Chasing ghost

      Стив просыпается от ночного кошмара, в холодном поту, как в полиэтиленовой пленке, с разодранным горлом: это привычно, но слишком изменилось содержание. Во сне он убивает Зимнего Солдата и его приставляют за это к награде, сразу там же, в разрушенном помещении, торжественно цепляют медаль на залитую кровью грудь. А он только хочет знать, кто это был, и он стаскивает с мертвого лица очки и жуткий намордник, и узнает. Он узнает своего Баки и кричит, кричит разрывая горло, и не понимает, как же так, как так могло случиться. И замирает, рухнув, как с перебитым хребтом, на неподвижную жесткую грудь, глядя, как ползет темная капля из уголка прошитых стальной проволокой губ. Это новый сюжет — один из худших. Нет, вранье, это — худший. Стив размазывает слезы по лицу, пытаясь дышать медленнее и глубже, руки все еще залиты кровью, а в груди болит — игла проклятой медали /белой пятиконечной звезды/ вошла прямиком в сердце. Он неделю ныкается от Тони по углам, не в силах посмотреть ему в глаза. Он даже не представляет, как теперь смотреть кому-то в глаза. Стив понимает, что, если придется выбирать, — ему не придется. Он уже. С той встречи в Вашингтоне, он на стороне Баки. Даже на хеликерриере был на его стороне, даже сейчас, после всего, что узнал. Даже если понимает, что это уже не Баки. От этой мысли, прочно засевшей в голове в Нормандии, внутренности морозит, как от глотка жидкого азота. Стив заливается горячим кофе и это, ожидаемо, не дает никакого эффекта. Пеппер деликатно таскает Стива по пресс-конференциям в течение невозможно долгого месяца. Он улыбается и, с яркой трибуны, говорит правильные вещи, написанные правильными людьми для того, чтобы все было правильно. Вряд ли возможно исправить тот невообразимый шухер и бардак, которым обернулась Заковия, но Стив улыбается и говорит, что не думает. И не думает, что говорит. Не его слова и мысли не его. И костюм, классическая темно-синяя тройка, давит на плечи и локти, как смирительная рубашка. У него связаны руки. У него нарядный трехцветный ошейник с брелком ‘вернуть правительству США’. А Стив хочет вернуть свои жетоны. Капитан открыто улыбается Тони Старку на очередной сцене, где что-то пошло не так. Стив искренне пытается видеть в журналистах людей. Получается через раз. Они оба говорят правильные слова. Тони однажды сказал, что не верит людям без демонов. Стив трет ладонью затылок и думает, что у него демон один. Всего один. Богохульно-красивый и стреляющий сквозь стены. Этот демон где-то у Стива за спиной. Стив думает, что если он действительно там, то, вполне возможно, выстрелит сейчас. Или переведет прицел на Старка. Это было бы... резонансно. Громко. Наташа звонит вечером и говорит, что костюм ему идет, а вот синяки под глазами — не очень. Стив смеется каркающе и предлагает одолжить ему тональник. Наташа говорит, что он дурак. Наташа говорит, тебе бы расслабиться, Стив. Йога, спа, секс, попробуй, тебе понравится. Она не стремится задеть, нет, просто не очень умеет выражать беспокойство. Как они все. Наташа говорит, что Мелани из отдела маркетинга очень впечатлена его речью. Стив знает, что это значит, когда о таком упоминает Романова. Он вспоминает Мелани и представляет, как будут смотреться на ее светлых волосах брызги ее же мозга. Он отказывается. Как всегда. Шерон Картер он, конечно же, так и не позвонил. Не то что он постоянно оглядывался за спину, в страхе, что кто-то мертвый будет отстреливать всех его потенциальных подружек... Нет. Он оглядывался, по привычке, надеясь однажды увидеть улыбку этого мертвого за своим левым плечом. Демон за левым плечом — какой дешевый шаблон. Стив оглядывается, поворачиваясь всем корпусом, на сто восемьдесят, открывая грудь холодному ветру, пытается угадать направление. Куда же, черт возьми, ему смотреть, чтобы перехватить взгляд? А есть ли он вообще, этот взгляд? Стив никак не может определиться, хочет ли он смотреть Баки в глаза, пока тот будет убивать его? Он хочет и не хочет. Он не уверен, что Баки есть. У него нехорошо с головой. В канун Хеллоуина, в середине ночи Стива выдергивает из сна ощущением чужого присутствия. Выскакивая из спальни он успевает подумать только ‘господи, неужели’, но нет. Ошибка. На Наташе коротенькая пушистая шубка, и Стив думает, что неудобно должно быть лазать в окно, по пожарным лестницам и карнизам, да и вообще, но попка у Романовой чудо как хороша, и пусть лазает в чем хочет, ну в самом деле. — Спасибо за комплимент, Роджерс, — улыбается хозяйка попки и шубки, перехватывая его взгляд, — я пончики принесла. Стив улыбается в ответ: — За пончики спасибо, за комплимент — пожалуйста, может окно мне не закрывать? Или научишься пользоваться дверью? — Двери для лузеров, скука смертная. Тащи пиво. Красивые трусы. Примерить дашь? — Наташа устраивается на столе, скинув шубку прямо на пол. Роджерс усмехается, щелкает чайником, ставит Наташе под руку бутылку пива: — Будь как дома, сейчас оденусь. — Не утруждайся ради меня! — кричит она ему в спину. Стив улыбается, расслабляет плечи, обводя взглядом темную спальню, понимает, что рванувшись на кухню, даже не тронул щит, прислоненный слева от двери. Совсем страх потерял. Постыдился бы, звездный капитан. Одевшись, выходит, включая свет в гостиной и кухне. Наташа устроилась на столе по-турецки, прямо с ногами, ну хоть ботинки скинула, и успела уже ополовинить пиво. Стив достает ей вторую бутылку. Романова благодарно ворчит что-то, запихнув в рот почти целый пончик, на кончике носа у нее несколько цветных зерен глазурной обсыпки. Она выглядит домашней, простой какой-то, и это греет. Стив закидывает в кофе двойную порцию красного перца. Он никогда особо не мерзнет, не после сыворотки, но ему постоянно /недотепло/ где-то внутри. — Нырял в Потомак? — ее вопрос застает врасплох. — Зачем мне...— начинает Стив, но Наташа только указывает горлышком бутылки ему на грудь — из-под майки выделяются узнаваемые очертания стандартных армейских жетонов. Твою мать. У него сейчас больше шансов солгать кому: другу или Черной Вдове? Хрен там. Шансов нет. Говорить правду не хочется — это его, его собственная личная правда, он не хочет, чтобы кто-то знал. — Помнишь, у греков была традиция? — как ни в чем не бывало, спрашивает Романова, — героев, павших в бою, товарищи возвращали домой, неся на щите. И было великой честью, если тебя уложили на щит спиной. Ну, просто из груди в таком случае обычно стрелы торчали, да? И если тебя принесли спиной вверх, кошмар и позор,— значит ты повернулся к врагу спиной, типа, убегал, и выглядишь теперь как дикобраз. Стив кивает: было такое. В детстве ему нравился этот ритуал. — Как понесут тебя, Роджерс, если стрелы уже не в моде, а твой противник всегда держится на расстоянии? — Ну почему сразу на расстоянии, Альтрон, вот как по мне, вообще слишком близко подошел. — Альтрон, ну-ну. Я о том противнике, который был ближе всех. И к тому, чтобы убить тебя — тоже. Стиву неуютно, эти слова царапают, соскребают броню. Он и правда был ближе всех. Во всех смыслах этой фразы. — Он ведь может быть и дальше всех, Стив, — Наташин голос ввинчивается медленно в самый центр мозга, — и не терять при этом из виду. Да, почти три мили, Роджерс помнит. Наташа замирает, поводит плечами нервно, тянется рукой к лопаткам, трет между ними спину под теплым пуловером. Стиву не нужно спрашивать — он знает это ощущение. Он смотрит в окно, над Наташиной головой, пытается проглядеть насквозь ночную темноту как можно дальше. Он ничего не видит. Его галлюцинирование распространяется теперь на его друзей. — Ты ждешь, что он придет за ними? — Наташа кивает на жетоны. Конечно, она поняла, чьи они. /Скорее всего, он придет за мной, как приходит смерть/ думает Стив и пожимает плечами. Он не рассматривал это так — как манок на зверя. Хотя, если оглядеться, то все, что он делает, по сути — пытается поймать Зимнего Солдата на живца. На себя. Наташа уходит под утро, успев затолкать в Роджерса огромный омлет с беконом и стакан какой-то свежевыжатой бурды стремного цвета. На вкус вообще атас. В привычной тишине и одиночестве Стива неожиданно пригибает к полу у огромного окна. В неясном отражении стекла он видит вместо себя кого-то другого. Он не может определить, кого именно. Недодушенный вой скребется под кадыком, вытягивает горло и нижнюю челюсть в одну линию, волчью, ту, что глазами к луне. /отзовись! вой—зов, отзовись, я жду/ Канун всех святых, старый языческий праздник — третья ночь последней жатвы. Ночь, когда мертвые возвращаются домой. Стив смотрит отражению в глаза, прижимает жетоны к груди, чувствуя, как они жгутся. Он отстраненно представляет, как у него на коже будут смотреться прожженные цифры номерного идентификатора сержанта Джеймса Бьюкенена Барнса. Как клеймо. Глаза у отражения — чужие. Его мысли идут дальше — художнику всегда сложно остановиться. /на грудь нарастает привычная броня, и выжженный код оказывается прямо под белой звездой/ Капитан Америка снимает форму и, теоретически, становится Стивом Роджерсом. Стив Роджерс носит на груди чужие армейские жетоны. Он носит на груди добровольный знак принадлежности. И его получится снять только вместе с кожей. Стив прижимает жетоны еще крепче, вдавливает в грудь. Как-то очень странно он видит себе все это. Символы принадлежности, волчьи глаза в отражении. Зимний Солдат очень похож на огромного волка. Капитан Америка — собственность США. Стивен Грант Роджерс — условно ничейный. Хотелось бы в это верить, но все не так просто.