безупречен, и не нужно было видеть, чтобы убеждаться в этом. Граф провел языком от ключицы до груди, изучая его, пробуя на вкус, от чего Феликс, почти не дыша, выгибался навстречу, напряженно держа свои ладони в области его поясницы. Дашков обвел кончиком языка ареолы розовых сосков, параллельно толкаясь внутрь вампира. Во второй раз это удалось без дополнительных усилий. Юсупов звучно застонал, чувствуя в себе Дашкова, а его, в свою очередь, сводили с ума эти стоны. Ощущения от ритмичных толчков усиливали укусы, которыми покрывал грудь и шею князя: тот извивался всем телом, давая понять, что нравится. Хотя, как тут не понять, слыша такие стоны. Дашкову льстило, как рыжий цеплялся ногтями за его широкую спину и плечи, растягивая пиджак, с какой силой его тонкие ляжки сжимали его натужные бедра, буквально мешая двигаться. Ему нравилось. Нравилось всё, до мелочей. Ведь Феликс думал об этом. Продумал, как это будет выглядеть, каким образом он возьмёт его, как возбудит. Хотя, над последним и думать не надо было. Стоило просто появиться в поле его зрения. Надо признать, что его план удался на все двести процентов.       Последующие толчки стали глубокими и грубыми: Дашков перестал себя сдерживать, а Феликс, будто дожидаясь этого, перестал подавлять в себе стоны. Их тела двигались идентично друг другу, смешивались, сливаясь в единый организм. Граф ощущал, как пылает его партнёр, как он устал и держится на волоске от оргазма. Грубые толчки сменялись плавными, размеренными, и наоборот: от медленных и спокойных – к жёстким и быстрым, буквально не позволяя расслабиться. Граф полностью контролировал процесс, дышал рвано, ритмично двигая бедрами, под одобрительные стоны снизу.       Феликс задыхался в собственном удовольствии. Не пытался жмуриться: любил смотреть на него. На такого горячего, грубого. На то, с какой жаждой он брал его вновь и вновь, как ему было мало. И Феликс любил отдаваться ему целиком без остатка, чтобы чувствовать себя после пустым, но целым одновременно. Толчки ускорились, Юсупов скрестил ноги за спиной вампира, прижимая его до упора. Дашков, перекладываясь грудью на грудь Феликса, кусал его острыми клыками за шею, точно оставляя за собой метки. Феликс, в помутненном от похоти сознании, заметив, что его Иван на пределе, стянул с глаз злосчастную повязку, наконец позволив ему увидеть всё. В буквальном смысле.       Разные зрачки Графа увеличились, стоило ему только собрать пазл в одну картинку. Он над ним. Он в нём. Рыжий притягивает ближе, стонет и выгибается. Это реальность. Лучше и быть не может. Его сердце забилось в ещё большем бешеном ритме, а глаза, так и ни разу не моргнув, бегали от детали к детали, пытаясь запомнить и увековечить в памяти каждую мелочь. Каждый изгиб его тела: такого прекрасного, выглядевшего в таком положении даже лучше, чем в его воображении. Каждый след от своих укусов, каждую впадину, его красные скулы, взбухшие соски и горящие желанием глаза. Терпеть стало невыносимо, наблюдая за горькими попытками Юсупова удовлетворить себя рукой. Он положил руку на его текущий член, двигая ладонью в темпе своих толчков. Феликс сначала удивлённо расширил глаза, а после, поджав брови, прикусил губу и в удовольствии заскулил, прогнувшись в пояснице для удобства.        Граф задрожал, и, через несколько резких, но коротких толчков, кончил с тяжёлым рычанием, глубоко вдыхая удушливый воздух в лёгкие. Феликс выгнулся и кончил следом. Пачкая костюм и прижимаясь всем телом к Дашкову, он удовлетворительно облизынул клыки в улыбке, ещё чувствуя в себе растекающееся тепло. Теперь все казалось таким неважным и бессмысленным, что в сознании Ивана существовал только он – рыжий, придурковатый, но любимый Феликс. Он же лениво запустил руку в мокрые от пота густые черные волосы, гладя его. – Теперь я просижу ещё три часа в ванне, чтобы смыть во мне тебя, – хрипло произнес вампир с уставшей улыбкой, – Поможешь мне? Уткнувшись носом в родную шею князя, Дашков прикрыл глаза, крепко обнимая его: – Намекаешь на второй раунд игры? – прищурился, хитро ухмыляясь уголком губ откуда-то снизу с его груди, – Я согласен. И мысли были заняты другим, никакая свадьба не имела значения, если рядом он. – Только в этот раз я завяжу тебе рот, – фыркнул Юсупов, первым встав на затёкшие слабые ноги перед диваном. Дашкову нравился его вид. Растрёпанный, весь красный, вытраханный обнаженный Феликс выглядел так сочно и соблазнительно, что грешно было отводить взгляд, – Ты идёшь?        Он тут же соскочил с дивана, сразу следом обхватывая его талию крепкими руками, и притянул к себе ближе, впиваясь в расцелованные губы одним жадным поцелуем. Феликс накрыл его губы своими, даже не пытаясь обвить его шею руками: сразу начал ими раздевать его, в спешке растёгивая по пуговке на белой рубашке.

И они опоздали. Но точно не из-за костюма.