His beautiful fashion model

      Первые два дня после ссоры с Оффендером Кэтрин не находила себе места: то и дело смотрела в окна квартиры, судорожно всматриваясь в каждого прохожего, беглым взором искала знакомый силуэт у школы после занятий, прислушивалась к каждым шагам в подъезде, надеясь, что идут к ней; она тосковала, лежа на кровати, и тупо глядела в потолок. А на следующие десять дней ее накрыла депрессия: Кэт плохо спала и часто просыпалась среди ночи от кошмаров, в которых она бежала к нему, а он, оставаясь на одном и том же месте, был вечно недосягаем, будто незаметно отдаляясь; обычно после она уже не могла уснуть и поэтому, забравшись с головой под тонкое одеяло, беззвучно рыдала, приоткрыв рот, — не хотела случайно разбудить мать; она почти ничего не ела, много пила сырой воды и при всем этом почти не ощущала чувство голода. Время, как назло, тянулось медленно, от секунды до секунды, от минуты до минуты, от часа до часа, и так проходил очередной мучительный день, почти ничем не отличающийся от предыдущего: утренний подъем, умывание, чашка крепкого кофе, переодевание, дорога в учебное заведение, уроки, дорога до дома, скудный ужин, душ, постель. Все. И в эту бытовую, обыденную кутерьму втискивались никому не заметные страдания и тревожное биение сердца, от которых Кэт удивлялась на саму себя — как же так? Почему раньше не было настолько плохо, когда ее бросали уже даже после первого интимного сближения? Почему Оффендер, принесший тянущую боль в груди, все еще желанен? Она ведь и не знает его толком, а готова умереть, чтобы больше ничего не чувствовать, — взгляд периодически косил на выдвижной кухонный ящичек, в котором, помимо ложек, вилок и венчиков, лежали хорошо наточенные ножи. Но подсознанием Кэтрин точно знала, что она струсит и не пустит кровь из вены, как это красиво и ненатурально показывают в кино. Она корила себя — за невозможность наложить на себя руки.       Однажды девушка успела вернуться к старому образу жизни, дабы скрасить один из тоскливых вечеров: она напросилась на домашнюю вечеринку одного из учащихся ее школы, быстро напилась там самодельных коктейлей и после увела на второй этаж смазливого мальчика-брюнета, который оказался девственником и нисколько не смог удовлетворить партнершу. Ее разозлило все: и громкий смех пьяных подростков снизу, и дурацкая попсовая музыка, и этот парень-недоросль, смущенно прикрывающийся испачканным соками не любви пледом. Кэт быстро оделась, спустилась, пробилась через шумную толпу и пулей вылетела из душного помещения на улицу, на свежий воздух, так и не получив то, что хотела — временное забытье, которое могло бы немного облегчить душу.       На тринадцатый день, — это была суббота, — девушка сидела в ванне, обхватив подогнутые колени руками, слегка качалась взад-вперед и грустно смотрела на бедную обстановку вокруг — на давно не чищенную раковину, на редкие разводы на круглом зеркале в зеленой пластмассовой рамке, на никогда не заполняющуюся доверху бельевую корзину, на чистящие средства рядом с ней. Смотрела и думала — а было бы так убого, если бы она жила с Оффендером? Хранит ли он бутылки с хлоркой и гелем для стирки также, в углу? Часто ли приводит в порядок плитку стен и пола? Стирает ли, как и ее мать, стабильно раза два в неделю?       Кэтрин прогнала мечты о совместном нахождении в одной квартире с мужчиной и проглотила еще одну таблетку ЛСД, — с этим наркотиком особых проблем не имелось, в том смысле, что его было несложно достать среди нужных людей, часто проводящих время на брошенных гаражах и стройках. Она за всю жизнь несколько раз пробовала запретные вещества, но ни разу не получила галлюцинацию. Теперь ей хотелось этого просто немыслимо: вдруг он предстанет перед нею? Кэт даже не подумала о том, что можно просто поискать Оффендера, спросить о нем у кого-нибудь, благо город не такой уж и большой. Но она выбрала иной способ.       Внезапный животный страх окутал блондинку. «Началось», решила она и приподнялась, схватившись ладонями за бортик ванны. «Как хорошо, что мама снова в гостях у этой мужененавистной толстухи. Сдружилась, нашла сообщницу. Ну и пусть. Зато она ничего не узнает.» Но тут со стороны прихожей возникли шаги, от которых девушка села обратно. — М-ма-ам?       Ей никто не ответил. И шаги были другие, не материны: вместо легкой, пошаркивающей поступи слышались четкие, уверенные движения по полу. «Значит, точно началось», со страхом сообразила Кэт и, вперившись глазами в дверь, принялась ждать. И чуть позже она сжалась, когда все стихло прямо перед ванной комнатой. Кожа покрылась мурашками. — Кто здесь?       Дверь нарочито медленно отворилась, — будто бы издеваясь над блондинкой, — и из-за нее показался Оффендер. В длинном пальто с брошью в виде алого бутона розы на вороте, со шляпой, в черных джинсах и тяжелых на вид высоких ботинках. Он как-то странно улыбался, будто пришел сотворить что-то нехорошее в этой квартире. — Это не ты. Это не ты. Это не ты. — Что, пластинка заела, маленькая мадмуазель?       Мужчина присел подле ванны и внимательно посмотрел на Кэтрин. Та же углядела в его глазах что-то иное, непривычное — похожее на искорки от пламени костра. И она отпрянула, когда Оффендер коснулся своей большой ладонью ее голых колен. — Ты всего лишь глюк. Не более. — Почему ты так считаешь? Погоди, — он переместил ладонь на голову девушки, — ты принимала? — Конечно. Знаешь, хоть ты и не настоящий, но все же должен знать, как я убивалась в страданиях по твоему реальному прототипу. Я ночами не спала! — И поэтому ты решила накачать себя наркотиком?       Кэт, все еще чувствуя страх, вдруг истерично рассмеялась: ему не понять, этому видению, миражу, иллюзии или глюку. Можно называть его как угодно — от этого все равно ничего не изменится: настоящий Оффендер не придет, обидевшийся после их последней встречи, не встретит после школы и не проводит до дома. Может, она упустила свой реальный шанс быть счастливой? — Он бы точно не пришел. — Да? — Меня не обманешь, глюк. И потом, а как же запертая входная дверь? — Уверена, что она была заперта? — На все сто. — Дура, — коротко бросил Оффендер. — Не обзывайся, глю-юк, — и она противно захихикала, как душевнобольной человек. — Настоящая дура. Посмотри на себя!       Девушка начала легонько биться головой о стену и все так же смеяться — ЛСД давал о себе знать, вырывался наружу побочными эффектами в виде необъяснимого страха и приступа веселья. Вот только до глюка он так и не довел Кэтрин. — Ты не понимаешь. И не поймешь. По-хорошему.       Он резко встал и скривился — вид невменяемой жертвы его раздражал. Слишком рано она сорвалась и тем самым нарушила цепочку планов мужчины. Нет, она слабее, чем некоторые из его «девочек». Обычная, глупая и до ужаса сентиментальная.       Шляпа упала на пол, и девушка могла видеть, как меняется Оффендер: как бледнеет его кожа, как исчезают глаза, как вваливается внутрь нос, как растягиваются губы, как крупнее становится рот и зубы. И само его тело стало более крупным, мускулистым. Но она вбила себе, что все происходящее здесь — плод ее воображения, вышедшее из-под контроля и вообще появившееся лишь благодаря наркотику. — Ты тем более не настоящий! Такого не бывает на самом деле!       А страх уже давил на горло и потрясывал тело, перерастая в первобытный, животный ужас над необъяснимым и опасным. В маленьком помещении стало даже как-то душно. Нет, удушливо. Нос внезапно обострился к чуткому обонянию: чувствовался запах стирального порошка, запах грязной одежды из бельевой корзины, специфический запах унитаза и запах собственного пота. — Ну как? Я все еще не являюсь для тебя чем-то реальным? — угрожающе прорычал Оффендер.       Предметы «поплыли» по ванной комнате: искривились полотенца на специальной вешалке, перекосило зеркало и раковину, чуть расплющило бутылки с чистящими средствами. И пустой овал лица, белоснежный, как первый снег, размазало по сторонам, словно мыльные разводы на стекле. — А теперь у тебя действительно глюк. Так что не отрицай мое реальное нахождение здесь, мадмуазель. — Нет, нет, нет! — она нарочно ударилась затылком о плитку на стене позади себя, желая прогнать видение. — Нет! Я не верю! Уйди, уйди, уйди! — Признай свою неправоту, Кэт.       Ей показалось, что потолок стал опускаться, а стены — сужаться. Она пронзительно заверещала, слабо стуча ногами по дну ванны. Силы покидали ее, и вскоре блондинка боком упала в сторону слива воды. Без сознания. ***       Район города, где проживала семья Камиллы, — а именно улица Кленовая, — являлся отображением человеческой бедности, безалаберности и лени: везде было серо, уныло, ведь никто не старался преобразить вид дворов и подъездов. Даже кое-где мусор валялся на снегу цветными комками, хотя до специального большого бака можно быстро дойти. Но люди, обитающие кто в квартире, кто в частном секторе, и по обыкновению в большинстве своем являющиеся запойными гуляками, хамами и просто неблагополучными, чхали на всякое преображение и тому подобное. Не валится дом — и хорошо; растут летом какие-то цветы в клумбе — и ладно; не падает забор к соседям — и замечательно.       В это место страшной, промусоленной нелюбимой работой и «счастьем» больших многодетных семей, правды жизни приехал Трендер. Он бывал здесь несколько раз, но в более теплое время, когда его сейчас уже девушка еще не покидала порог родительского дома в том смысле, что не жила отдельно. Прибыл молодой мужчина не просто так — он считал своим долгом поговорить с родителями Камиллы, оповестить их о плачевном случае.       Модельер сухо постучал в дверь, уже представляя наперед, как будет утирать слезы мать, и как будет траурно молчать отец. А младшие? Кажется, двоим из трех достаточно лет, чтобы уже осознавать некоторые серьезные вещи.       Дверь открыли быстро. И перед Трендером показалась родительница рыжеволосой, в растянутой пестрой футболке, каких-то мешковатых штанах, носках и тапочках. Он отметил про себя, что черты лица и руки женщины выглядят грубо, как у простого работящего мужика, каждый день вкалывающего где-нибудь на станках. Под ее усталыми глазами проглядывались синие круги, — от плохого сна, — а меж криво выщипанных бровей залегла трещиной складка. В одной руке мать Камиллы держала тряпку, которой вытирали стол на кухне и которая пахла чем-то неприятным, а в другой — толкушку для картофеля, немного облепленную только что приготовленным пюре. — Добрый вечер, мистер. Чем могу быть полезна? — не смотря на никудышную жизнь, некая вежливость все еще осталась. — Добрый вечер, миссис…? — Это не столь важно. — Как скажете. — Так что? — Я приехал, чтобы поговорить с вами о Камилле. Понимаете, она…       Мать одним взглядом выразила недовольство о том, что вообще услышала имя дочери. Трендер понял, что будет тяжело преподносить информацию этой женщине, такой простой на вид, но такой строгой в душе. Как рыжеволосая не прогнулась под таким влиянием? И как вообще он так быстро охарактеризовал почти неизвестного ему человека? — Залетела, дрянь. Залетела же?! — Нет, что вы, я… — Я ее часто предупреждала о последствиях прогулок со взрослыми мужчинами. А ей хоть бы что! Добегалась, допрыгалась… А теперь наверняка не знает, что ей делать? Само собой! — Нет же, это не так… — А вы, молодой человек, ее… предмет? — спросила мать, использовав устаревшее в речи слово. — Вы охмурили девочку и уже получили, что хотели?       Модельера поражала эта наглая беспардонность, но он не повысил своего голоса. Почему эта невежа так судит о Камилле? Почему она говорит про нее, как о грязной уличной девке? Она же ее родитель, ее защита и опора, а не абы кто. — Попрошу вас так со мной не разговаривать, миссис. Я люблю и уважаю вашу дочь. — Любите! Уважаете! Это просто громкие слова! — Я не хочу ругаться с вами. Просто послушайте меня, пожалуйста. — Ладно, только быстро, — она скучающе посмотрела в сторону. — Камилла смертельно ранена.       Слова вонзились в нутро матери, но не были приняты до конца. Что он несет, это состоятельный по виду молодой мужчина? Может, он обманывает и пытается развести и без того бедную семью рыжеволосой на деньги? Или он говорит правду, а в это время дочь лежит в больнице, подключенная к аппаратам? — Как?.. — С ней все в порядке, но… — Как?! Как это произошло?! — Я сейчас объясню, миссис. Понимаю, что это тяжело принять, но… — В дом!       Трендер послушно вошел в теплое помещение и, пока снимал пальто, ботинки и потом проходил в гостиную, мельком оглядывал обстановку: ничего особенного — обои как обои, мебель как мебель, шторы как шторы, но, если бы за всем этим следили, то было бы намного лучше. В одном углу следовало подклеить кусочек такого же блеклого бумажного материала, чтобы скрыть желтые пятна, проступившие от сырости; обувную полку надобно бы покрасить, а то ее некогда благородный цвет под вишневое дерево совсем облупился; маленький коврик и вовсе нужно выкинуть, так как он напоминал больше половую тряпку. В общем, куда бы не посмотрел модельер, везде находил изъяны, маленькие и не очень. Он понял одну вещь — нищета прежде всего живет внутри человека. Она крепко сидит у него под сердцем, внушая, что вот, мол, многие и хуже живут, и ничего ты не сделаешь, не исправишь. А на деле — тут протереть, там переклеить, здесь подшить, чуть далее вымыть, и вот уже более менее хорошо. Но мать Камиллы не обращала особого внимания на убранство дома, считая, что «и так сойдет», и потому являлась в психическом понимании жертвой нищеты.       Женщина усадила Трендера на продавленный диван и с нетерпением уставилась на него. Тот не стал медлить и рассказал, как нашел девушку, лежащую на снегу, со страшным ножевым ранением. Некоторое он не стал упоминать: ни про убийцу, ни про то, что он сделал со своей возлюбленной, чтобы спасти ей жизнь (а ведь Трендер мог и попросту не успеть, о чем думал много раз). По мере описания событий на лице матери отобразилось несколько эмоций — гнев, удивление, сочувствие, жалость и толика недоверия. — Она ослушалась меня… Я же ее предупреждала… — Камилла не могла знать, что с ней такое произойдет. — Не нужно оправдывать ее глупость и ветреность! — родительница вскочила, размахивая руками. — Она сама во всем виновата! — Она ни в чем не виновна. — Конечно, вы защищаете ее! И я даже знаю, по какой причине! — Миссис, я понимаю ваши эмоции от сложившейся ситуации, но, пожалуйста, не думайте о своей дочери плохо. — Потребитель! — Что? — Думаете, я не знаю, почему вы прикрываете эту непослушную дрянь? — Ну и почему же? — холодно спросил модельер. — Вы пользуетесь ею. — Как, например? — Вы спите с ней. Что еще вы можете получить от нее? — Я люблю ее! И мы никогда не спали! — он уже не мог сдержать себя и потому все-таки повысил голос. — Почему вы такого мнения? Неужто вы не любите Камиллу и не желаете ей лучшего? — Не люблю я ее? Какая любовь! Я надеялась, что она и дальше будет помогать мне по дому и с детьми! Одна я не справляюсь. Прихожу с работы уставшая, как упряжная собака! Так что, молодой человек, тут не до нежностей. Это жизнь, и сюсюканьям в ней нет места.       Она отвернулась от Трендера, сложа руки на груди. Как ребенок, которого обидели, не купив желаемую игрушку. Мужчина подумал, что уж слишком Камилла и ее мать разные по характеру. Возможно, рыжеволосая пошла внутренними качествами в своего отца. Он не мог знать. — С ней было намного легче. Она и убиралась, и стирала, и готовила. А теперь я должна делать это все чаще прежнего! Ой, да вам не понять, мистер! Вы-то наверняка не знаете, что такое — прийти с ненавистной низкооплачиваемой работы и сразу же встать за плиту, ни минуты не отдохнув! — Я готов поддержать семью своей любимой, миссис. Сколько вам нужно? Это не проблема для меня. — Не смейте мне предлагать деньги! Я привыкла зарабатывать их честным трудом! — Но вы же только что сказали, что… — Ничего я не говорила! Не выдумывайте!       И тут Трендер понял, что как же хорошо, что Камилла теперь живет отдельно от родителей. Что бы из нее в итоге выросло от такого давления матери? Какая-нибудь невежа, хамка, грубиянка — что, в прочем, почти одно и то же. Было бы то рвение, то ярое стремление выйти на подиум, не взирая на все возможные трудности? Или после короткого «да ну!» все пошло бы крахом, и никогда бы стройные ноги рыжеволосой не прошлись по улицам Парижа? Присутствовало ли бы завидное упорство? Наверное, нет. Конечно, Камилла не сломилась под жестким воспитанием родительницы, но это не значит, что она не может измениться по характеру, если постоянно будет во всем потакать матери. — Вы не понимаете меня… — Это вы не понимаете! Хотите сунуть мне свои бумажки, думая, что я совсем уже отчаявшаяся! — Иногда помощь нужно принимать. — Только не в моем доме!       И снова Трендер не пожалел о своем решении снять квартиру рыжеволосой. Она хотя бы стала иметь свободу выбора и действий, потихоньку начала зарабатывать, — тоже честным трудом! — первые гонорары. Ей больше не приходилось выполнять то, что не нравится, как когда-то в родительском доме. И, одно из главных, — Камилла впервые поняла, что такое любовь. Во всей ее красе: через заботу, внимание и помощь. — А! Спрошу, раз уж вы тут. Какие у вас планы на мою дочь? — Сейчас меня очень беспокоит ее состояние. Я только и думаю о том, как бы она поскорее пришла в себя. Я боюсь за нее, миссис, и не могу, как вы, просто так взять и обсудить ее. Я сразу вспоминаю лицо Камиллы, на котором и ужас происходящего, и громкое удивление. И кровь… Алая кровь на белоснежном снегу. — Я спросила не про чувства, мистер, а про планы! — Планы, планы… А зачем вам знать про эти планы? Вы ведь даже, как бы повежливее сказать, не особо-то и переживаете за дочь. — Я мать! Я должна знать! — Нет, за ваше отношение к Камилле я ничего не скажу. Она пережила страшное, а вы… Она точно ваш ребенок? — Хам! Убирайся отсюда! — женщина стала дергать Трендера за правую руку. — Ишь, слова какие! «Она точно ваш ребенок?» А чей еще?! — Есть основания так думать. — Убирайся! И больше ни ногой сюда, слышишь?! — она уже перешла на «ты». — И эту распутную дрянь тоже не смей приводить сюда! — Я уйду, а вот Камилла сама в праве решать… — Нет, — перебила модельера мать девушки, — она сама больше не придет. Она знает, что является мне никем. Я сказала ей про это.       Мужчина дрогнул. Когда был такой момент? До Парижа или после? И почему его возлюбленная ничего не рассказала? Одни вопросы, и все без ответа. И это больно — он мог бы помочь всем возможным, но попросту ничего не знал. — Хорошо, я ухожу, — модельер быстро вышел в прихожую и стал надевать пальто и обувать теплые ботинки. — Да, тебе здесь нечего делать, самонадеянный. Ишь! — Вы не заслуживайте помощи. Так горбатьтесь же на своей чертовой работе! — Да провались ты с этой подстилкой непутевой! И не привози ее ко мне, когда наиграешься с ее телом!       Трендер только отмахнулся, будто от назойливого насекомого, и вышел на улицу. Ему в след кричала всякие непотребности мать Камиллы, — в пестрой футболке и этих дурацких мешковатых штанах, — но он даже не вслушивался в этот поток слов. Модельер хотел одного — поскорее сесть в автомобиль, проехать с десяток улиц, зайти в больничное здание, в самую комфортную персональную палату и там едва коснуться губами неподвижных тонких рук. И никто ему не помешает — деньги решают все, даже открывают возможности посещения пациента в совсем не подходящее время. Для возлюбленной ничего было не жалко, лишь бы в очередной раз убедиться, что тогда он все сделал правильно.