Сравнительно просто

В семь тридцать вечера в раздевалке было не протолкнуться. Гарри с трудом нашёл свободный шкафчик у самой стены, задвинул внутрь куртку и опустился на корточки, чтобы открыть рюкзак. Пухлая папка с распечатками, как всегда, тяжело легла сверху на вещи - футболка была безнадёжно измята и выглядела теперь, будто её жевали, а вот штаны, к его удивлению, почти не пострадали. Было шумно. Пахло средством для полов, чужим потом и мятной жвачкой. Хотелось выйти отсюда скорее, поэтому Гарри переодевался так быстро, как только мог - будто по какой-то нелепой причине очень спешил на тренировку. Наконец он захлопнул дверцу шкафчика - металлический щелчок, звон ключа, и всё, можно уходить. Велозал, к его облегчению, оказался почти пуст. Здесь было ощутимо прохладнее после тесной и душной раздевалки. Свет горел тускло, мягко, как будто включили не все лампы. В воздухе витал горьковатый запах резины. Музыка не играла и было очень тихо, только где-то в углу еле слышно гудел кондиционер. Гарри прошёл внутрь - его шаги гулко отдавались по пустому залу. Только один человек здесь крутил педали: Ксенофилиус Лавгуд. Он был в своей обычной футболке с выцветшим рисунком, длинных шортах и жёлтых носках до икр. Смотрел в одну точку чуть выше экрана тренажёра и беззвучно бормотал себе под нос, как будто спорил с невидимым собеседником. Волосы чуть прилипли к вискам и на лбу уже выступила испарина - значит, он пришёл пораньше. На полчаса как минимум. Гарри занял соседний велотренажёр. Сел, поставил ноги, включил программу номер семь - сорок минут с чередованием нагрузки. Экран пискнул, светло-зелёные полоски начали мигать. Вся конструкция чуть вздрогнула, когда он начал крутить педали. - Добрый вечер, - скупо поздоровался Гарри. - А, Гарри, - сказал Ксенофилиус, спохватившись. - Ты уже здесь… как мы и договаривались, впрочем! Ты всегда такой… пунктуальный. Или это просто совпадение? Помнится, Тобиас всё время жаловался на твои опоздания. Или это было только раз? Вероятно, с тех пор твоя тяга к академическим знаниям возросла многократно и это очень, очень похвально! Гарри неопределённо хмыкнул. Ксенофилиус бросил на него короткий взгляд, а потом снова повернулся к своему экрану. Программа номер семь была легче восьмой, которую он выбрал в прошлый раз, но всё равно каждое движение давалось с натугой - даже не физической, а скорее моральной. Гарри осточертело приходить по вечерам в спортивный зал при Академии, но другого шанса поймать Ксенофилиуса у него не было. Тот прямо заявил, что не собирается обсуждать учебные дела в другой обстановке и убеждал Гарри, что ему непременно нужен спорт, чтобы снять усталость от непомерной учебной нагрузки. - У Бинса новый стол, ты видел? - говорил Ксенофилиус, глядя чуть вверх, как будто обращался не к Гарри, а к какому-то настенному оракулу. - Он мог заказать любой, а выбрал самый обычный, не прислушался ни к одному моему совету! Почему так мало осталось ценителей барокко в мебели? Ведь это же роскошь! Пышность, изгибы, объём, фактура. Но нет, все хотят простые прямые столы. Какая скука… Гарри глубоко вздохнул. - Заявил, что барокко его… как же это было… - Ксенофилиус на мгновение замолк, а затем хихикнул, - ах да, “морально угнетает”! Угнетающая красота - это ли не оксюморон, а, Гарри? Как можно было ляпнуть такое? Или я уже не понимаю, что можно говорить, а что нет? - Вы обещали прислать дополнительный список источников и корректировку моего плана, - негромко напомнил Гарри. - Я жду уже неделю. - О, да-да-да. Конечно. Всё почти готово, я только не мог решить, стоит ли включать туда кое-какой вопрос… видишь ли, он как бы застрял между мирами. Нет, ты не подумай, всё, конечно же, хронологически вписывается, вот только… - Мне нужно закончить хотя бы один блок, - устало перебил его Гарри. - Иначе всё это - просто бессмысленно, я не успею к срокам. - Сроки можно и продлить… - протянул Ксенофилиус. - Куда ты так торопишься? Гарри не сразу ответил. Он смотрел на экран перед собой - следил за тем, как бежит время, как мигают полоски, как цифры меняются местами. Семь минут. Девять. Он было ускорился - и почти тут же снова замедлился. Торопиться было некуда. Не было никакого смысла продлевать сроки. Гарри понимал, что у него не было роскоши "вникать глубже", "осмыслять шире", иначе он сам может застрять между мирами. У него есть расписание. И график. Который Ксенофилиус, обещавший помочь, теперь нещадно саботировал. - Я не могу до конца семестра писать одну работу, - наконец произнёс Гарри, удивляясь, как тускло звучит его голос, хотя он и старался придать ему твёрдости. - Если я не закончу этот модуль до середины февраля, всё посыпется. Я не смогу двигаться дальше. А у меня уже и без того два висящих эссе… Ксенофилиус медленно кивнул, как будто соглашался. - Да, да… Жуткий темп. Я бы с ума сошёл, если бы мне пришлось сдавать всё подряд без остановки, какое безумие… - Он усмехнулся. - А может, ты слишком требователен к себе, Гарри? Может быть, ты требуешь от себя невозможного? Зачем тебе все эти трудности? На двенадцатой минуте программы начинался особенно трудный подъём. Что ж, хотя бы тренировка шла по плану. В отличие от всего остального. Гарри провёл языком по зубам, задержал дыхание, медленно выдохнул. Он слишком долго пытался быть собранным и не запутаться в расписаниях, сроках, отчётах, формулировках. С каждым днём сохранять баланс становилось всё тяжелее. Плохо было то, что он почти не чувствовал, что куда-то продвигается, будто не только его работа по истории искусств, а вместе с ней и весь учебный план, но и он сам застрял на одном месте. Крутил педали изо всех сил, но никуда не двигался. Гарри больше не смотрел на Ксенофилиуса, чувствуя, как ноги тяжелеют под нагрузкой. В голове тоже тяжелело. - Я не буду с вами спорить, простите, но я слишком устал для этого, - признался он. - И знаете, ведь ещё не поздно сменить модуль. Если вы обещали помощь только чтобы убедить меня перейти на общую программу, я выберу другой предмет. Как насчёт статистики? Вряд ли старина Бинс будет отговаривать меня от ускоренной программы. И снова подъём. Мышцы тянуло, но в этом, по крайней мере, был смысл - программа шла, цель маршрута была обозначена. Гарри не мог сказать того же о себе. - Иногда мне кажется, - вдруг произнёс Ксенофилиус, - что вся система образования держится на людях, которые слишком устали, чтобы спорить. Просто делают, как велено, и всё. Никакого простора для творчества. Впрочем, я бы не сказал такого о тебе. У тебя замечательное творческое мышление, я же вижу это! По крайней мере, по той части работы, которую ты мне отправил - вот только написано, на мой вкус, слишком аккуратно, будто ты боишься задеть кого-то собственным мнением. А ты не бойся! Разверни мысль, пусть она будет сумасбродной, ты только подкрепи её источниками, чтобы держалась крепче! Ах да, список источников… Я отправлю, не волнуйся, сразу отправлю, как только найду время… Времени у Ксенофилиуса никогда не находилось. Гарри хотел что-то сказать, но на двадцатой минуте снова начался длинный подъём, и он молчал, экономя дыхание. Ноги налились свинцом. К счастью, Ксенофилиус продолжал давать свои ценные рекомендации, которые можно будет применить к этой чёртовой письменной работе. Его голос был мягким, с привычной отстранённой интонацией. В какой-то момент он замолчал, полностью сосредоточившись на велотренажёре, а потом вдруг заявил: - Если Тобиас считает, что тебе лучше сменить модуль, чтобы быстрее закончить программу, это не значит, что он прав. Оценивай в первую очередь собственные силы, Гарри, иначе эта гонка не приведёт ни к чему хорошему! Гарри нахмурился. - У Тобиаса полно своих проблем, - тихо сказал он. - До моих ему нет никакого дела. Не беспокойтесь об этом, он уже давно не проявлял интереса к моему учебному плану. - Вот как? Хорошо… Ксенофилиус замолк, о чём-то крепко задумавшись. Через какое-то время его программа тихо пискнула, сообщив об окончании маршрута. Он медленно выпрямился и слез с тренажёра. Его футболка прилипла к спине, абсолютно мокрая между лопаток. Пару мгновений он стоял перед зеркальной стеной, будто пытался сопоставить отражение, которое в ней видел, с самим собой. Гарри подумал, что в Ксенофилиусе порой было что-то странное. Нет, конечно, в нём всегда было что-то чудаковатое, но когда он стоял вот так спокойно, ничего не говоря, не жестикулируя и рассматривал собственное холодное и равнодушное отражение - Гарри становилось как-то не по себе. Лицо Ксенофилиуса, всегда такое подвижное, сейчас выглядело жёстче. Даже его плечи будто стали шире. Взгляд стал пустым, рассеянным, словно в зеркале он видел не самого себя, а что-то за пределами отражения. Наконец Ксенофилиус отвернулся от стены и, ничего не сказав, вышел из зала. Но вместо того, чтобы отключить программу раньше и тоже уйти следом, Гарри честно докрутил педали до конца маршрута. В голове крутились тревожные мысли. Оставшись в одиночестве, он ощущал нарастающее бессилие. Гарри чувствовал себя велорикшей, неуклюже везущим в гору весь громадный тяжёлый мир. Внутри всё будто оплавилось - не то из-за выматывающей бесполезной тренировки, не то из-за накопившейся усталости. Он не помнил, когда в последний раз просыпался с ощущением, что выспался. Не помнил, когда ел не на ходу, когда не беспокоился, сколько заданий осталось сдать, кому нужно было срочно ответить, куда можно подвинуть встречу, чтобы втиснуть ещё одну. Хотелось бросить в стеклянную стену что-то тяжёлое. Казалось, что он сам вот-вот разлетится на куски - тонкие и острые, такие же, какими были бы куски этого огромного зеркала после удара. Если бы он разбился на осколки, смог бы каждый кусок жить своей жизнью? Один бы сидел на занятиях, другой писал бы работу Лавгуду, третий следил бы за тем, чтобы не забыть сроки проектов, а четвёртый пытался бы не думать о Тобиасе. Когда Гарри вернулся в раздевалку, Ксенофилиус уже принял душ и теперь сушил волосы полотенцем, стоя у своего шкафчика. Гарри невольно подумал, что, вероятно, он специально начал и закончил раньше, чтобы избавить их обоих от неловкости столкнуться в душевой, как это случилось пару дней назад. Гарри открыл замок, стянул через голову футболку, швырнул её в сумку и уселся на скамью, не торопясь идти под душ. Он чувствовал, как во всём теле пульсирует усталость. Голова была тяжёлой. Он уставился в пол, не моргая. Всё, что надо было сделать, всё, что следовало бы хотеть, всё, чего он избегал - всё спрессовалось в гулкое молчание внутри. Прошло несколько ужасающе пустых минут, прежде чем он заставил себя подняться. Душ оказался обжигающе горячим. Гарри стоял под неровными струями, опершись ладонью о скользкий кафель. Горячая вода текла по затылку, по лопаткам, стекала по позвоночнику. Пена с плеч давно смылась, белыми клочьями осев на кафеле под ногами, а он всё стоял, будто надеясь, что вода в какой-то момент проникнет внутрь него и вымоет холод, застрявший между рёбер. Когда он вернулся в раздевалку, Ксенофилиус сидел на скамейке, в свежей рубашке, с аккуратно расчёсанными волосами, собранными в хвост. - Влажный воздух хуже сухого, хотя никто этого не признаёт, - сказал он, критически рассматривая Гарри. - Вся энергия водяного пара - как моллюск в банке. Но водяной пар хорошо распаривает кожу перед бритьём, ты знал об этом? Понимаешь ли, на мой взгляд, даже лёгкая небритость - это нехороший знак, а уж заметная щетина - это как будто ты говоришь миру, что тебе всё равно. А я вот верю, что это не так. Допустим, ты не хочешь говорить об этом, потому что как только скажешь - придётся с этим что-то делать, да? Уже не выйдет вот так просто страдать молча. Я не спорю, порой это необходимо, даже я иногда тоже предпочитаю страдать молча. Особенно когда страдание эстетично. Но что эстетичного в щетине? Разве ты отращиваешь бороду? - Нет, - сухо ответил Гарри. - Вот, я так и думал, мы с тобой мыслим в одном направлении! Так что давай-ка ты побрейся. Я всегда брею лицо дважды в день, утром и вечером, за исключением, пожалуй, воскресенья, если только у меня нет каких-нибудь особенных планов… Ксенофилиус достал из своей сумки целый ворох дешёвых бритв в прозрачных упаковках, флакон пены и было начал новую тираду про то, что слова не должны расходиться с делом, но Гарри уже взял у него одну бритву, пену и, обогнув переодевающихся, двинулся к умывальнику рядом с душевыми. И тем не менее, всё время, пока он брился, за спиной слышался негромкий, не умолкающий ни на миг голос Ксенофилиуса - то вновь призывающий его следить за собой, то уносящийся в далёкие витиеватые размышления о природе ментолового запаха в пене для бритья. Порой казалось, что тот опасался долгой тишины и считал своим долгом заполнить её, как заполняют трещины в старых стенах. Они вышли вместе. Снаружи было серо и ветрено. Гарри накинул капюшон и сунул руки в карманы, терпеливо выслушивая все ожидания Ксенофилиуса от его работы и пытаясь запомнить как можно больше, чтобы перед сном сразу внести все корректировки, пока они держатся в голове. Ксенофилиус не торопился. Он шёл, словно никуда не спешил, хотя у него, по его словам, было много дел. Они прошли через двор, вымощенный плиткой, мимо клумбы с мрачными тёмными кустами и остановились под ярким фонарём. Ксенофилиус внезапно поднял руку и двумя пальцами осторожно взял Гарри за подбородок. Поднял его лицо к свету, всматриваясь с таким вниманием, будто читал в глазах Гарри невидимый текст. Свет фонаря дрожал, разрезая серое марево, и в жёлтом свете лицо Ксенофилиуса казалось прозрачным - тени под глазами глубже, скулы острее, губы бледнее. - Ты нехорошо выглядишь, Гарри, - тихо сказал он, и в этот раз в его голосе не было привычной легкости. Гарри не ответил. Он ощущал, как подушечки пальцев Ксенофилиуса едва касаются чувствительной после бритья кожи. Он легко мог бы отстраниться, но почему-то не шевелился. Через пару мгновений Ксенофилиус сам отпустил его и нахмурился - чуть неуверенно, как человек, сомневающийся в своих мыслях. Гарри потянулся к своему плечу, поправил сумку, которая внезапно стала невыносимо тяжёлой. Внутри была увесистая папка, спортивная форма, ноутбук, пара книг - нехитрый арсенал его ежедневной гонки. - Я в порядке, - наконец произнёс Гарри. - Такой порядок уже начинает меня пугать, - быстро покачал головой Ксенофилиус. - Тебе же знаком постулат, что движение - это жизнь? Спорт бодрит, но после наших с тобой оздоровительных занятий я вижу твой регресс, Гарри, а вовсе не прогресс, а это результат, прямо противоположный ожиданиям. - Я просто устал, - сказал Гарри. - Я вижу, что ты устал, - фыркнул Ксенофилису. - Но почему этого не видит Тобиас? Заваливает тебя работой, требует сверхусилий в учёбе, ради чего? Ему давно следовало бы оставить тебя в покое! - Он и оставил, - холодно заметил Гарри. Ксенофилиус внимательно посмотрел на него с той самой осторожной сосредоточенностью, с какой в зале изучал своё отражение в зеркале. - Я не знаю, что между вами произошло, - сказал он, неловко усмехнувшись. - И, может, мне и не нужно это знать. Совершенно точно не нужно! Но Гарри… если я могу чем-то помочь… Он замолчал, закусив губу, и отвёл взгляд. - Мне очень поможет, если вы пришлёте мне нужные ссылки и проверите, что готово, чтобы я мог сдать всё вовремя, - сухо сказал Гарри. - Чем быстрее я получу этот дурацкий диплом, тем лучше. Хотя бы об этом не думать… - Таковы его условия? - спросил Ксенофилиус и, отвернувшись, медленно двинулся дальше по аллее. - Он требует диплом, чтобы оставить тебя в Фонде, как я понимаю? - Я же говорю, он ничего не требует, - покачал головой Гарри, шагая рядом. - Вообще, я сам хотел уйти, но… наверное, сейчас это не лучшее решение… Не знаю… Ксенофилиус тяжело вздохнул. Они шли бок о бок, и в его шаге чувствовалась непривычная угловатость. Словно что-то сковывало движения, мешало идти привычно легко. Ксенофилиус больше не смотрел на него, и Гарри тоже не поворачивал голову в его сторону, глядя себе под ноги, будто мокрый тёмный тротуар мог дать ответы, которых он сам не мог найти. - Я не хочу, чтобы ты думал, будто я вмешиваюсь, - начал Ксенофилиус после долгой паузы. - Я знаю, ты не любишь этого, да и никто, по правде говоря, не любит, но прислушайся к моим словам. Я знаю, что ты многое проецируешь на Тобиаса… Тем не менее, если он сейчас действительно отстранился, как ты говоришь, я вижу, что это ничего не поменяло. Ты всё ещё ведёшь себя так, будто каждое его действие может повлиять на твою жизнь. Но поверь мне, это не так. - Да знаю я, что не так, - огрызнулся Гарри. - Сейчас тебе может казаться, что работа в Фонде - это единственный вариант, - назидательно продолжал Ксенофилиус. - Очевидно, Тобиас хочет, чтобы ты думал именно так. Но на самом деле ты можешь выбрать любой путь из всех, какие тебе откроются. - Я вообще не понимаю, зачем ему нужно, чтобы я оставался в Фонде, - признался Гарри. - Думал, он ищет мне замену, чтобы я мог спокойно уйти, но вместо этого я теперь только глубже погружаюсь во все эти процессы! Я не понимаю, чего он добивается! - О, это очень просто, - махнул рукой Ксенофилиус. - Ты легко поймёшь мотивы Тобиаса, если вспомнишь, как он мыслит. Гарри с недоверием взглянул на него. - Просветите меня? Ксенофилиус скривил лицо и втянул щёки, будто глотал горькую пилюлю. Его пальцы нервно перебирали бахрому шарфа. - Сперва тебе следует вспомнить, как Тобиас привык действовать. Ведь он не из тех, кто позволяет себе спонтанность, верно? А значит, все принимаемые им решения обязаны укладываться для него в установленную систему. Понимаешь ли, есть люди, которым приходится быть последовательными просто потому, что именно этого требует их внутренняя сущность. Ксенофилиус объяснял терпеливо, словно это была лекция академической программы. Новый курс: “Основы мышления Тобиаса”. Гарри тихо хмыкнул, решив, что не пропустил бы ни одного занятия по этой теме. - Как тебе должно быть ясно, в подобной системе координат одно всегда компенсирует другое, - продолжал Ксенофилиус. - Всё должно быть уравновешено, и компенсация продлится до тех пор, пока не будет возможно закрыть счёт. Запомни: Тобиас мыслит категориями обязательств. Ему проще разобраться с чем-то, если это можно оформить как долг, поскольку любой долг можно погасить, а это, в свою очередь, полностью освобождает его от мук совести и от иных тягот признания собственной вины в чём бы то ни было. Иными словами, когда он удерживает тебя в Фонде, он просто выполняет взятое на себя обязательство. - Но я не просил его… - возразил было Гарри, но Ксенофилиус перебил, резко вскинув палец: - Он просил сам себя. Что даже хуже! - То есть это всё из-за того, что я бросил учёбу, чтобы уехать с ним? - пробормотал Гарри, опустив взгляд. - Но это было только моё решение, к тому же, он никогда его не поддерживал… Он не хотел, чтобы я ехал. Они остановились у большой железной двери, и Ксенофилиус зашарил по карманам, ища ключи. - Есть такие поступки, - продолжал он, цедя каждое слово, когда они поднимались вверх по лестнице, - которые мы совершаем не потому, что хотим, а потому, что не понимаем, как поступить иначе. Ты не понимал, что делаешь. В голосе Ксенофилиуса, эхом отражающегося от голых стен, было что-то зловещее. Но когда они зашли в квартиру, весь эффект пропал. В коридоре резко пахло одеколоном Крама, но самого его здесь не было - как и Луны. - Выпьем чаю? - гостеприимно предложил Ксенофилиус. - Или чего-то покрепче? Бросив сумки у порога, они прошли на кухню. Ксенофилиус открыл жестяную банку из-под печенья, в которой хранились разномастные чайные пакетики. Пахло из неё средством от моли - но Гарри сообразил, что, видимо, где-то там был лавандовый чай. - Пристроить тебя в Фонд - это самое простое решение, а уж если Тобиас смог сделать это на своих условиях, то, должно быть, он очень доволен тем, как всё складывается, - говорил Ксенофилиус, суетясь с чайником. - Сомневаюсь, - сказал Гарри. - Он вообще мало чем бывает доволен. Ксенофилиус бросил в его сторону нервный взгляд. - Есть вещи, которые выглядят… ну, не очень правильно, - быстро говорил он. - Не в моральном смысле, нет-нет. Я не моралист. Я… просто замечаю, как всё складывается. Как складывалось в прошлый раз и что происходит сейчас. Ксенофилиус задумался, кусая губы, а затем продолжил: - Прости мне мои предубеждения, но всё происходящее между вами не вызывает у меня ничего, кроме тревоги. - Почему? - спокойно спросил Гарри. - Пойми, если один человек всегда выше - по положению, по возрасту, по опыту, по влиянию - то для другого это может быть… небезопасно. Ты уязвим рядом с ним, он этим пользуется и всегда пользовался. И мне… мне не кажется правильным, что человек его возраста и положения позволяет всему этому происходить! А когда одна сторона начинает путать любовь с компенсацией - рано или поздно вторая сторона окажется в крайне шатком положении… Ксенофилиус умолк, затем отошёл к холодильнику, как будто не мог больше находиться рядом. Дверца холодильника открылась и тут же закрылась с резким хлопком, от которого Гарри вздрогнул. - Вы ничего не знаете, - сказал он очень тихо. - Я знаю достаточно, - отозвался Ксенофилиус. Тишина в кухне стала удушающей. Только где-то в углу размеренно тикали невидимые часы. Ксенофилиус вернулся к столу. Руки его были сцеплены, губы поджаты, и весь он излучал напряжение, как тот, кто вот-вот скажет нечто ужасно неудобное. - Пойми же, Гарри, существуют границы, которые нельзя переступать. Всё, что между вами было… и, по всей видимости, продолжается - этого не должно было случиться. Он не имел права! Ни как твой преподаватель, ни как тот, в чьей помощи и заботе ты нуждался, ни как тот, кто… Он не имел права ставить тебя в это положение… То есть, позицию… То есть… Ты понимаешь, о чём я! Лицо Ксенофилиуса пошло розовыми пятнами. Он поставил чашку с чаем перед Гарри - от резкого движения жидкость расплескалась по блюдцу - и сел напротив, медленно вытирая лоб салфеткой из малиновой салфетницы в центре стола. - Он и не ставил, - хмыкнул Гарри. - Я сам сделал выбор. Вообще-то, мне стоило больших усилий… - Конечно, я понимаю, я прекрасно понимаю, - кивнул Ксенофилиус и добавил тише: - Но дело не в том, что ты сделал выбор и приложил усилия, а в том, что он должен был сказать тебе: “не надо”. - Он говорил. Он и сейчас говорит. - Вероятно, ты уверяешь меня в том, что Тобиас не может быть достаточно убедительным? - удивился Ксенофилиус. - Если ему так хотелось быть рядом и держать всё под контролем, он мог бы быть тебе кем угодно: наставником, защитником, даже другом. Но он выбрал быть тем, кем быть не имел никакого права! Гарри внимательно рассматривал вновь побледневшее лицо Ксенофилиуса, ища в нём признаки мысли, которую тот пытается до него донести. В глазах Ксенофилиуса - холод. Гарри пил горячий чай, чтобы согреться. Он не мог понять, что беспокоило его больше всего в услышанном. - Почему ты мне всё это говоришь? - тихо спросил он, аккуратно опуская пустую чашку в лужу на блюдце. - Пытаешься открыть мне глаза? Но я и так всё вижу. Ксенофилиус нахмурился, отвернулся, будто в темноте за окном скрывалось нечто очень важное, требующее всего его внимания. - Уже поздно! Тебе давно уже пора уходить. У меня очень много дел, а ты попросту тратишь моё бесценное время! - вдруг заявил он раздражённо. - Не понимаю, почему ты отказываешься взглянуть в суть вещей. Но раз так, то я ничем тебе не смогу помочь! Гарри пожал плечами и поднялся. - Ты зациклен на собственной персоне и считаешь свои решения имеющими непомерно большое значение! - продолжал Ксенофилиус. - В твоём возрасте Тобиас был точно таким же. Он выбрал путь, а теперь не может сойти с него… Гарри застегнул куртку и повесил на плечо сумку. - Я исправлю, что смогу, и пришлю первую часть утром, - пообещал он и под задумчивым взглядом Ксенофилиуса вышел. - И отправьте мне уже источники. В ушах громко стучало от напряжения. Гарри спустился вниз, вышел на улицу и стремительным шагом пересёк аккуратный квадратный двор, пытаясь прогнать из головы лишние мысли. В груди нарастала вязкая, беспокойная пустота. Может, стоило задержаться и расспросить подробнее? Что, если Ксенофилиус действительно хотел ему что-то сказать? Пытался намекнуть на что-то? Или это была его обычная пустая болтовня? "Я сам сделал выбор." Он повторил это про себя - словно заклинание, словно попытку утвердиться в своей правоте. Но в голове это прозвучало совсем не так уверенно, как на кухне у Ксенофилиуса. “Если ему так хотелось быть рядом… он мог бы быть тебе кем угодно.” Гарри остановился, уткнувшись взглядом в безликий фасад автобусной остановки. По какой причине Тобиасу понадобилось бы быть рядом, особенно в качестве друга и защитника? Да и каким защитником стал бы Тобиас, если он сам себя защитить не смог и был вынужден бежать? Странно, что Ксенофилиус вообще так часто говорил о Тобиасе. Что его так беспокоило? Гарри опустился на холодную скамейку на остановке. Улица была пуста, редкие машины проносились мимо. Он провёл ладонью по лицу, как будто хотел стереть напряжение, которое липло к вискам. Ксенофилиус заявил, что прекрасно понимает, почему Тобиас хочет оставить Гарри в Фонде, но конкретно ничего не сказал. Хотя важен был и сам факт - причина имелась. Значит, у Тобиаса есть причина быть ему чем-то обязанным? "Ты уязвим рядом с ним." "Он этим пользуется и всегда пользовался." Голос Ксенофилиуса, засевший в голове, звучал обличительно. Нет. Нет, всё это было несправедливо. Гарри сам лез в личное пространство Тобиаса, сам пробивал броню, сам разрушал дистанцию, которую Тобиас упорно выстраивал. Гарри был не просто согласен - он настаивал. Он добивался. А Тобиас… Тобиас сопротивлялся. И не очень-то он хотел быть рядом, скорее действительно - будто был вынужден. "Он не имел права." Гарри сжал кулаки. Он не понимал, почему Ксенофилиус относится к нему с таким снисхождением - как к ребёнку, который не соображает, что делает. Как легко сказать - не имел права. Как будто всё просто! Как будто можно заранее отмерить, кто на что имеет право, кому позволено, а кому - нет. И как будто это правило не работает в обе стороны: ведь тогда он тоже не имел права на Тобиаса! Гарри закрыл глаза, опустив голову и уткнулся лбом в холодные пальцы. Было обидно и горько думать, что Тобиас мог специально пытаться отстранить его из-за глупых моральных дилемм. Но что бы ни произошло между ними в прошлом, сейчас Гарри не мог - и не хотел - оставаться в тени. Быть тем, к кому “нельзя”. Тем, из-за кого испытывают вину. Потому что он хотел, чтобы Тобиас выбрал. Его. Осознанно. Несмотря ни на что. Тобиас должен был позволить себе “иметь право”! Потому что Гарри был уверен - Тобиас что-то чувствует к нему. Вряд ли он когда-либо делился этим с Ксенофилиусом или вообще хоть с кем-то. Ксенофилиус не мог этого знать, он не мог видеть то, что видел Гарри. К остановке подъезжал автобус. Не было никакой уверенности, никакого готового решения - только жгучее, нестерпимое желание увидеть Тобиаса и сказать ему… Гарри поднялся на ноги. Он просто хотел его видеть. Автобус плавно затормозил у остановки. Двери открылись, выпуская изнутри немного теплого воздуха, но Гарри не шелохнулся. Он стоял, глядя перед собой, и чувствовал, как бешено колотится сердце. Водитель бросил на него короткий равнодушный взгляд. Через секунду двери закрылись, автобус тронулся и, шурша шинами по холодному асфальту, исчез в сумрачной пустоте улицы. Гарри поправил ремень тяжёлой сумки, давивший на плечо, и медленно двинулся в сторону дома. Он не был уверен, что поступает верно. Он не был уверен вообще ни в чём. Но всё внутри сопротивлялось мысли оказаться перед Тобиасом сейчас, в таком состоянии: уставшим, сбитым с толку, задетым чужими словами. Нет. Ему нужно было хорошенько обдумать, что делать дальше. *** По обрывкам разговора, доносящегося из второй переговорной, было понятно, что Тобиас которую неделю игнорирует приглашения Кингсли в загородный клуб, а разногласия с Фаджем так и не были улажены. Гарри, аккуратно раскладывавший папки в первой переговорной, вспомнил, что Тобиас и раньше не раз упоминал, что уедет на выходных - но никуда не уезжал. С появлением Чжоу работа должна была стать легче, но вместо этого обязанностей вдруг сильно добавилось. Близился старт проекта Ратуши, и Гарри прекрасно понимал: никто не снимет с него этот груз, не предложит передышку. Всё, что у него было - это самообладание и обязательства. Время снова стало растягиваться, как резина, - только теперь Гарри уже не знал, на что именно надеется в конце каждого дня. Он не спрашивал, почему Тобиас снова стал чаще появляться в офисе, почему начал приходить так рано и задерживаться дольше обычного. Всё было и так понятно. Дверь во вторую переговорную захлопнулась, и разговор стих. Гарри чуть повернул голову, но шагов в коридоре не услышал. Тобиас, похоже, снова закрылся у себя - и это тоже стало новой нормой. Чжоу, к её чести, старалась вникнуть во всё сразу. Она делала это с той же сосредоточенной, почти болезненной старательностью, с какой сам Гарри не так давно начинал работу в Фонде. Он понимал, что именно она перекрывает сейчас часть потока, который должен был литься на него, но всё равно дел было слишком много. Гарри положил на стол последнюю папку и начал выравнивать их по линии лишь бы занять себя чем-то ещё на пару минут. Внутри липкой, медленной волной нарастала знакомая тревога. Он не понимал, сколько ещё протянет так. Терпение было на исходе. В четверг Тобиас улетал - вряд ли он появится в офисе до понедельника, поэтому либо нужно было решиться и поговорить сегодня, либо - ждать ещё чёрт знает сколько. Сорок минут душевных метаний спустя Гарри остановился перед дверью кабинета Тобиаса, крепко сжимая ладони в кулаки, чтобы скрыть дрожь. Он чувствовал взгляд Блейза, который притворялся занятым письмами. Чжоу тоже осторожно наблюдала за ним из-за стопки бумаг. Постучал. Дверь отворилась не сразу - Гарри уже почти приготовился постучать ещё раз, но щелчок поворотного механизма всё-таки прозвучал - громко, будто кто-то резко щёлкнул пальцами прямо у уха. Тобиас выглядел так, будто не спал несколько ночей подряд - тени под глазами, бледные губы, резко очерченные скулы. Рубашка была небрежно расстёгнута у горла. Гарри не видел Тобиаса так близко уже много дней. Не из-за стола, не мельком в коридоре, не через стекло переговорной, а вот так: рядом, на расстоянии вытянутой руки. И теперь не знал, что делать с этим ощущением. Он чувствовал, как моментально напряглось всё тело, как трудно было удержаться, чтобы не шагнуть ещё ближе. Это желание будто ударило током, остро отдаваясь лёгкой дрожью в животе. Не говоря ни слова, Тобиас отступил в сторону, освобождая проход. В кабинете пахло кофе, бумагой и чем-то едва уловимо знакомым - может быть, каким-то кремом для рук из той же серии, что и шампунь, гель для душа и лосьон, которыми пользовался Тобиас. Мелочи, которые имели значение, только если слишком хорошо знаешь человека. - Я хотел бы обсудить кое-что, - сказал Гарри, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. - Твоё выступление на презентации проекта? - медленно произнёс Тобиас, глядя на него в упор. - Да, его, - согласно кивнул Гарри. Тобиас вернулся за свой стол и сел. Его взгляд снова скользнул по Гарри. Будто сканировал на предмет скрытых мотивов. - Мы можем… сходить выпить кофе? Если ты не против. - Кофе, - повторил Тобиас, как будто сомневался в каждом звуке этого слова. - В пятом часу дня. Гарри поправил перекрутившиеся манжеты рубашки, лихорадочно размышляя о том, что не подготовил никакого плана этого разговора. Вернее, он планировал прийти и сказать Тобиасу всё, что думает и что чувствует, но одно дело - представить, что говоришь это воображаемому Тобиасу в своей голове, а другое - стоять здесь под ледяным недоверчивым взглядом. Он не знал, с чего начать. - Сядь, - подсказал ему Тобиас, указывая на стул, заваленный документами. Да, пожалуй, сесть - это подходящее начало. Гарри освободил место. Шуршание бумаг заполнило тягостную паузу. - Я видел текст речи, с ней всё в порядке, - сказал Тобиас. - Разве у тебя остались какие-то вопросы? - У меня осталось очень много вопросов. Но не по выступлению, - Гарри нервно усмехнулся. - Я думаю, нам надо поговорить… И я бы хотел поговорить не здесь. - О чём же? - поинтересовался Тобиас. - О нас. Прозвучало до странности нелепо. Не то место, не то не время - этот кабинет совершенно не подходил для таких разговоров, как и разгар рабочего дня. Но Гарри ощущал, что если и существовал какой-то край, предел, то он уже добрался до него и сейчас находился аккурат на финальной черте. Горло тревожно сжалось. Он чувствовал себя одновременно пустым и переполненным до краёв. - Мне казалось, мы уже обо всём договорились, - тихо сказал Тобиас. За окном завыл ветер, раскачивая ветви деревьев, и Гарри почувствовал, как холод расползается по спине. Он опустил взгляд, сосредоточившись на зажатых между коленями ладонях. - Пару дней назад я хотел приехать к тебе вечером, - он тяжело сглотнул. - Но решил, что лучше не нужно. - Разумное решение, - глухо отозвался Тобиас. Он откинулся в кресле и сцепил пальцы, глядя на Гарри удивительно спокойным взглядом. Ни раздражения, ни снисходительности в нём не было - только выученное безразличие, за которым Гарри, как на просвет, видел и недоверие, и растерянность, и страх. - Я хотел приехать, потому что ты мне нужен. Тобиас посмотрел на него долгим взглядом, словно раздумывал, как реагировать и не мог подобрать ни одной подходящей реакции, а затем медленно поднялся и отошёл к окну. Гарри пару минут разглядывал напряжённую спину, а затем всё-таки приблизился, протянул руку и коснулся его локтя - сначала кончиками пальцев, затем всей ладонью, чувствуя под тонкой тканью рубашки тепло кожи. - Ты говоришь это… - произнёс Тобиас, не оборачиваясь. - Сейчас. - Да. Гарри прижался лбом к его плечу, вдыхая знакомый запах, от которого хотелось закрыть глаза и забыть обо всём на свете. - Я не знаю, зачем ты это говоришь, - наконец сказал Тобиас. Он не отстранялся. Не отталкивал. Просто стоял, уставившись в серую пустоту за окном, пока Гарри медленно водил пальцами по его руке, повторяя контуры напряжённых мышц. - Но сейчас тебе следует сконцентрироваться на более важных вещах. - Это для тебя недостаточно важно? - спросил Гарри. - Ты всё усложняешь. - Наоборот. Я хочу, чтобы всё стало проще. Я… я думаю, у меня есть решение.