Комедианты

__________________ *О том, как появились весенние картинки с вансянями авторства Лань Сичэня. Написано в подарок бете за разгаданный ребус в 16 главе. __________________ По вечерам Башня Карпа искрилась тусклым золотом — коридоры, покои, одежды. Его было так много, что, задумавшись, Цзинь Гуанъяо мог спутать великолепие Ланьлин Цзинь с ивовым домом, в котором рос с матушкой: там тоже все было в золоте. Иногда, уставая держать лицо, он задумывался, где оно было фальшивее. Он нес эр-гэ легкий ужин, а слуги шептались в боковых коридорах о том, что кое-кто слишком возгордился, и за спесь не по чину ублюдка-выскочку наверняка не кормят, да и нечего его кормить, еще не хватало — служить сыну шлюхи, пусть сам побегает. Разумеется, они ошибались. Он сам давно прикормил поваров, и они для него старались сильнее, чем даже для отца. Впрочем, он бы сам с радостью готовил для эр-гэ, но клановые дела не позволяли даже как следует отоспаться. Поэтому, легкой тенью скользя по коридорам, он делал вид, что не слышит язвительных замечаний, но голоса и лица запоминал. Сегодня на банкете в честь победы на Луаньцзан эр-гэ почти не ел, не реагировал на вопросы. Казалось, он даже не слышит, что происходит, и Цзинь Гуанъяо начало грызть беспокойство. Так выглядит скорбь, а не радость. Эр-гэ оплакивал Вэй Усяня? Кого-то из Вэней? Чушь. Будь это так, он бы не допустил штурма. Они бы не допустили. Цзинь Гуанъяо тихо приоткрыл дверь павильона, издавна закрепленного за гостями из клана Лань. Эр-гэ сидел с безупречно прямой спиной и сверлил взглядом сосуд с вином. Сколько он так сидит? Наверное, с тех пор как покинул банкет. Что же случилось? Что могло с ним случиться в день триумфа и праздника? Уже не стараясь двигаться тихо, он прикрыл дверь и расставил на столике поздний ужин. Сосуд с вином все так же стоял посередине, но стоило его сдвинуть, как Лань Сичэнь поднял на него тусклый взгляд. Потом перевел его снова на стол. — Тебе надо поесть. Ну же, эр-гэ! — Он всплеснул руками, как когда-то мама. — Да что же с тобой сегодня? — Брат умирает. — Ханьгуан-цзюнь? — вырвалось задушенным писком. — У меня один брат. «У тебя их трое, но речь не об этом». Эр-гэ продолжал смотреть на сосуд с вином в его руке, и Цзинь Гуанъяо по-детски убрал его за спину. — Что случилось? Я не слышал о жертвах на ночных охотах. Да их и не было в последнее время! И в штурме он не участвовал. — Потому что тогда уже умирал. Из-за Вэй Усяня. Цзинь Гуанъяо проглотил нетактичное «не он один» и поспешил выразить подобающее возмущение. — Что он сделал? — Кто? — устало и обреченно спросил Лань Сичэнь. — Вэй Усянь. — Ничего. — Эр-гэ, твои слова не имеют смысла. — Цзинь Гуанъяо изо всех сил постарался скрыть раздражение, не на эр-гэ, на ситуацию в целом. Он ничего не понимал и всей душой это ненавидел. — Послал Ванцзи. — Куда? — В болото к гуям... примерно такими словами. — Вот гад. Хотя... чего еще ждать от испорченного мальчишки? — Он знал, что несет чушь, но хотел хоть как-то ободрить эр-гэ. Тот наконец посмотрел на него. — А-Яо, я плохой брат. Я не знал... — Он горестно потер лицо. — Пресветлая Гуаньинь! Мой брат оказался обрезанным рукавом, а я был слеп как хуньдунь*! И в результате от любви к Вэй Усяню Ванцзи наломал таких дров, что был выпорот дисциплинарным кнутом. — Все беды от Вэй Усяня. — История о порке одного из нефритов Гусу показалась настолько чудовищной, что Цзинь Гуанъяо впервые за много лет растерялся. — Убить его мало. — Убить — это мы уже. — Кажется, до его прихода он все же успел глотнуть из той бутылки. Что, впрочем, не отменяло правдивости его слов. — Только не помогло. Ванцзи теперь не хочет жить. — В его хриплом шепоте звучали тоска и безнадежность. — А я... я позволил его наказать. Но что я мог сделать? Цзинь Гуанъяо подсел поближе и тронул его за плечо. — Эр-гэ, не мучай себя. Ты знаешь, я знаю, и Ханьгуан-цзюнь знает, что чем выше мы в иерархии клана, тем меньше свободы выбора. Даже Вэй Усянь это знал, потому и разыграл ту ссору с Цзян Чэном. Эр-гэ! — Он подхватил Лань Сичэня, который начал заваливаться под стол. — Давай ты поешь, а потом... Не спи! Ты был таким слабым и бледным только в начале войны, когда я нашел тебя раненым под забором! Он потряс его за плечо и почти силой скормил подостывший ужин, потом усадил у стены и начал болтать что попало, потому что лучше бы эр-гэ плакал ему в плечо, чем вот так сидел скорбным истуканом. Похоже, он несколько дней не ел и не спал. Его нужно было встряхнуть. Такой ступор чреват искажением ци, а терять обоих братьев из-за этой напасти он был не намерен. — Говорю же, не спи! Если твой брат без него жить не может, мы дадим ему Старейшину Илина! Давай сочиним ему сказку! Напишем и нарисуем, как он тщательно обрывает цветы на заднем дворике** Вэй Усяня. Чтобы злодей получил все, что ему причитается! Оба они получили. Представь, как он, связанный, просит пощады, а доблестный Ханьгуан-цзюнь дает ему... берет его... в общем, делит с ним его тощий персик!** Лань Сичэнь приподнял голову. Будь он в порядке, этот бред вызвал бы только улыбку, формальную, без капли искренности, но сейчас, сам на грани, он вдруг поддержал игру. — Нет, лучше про то, как они друг друга любят. — Давай! — Цзинь Гуанъяо решил развить успех. — Сделаем книгу с картинками, и если Ханьгуан-цзюнь не справится сам, подсунешь ему в постель. Она должна быть настолько правдоподобной, чтобы он поверил, встряхнулся и разозлился, а после помчался отрывать нам головы за беспрецедентную наглость, за то, что перешли черту. Невероятно, но в эр-гэ осталось достаточно сил, чтобы развить бурную деятельность. Сначала они сочиняли сюжет, но сюжета там было чуть, главным были картинки. Цзинь Гуанъяо потребовал от ночных слуг бумаги, туши и красок, и скоро весь пол был завален набросками. Эр-гэ их делал с бешеной скоростью, но несмотря на портретное сходство, сюжеты вызывали недоумение. — Нет, А-Яо, я так не могу. Я просто не представляю, как это выглядит. — Эр-гэ не видел весенних игр? — Не видел, не читал, не участвовал. — Он тяжело вздохнул. — Вот когда пожалеешь, что у нас строгое воспитание. Цзинь Гуанъяо знал, что за добрые дела неминуемо следует расплата, но когда кидался спасать эр-гэ таким странным способом, даже не представлял, что она последует вот так сразу. Он еще с час наблюдал, как брат вновь начинает впадать в свой болезненный ступор. Глаза потухли, кисть выпала из руки. Последней пропала улыбка, и от этого в груди стало больно. В конце концов, его детство в ивовом доме хоть раз должно было на что-то сгодиться? Это ведь справедливо? Чего-чего, а знаний ему хватает. Он поможет эр-гэ, даже если потом тот неминуемо отдалится. В груди закололо сильнее. А может... а вдруг... он взглянул на сжатые губы эр-гэ, на сильные кисти рук. Нет. Он давно, еще в самом начале запретил себе об этом думать. — Эр-гэ... — Он потряс его за плечо. — Очнись. Не грусти. Я помогу. — И сразу почувствовал, как тает тоска от робкой надежды в темных глазах. Чем бы оно ни закончилось, это будет одним из лучших воспоминаний. Потом он тащил эр-гэ за руку в парадную спальню отца. Сегодня она пустовала: после праздников и перед ночными охотами тот предпочитал высыпаться. Цзинь Гуанъяо знал об этой комнате, потому что в начале, после войны следил за отцом, пытаясь как следует изучить свой новый дом. Тогда она его поразила — даже на фоне всего, что пришлось видеть в детстве. На стенах вспыхнули талисманы — и эр-гэ застыл в изумлении. Его руки разжались, бумага и кисти рассыпались по полу. Посреди комнаты стояла кровать, на которой могли уместиться четверо. В углу притулился столик на вычурных ножках с блестящей курильницей, и больше здесь не было ничего, лишь воздух и зеркала — на стенах, на полу, даже на потолке. Сколько отец заплатил за эту роскошь, Цзинь Гуанъяо предпочитал не думать. За эти деньги он мог бы скупить все бордели по всей Поднебесной. — Наверное, нам стоит раздеться. — Он оглянулся на эр-гэ. — Тела на картинках должны быть обнажены. И не удивился, увидев жест отрицания. — А-Яо, я не могу подвергать твою репутацию... и скромность таким испытаниям. Конечно, это же эр-гэ. Праведность и непорочность. Непорочность и праведность. За то и люблю. Он тяжело вздохнул. — Хорошо. Мы останемся в нижних штанах. Приличия будут соблюдены. Эр-гэ был восхитительно нерешительным, а завязки парадных одежд Гусу Лань просто так не сдавались. — Ученики Гусу Лань не моются вместе? — как бы между делом спросил Цзинь Гуанъяо. Теперь, когда у эр-гэ появилась цель, он почти пришел в себя — только одержимость показывала, что с ним не все в порядке. Сколько может не спать заклинатель такого уровня? Цзинь Гуанъяо не знал, но надеялся, что еще на день-два эр-гэ хватит. И что их не хватятся. Счастье, что праздник закончился, а завтра с утра отец отбывает в Цишань на ночную охоту. Он постарался превратить раздевание в танец, но так, чтобы эр-гэ не догадался. Для него нагота с детства не значила ничего, но он сумел разыграть смущение. В конце концов, от него этого ждали. Лань Сичэнь же и правда стеснялся. Так мило. И он до сих пор не ответил. — Эр-гэ... — Вот это уже смущало, но сказать придется. Хорошо, что они видят друг друга только в бесчисленных зеркалах. — Вэй Усянь будет младшим братом***, я правильно понял? Ты так похож на Ханьгуан-цзюня, что будешь за старшего. А я попытаюсь изобразить Старейшину Илина. — Он хихикнул, с трудом сдержавшись, чтобы не превратить это в злодейский смех. — Не страшно, если на твоих рисунках Вэй Усянь будет ниже ростом. — Он обернулся. Лань Сичэнь стоял в нижних штанах и босиком. Его ступни с длинными пальцами притягивали взгляд ничуть не меньше мускулистого торса. Цзинь Гуанъяо втянул носом воздух. — Ну как, ты готов? Тот только кивнул. И сглотнул. — Мы начнем... — Цзинь Гуанъяо впервые почувствовал себя в роли учителя и понял, что ему это нравится. — Не по порядку. На данном этапе порядок не важен, ведь так? А начнем мы с того, что попроще. — Он начал ходить вдоль кровати, так ему легче думалось. — Поза на четвереньках является основной для мужской любви. Во-первых, в ней легче проникновение и для срывающего цветы**, и для принимающего, поэтому она рекомендуется для новичков. А если кому-то из партнеров неловко, то в этой позе не видно лиц. Иди сюда, эр-гэ! — Он опустился на четвереньки на край кровати и оттопырил зад. — Ближе. Прижмись. — Он почувствовал, как наливается янский корень эр-гэ, и подавил желание потереться. — Возьми меня за пояс, прижмись. Смотри в зеркала. Выбирай ракурс. Дыхание за спиной участилось. — Можешь нагнуться пониже. В такой позе удобно кусаться. Попробуй! — Мимолетный жар от дыхания на шее, плече — и ничего. Жаль. — Теперь посложнее. На хороших картинках должно быть видно, как нефритовый ствол входит во врата. Я не хочу тебя сильно смущать, но попробуй дотронуться красной жемчужиной до хризантемы**. Тебе должно быть удобно. — Он ощутил, как сзади напрягся эр-гэ, и быстро поправился: — Через штаны. Рассмотри со всех сторон, как это выглядит. Он растянул полушария персика**. Пальцы на бедрах сжались сильнее, почти до боли, потом эр-гэ с явным усилием отпустил одну руку, и Цзинь Гуанъяо почувствовал, как сзади в ложбинку вминается тонкая ткань. Он закусил губу. Захотелось медленно насадиться. Ладно, пусть просто прижаться теснее. Он чуть сместился, чтобы нефритовый ствол надавил точно в нужное место. Дрожь эр-гэ заставила пальцы на ногах поджаться. Он беспомощно ткнулся лицом в скрещенные руки. Нет, так не пойдет, надо что-нибудь говорить, надо отвлечься. — Представь, что у меня связаны руки. — Он скрестил их перед собой, сложил на затылке, вытянул, сжав в замок, а после закинул за спину и пошевелил плечами, показывая, как ему неудобно. — Их можно стянуть вашей лентой… или привязать к кровати. — Он широко развел руки и тут же стремительно перевернулся. Эр-гэ стоял неподвижно, пальцы все еще судорожно сжимали ствол. Смотрел он куда угодно, только не на Цзинь Гуанъяо, но сейчас это было неважно. Он раскинул колени. — Делиться персиком** можно лицом к лицу. Это немного сложнее, но влюбленным парам нравится видеть друг друга. Возьми меня, — он тихо хихикнул, — под колени! — Требовательно приподнял зад и заметил, как расширились зрачки эр-гэ. — Прижми к себе. Посмотри, как это выглядит сверху. — Зрелище на потолке было потрясающим. Его волосы разметались, кожа словно светилась. Он облизал пересохшие губы. — А теперь сделай вид, что медленно проникаешь в меня. Давай! — Он сильнее развел ноги, обхватил ими эр-гэ за талию и прижался теснее. — Смотри, как это красиво. Потом я оставлю тебя одного, чтобы ты смог рассмотреть себя во всех подробностях со всех сторон. Запоминай. Все должно быть открыто и достоверно. — И повторил для себя: — Запоминай! — Одну за другой перекинул ноги ему на шею. — А еще можно так. В этой позе проникновение будет глубже. Или... — Он отполз от края кровати и приглашающе похлопал по шелковым простыням. — Иди сюда, эр-гэ. Когда оба лежат, это удобнее. Давай повторим. И они повторили. Цзинь Гуанъяо стоял на четвереньках, лежал на спине, показывал, как надо двигаться. Потом устроился на боку, прижав колено к груди. — Ложись сзади, эр-гэ. Смотри, это тоже красиво. Он прижался спиной к теплой груди и застыл. Нефритовый ствол упирался прямо в жаждущие врата, жар заливал тело, ци неслась по меридианам, и кажется, если эр-гэ дотронется до него — где угодно — он тут же прольется дождем, и что тогда будет? Он закусил губу. Если так дальше пойдет, он их все искусает, потом придет очередь пальцев. А потом эр-гэ. Нет уж, чтобы отвлечься, надо продолжить урок. — Деление персика** — вершина мужской любви. Она восхитительна и многогранна, но есть много столь же приятных игр, с которых, как правило, начинают. — Он уложил эр-гэ на спину. — Смотри в зеркала. Я не буду тебя касаться. — Было так сладко обозначать поцелуи теплым дыханием и краем глаза смотреть, как эр-гэ кусает губы. Задержаться на мочках ушей. На шее под челюстью. На сосках. А теперь подуть. Чередование холодного и теплого воздуха заставило их напрячься. Он дождался дрожащего вздоха и двинулся ниже. — Смотри, вот так играют на флейте. Вы с Вэй Усянем можете не согласиться, но именно такую игру я чаще всего наблюдал в детстве. Это несложно, а поднимает ввысь лучше духовной музыки. — Он прошелся горячим дыханием вдоль налитого ствола. На белой ткани штанов ближе к поясу расплывалось темное пятнышко. — Ты все рассмотрел? Взгляд эр-гэ плыл. Руки комкали простыни. Он резко кивнул. — Это все? «Даже близко нет». — Связывание. Порка. Укусы. Обсасывание пальцев. Всех десяти. Как леденцы. Утонченно приятно. Еще можно лизать между ними. — Эр-гэ опять закусил губу, зажмурился и, кажется, застонал. Тоненько, еле слышно. — Старейшину Илина следует наказать, и Ханьгуан-цзюнь должен справиться с этой трудной задачей. Тебе показать, как? — Не надо, я понял... — Вот, он уже умоляет. — Тогда мне, пожалуй, пора... — «Позаботиться о себе. О тебе я, наверное, не решусь никогда». — Останешься здесь или проводить тебя до покоев? — Здесь, если можно, — прохрипел Лань Сичэнь и отвернулся. — Я набросаю эскизы. Посплю. — Я принесу тебе завтрак. И выведу ближе к ночи. Тебя не должны видеть в этом крыле. — Главное, улыбаться. А это Цзинь Гуанъяо умел чуть ли не лучше всех. За порогом все еще была ночь, и предрассветный час в садах Башни Карпа было множество уголков, где его не побеспокоят. *** День прошел в суете. Утром и на закате ему вручили письма для эр-гэ, но он не стал торопиться с доставкой. Слишком близко вчера было искажение ци. Мало ли что в этих письмах. Пусть отвлечется и успокоится. Ночной коридор вновь привел его к парадной спальне. Короткий стук, поворот ключа. Как всегда безупречный, эр-гэ сидел перед столиком с прямой спиной, по бумаге уверенно скользила кисть. Вокруг валялись цветные листы, и что это были за рисунки! Цзинь Гуанъяо сглотнул слюну. — Эр-гэ. Ты... за такое в лавках и ивовых теремах платили бы золотом... — Я почти закончил. — Кисть скользила по листу, лаская нежные половинки персика и яркую хризантему. Нарисованный Вэй Усянь выгнулся и полуобернулся, порочно раскрывшись, блестя наглым взглядом. Нарисованный Ханьгуан-цзюнь трогал длинными пальцами центр цветка. Лицо опалило жаром. Опять захотелось выскочить в коридор, привалиться спиной к прохладной двери, чтобы успокоиться. Да, успокоиться — ничего больше. Эр-гэ отложил кисть, рисунок лег в аккуратную стопку. — Из Облачных Глубин нет вестей? Цзинь Гуанъяо наконец смог вздохнуть. Эр-гэ был спокоен и ласков, как лунный свет на озерной глади. Как кот на лежанке. Как мама, игравшая на гуцине для него одного. Он молча протянул письма. — Ванцзи пропал... — Первый лист выпал из дрогнувших пальцев. Глава Лань сжал кулаки. — Эр-гэ, это же хорошо. Это значит, что у него появились силы! Читай второе. — Нельзя дать ему впасть в ступор, как было вчера. Он сам распечатал второе письмо и раскрыл у него перед глазами. — Он вернулся! — Эр-гэ перевел дух. — С ребенком. Сказал, что с сыном. — Глаза продолжали бегать по столбцам, что-то он проговаривал вслух: — Неслыханная наглость… лекари… Ванцзи… Дядя в ужасе. — Он недоуменно потер лоб. Во взгляде быстро сменяли друг друга недоверие, гнев, облегчение. — Теперь он не даст себе умереть. — Взглянул на кучу рисунков и светло улыбнулся. — А-Яо, спасибо за помощь. Работать с тобой над общим проектом было невероятно приятно. Но думаю, это уже не понадобится. Спрячь для меня? Вряд ли ты согласишься их уничтожить. — Я спрячу их лучше, чем самые страшные тайны великого клана. Не бойся, их никто никогда не найдет. И если когда-нибудь Ханьгуан-цзюнь снова расхочет жить — мы вернемся к этому плану. *** По вечерам Башня Карпа все так же искрилась золотом, но Цзинь Гуанъяо перестал чувствовать его красоту. Слуги уже не злословили на его счет: он избавился от самых недальновидных, а прочие привыкли его уважать. Как в прошлый раз пару лет назад, он нес эр-гэ ужин, но уже не надеялся, что тот будет съеден. Сегодня была поминальная церемония дагэ, устроенная отцом. Его лицемерие было всем очевидно, но делегации кланов прибыли и вели себя тихо. И Лань Сичэнь был таким же застывшим, как в тот памятный вечер после победы на Луаньцзан. — Эр-гэ… — Он опять сидел с безупречно прямой спиной, но сжимал в руке кисть. Вместо сосуда с вином перед ним лежал чистый лист. — Да. Помню. Мне надо поесть. От повторения своих давних слов стало еще больнее. — Дагэ… — Умер. У нас стало одним братом меньше. Это прискорбно. — Такую улыбку он ни за что не хотел видеть на этом лице. Сердце превратилось в свинцовый ком. Это было... прискорбно? Жалкое облегчение, плескавшееся внутри после смерти дагэ, испарилось, оставив грязные пятна, как пролитое вино на застиранных простынях. — И что теперь? — Ничего, — ответил эр-гэ с той же улыбкой, глядя на лист. — Пусто. Сейчас искажение ци было ближе, чем в прошлый раз. Слишком близко, и терять последнего брата Цзинь Гуанъяо был не намерен. — Пойдем порисуем? — отчаянно предложил он. — Сочиним сказку, где дагэ с нами? Эр-гэ взглянул на него беспомощно-бешено. — С нами? Втроем? В той самой постели? А-Яо, ты... «Ты не так понял... я не… и в мыслях не было...» Пустые слова. Он отступил к двери. Поднос с ужином выпал из рук. — Нет. Эр-гэ! Всё не так... не там… мы… — Он запретил себе беспомощно лепетать года в три. Но стыдно не было. Было... странно. И страшно. Огонь в глазах эр-гэ обжигал щеки. — Не так? Как я был должен понять? — Он поднялся, шагнул к нему. — Не смей даже думать… Его шаг был длиннее, миг — и приходится запрокинуть голову, чтобы смотреть в лицо. Что с ним не так? Цзинь Гуанъяо прижался к двери, зажмурился и услышал треск. Приступ бешенства? Искажение ци? Страх за эр-гэ оказался сильнее страха за жизнь, и он не пытался бежать. Будь что будет. Просто ждал в тишине: ни звука, ни дуновения. Тихонько приоткрыл один глаз. Эр-гэ смотрел на него. Стоял и смотрел. Не улыбался той мертвой улыбкой. Молчал. Ждал ответа. Возможно, чего-то еще. Плюнув на осторожность, Цзинь Гуанъяо обнял его и заплакал. Он так не рыдал даже в детстве — от страха, что все еще леденил кровь, и безмерного облегчения. От жалости к ним троим. Об упущенных шансах и необратимости. А эр-гэ сперва застыл, перестав дышать, а потом молча гладил его по спине. Под ногой хрустнуло. Обведя взглядом комнату, Цзинь Гуанъяо почти улыбнулся. И от внезапного понимания отпустил эр-гэ и сполз по двери. Это была не ярость, не искажение ци. Просто треск сломанной кисти.