His beautiful fashion model

      Кэтрин одиноко сидела на неудобном кухонном табурете и чистила картофель к ужину. Движения ее рук были неторопливыми и даже механическими – она занималась подготовкой овоща к жарке на автомате, без особого желания что-то готовить. Причиной такого вялого, безрадостного состояния являлись воспоминания о случае, произошедшем в ванной комнате пару недель назад. Девушка так и не поняла, что это было в итоге: глюк только от наркотика или же еще от помутнения рассудка на фоне стресса. То, что превращение Оффендера в нечто ужасное могло быть реальностью, Кэт сразу отбросила, как картофельные очистки в мусорное ведро.       Она неровно и слишком толсто срезала кожуру с клубней, - мать все равно ничего не скажет, ведь отдыхает у подруги за рюмочкой крепкого, - и все анализировала и анализировала. «Может, под действием ЛСД я увидела внутренний мир Оффендера? Может, он притворяется, что хочет помочь мне?». Разум подкидывал философские размышления и нехорошие варианты насчет того, по кому Кэтрин страдала, не зная, что на нее оказали влияние сверхъестественными силами.       «Почему мне так плохо без него? Только потому, что какое-то время он вел себя не так, как те парни, с которыми я общалась?». Тоска накрывала, мешала сосредотачивать внимание на картофеле и отдавалась тянущим ощущением в области сердца. Она довела блондинку до одного решения: любым способом найти Оффендера, - через знакомых, одноклассников, бывших партнеров по постели, тучных подруг матери, - и просто обнять его. Кэт даже самой себе не могла объяснить, почему без этого мужчины она как рыба без воды, как автомобиль без аккумулятора, как тряпичное тело без сердца; почему она, как самое верное животное, столько дней выглядывает знакомый силуэт из окна из множества других.       «Наверно, что-то не так со мной», вздохнула девушка и прикрыла глаза грязными пальцами. Она пару раз всхлипнула, но быстро одернула себя. «Я сильнее этих слез, я не должна так убиваться. Давно пора ужинать, а я все еще сижу на этом табурете».       Внезапно на плечи кто-то положил ладони. Кэт обернулась и, увидев Оффендера, соскочила с табурета и прижалась к крепкому торсу, через переплетения вязаного свитера. Она настолько была поглощена в вихрь положительных эмоций, что даже не подумала – а как мужчина оказался в квартире, если та заперта изнутри? Как он вообще бесшумно прошел до кухни? Ничего такого не возникло в голове. Девушка наконец дождалась Оффендера, а все остальное разом поблекло, отошло на задний план. - Я… скучала… Где ты пропадал?       Он не ответил, только самодовольно хмыкнул – вот она, больная привязанность, вызванная его наигранными манерами, обаянием и еще кое-чем. Потом, конечно, Кэтрин обязательно загнется, и загородное кладбище станет чуточку больше на одну могилу. - Я прощаю тебя за ту нелепую выходку. Чувствую, ты все осознала. - Да, мне стыдно… Не знаю, что на меня нашло.., - она отвечала таким тоном, словно ее отчитывали публично в школе за какую-нибудь шалость. - Мы можем продолжать встречаться. - Правда?       Глаза блеснули с надеждой. Теперь же все будет хорошо? Больше не придется вешаться на окна, ждать днями и ночами, принимать наркотики, чтобы заглушить внутреннюю пустоту? Больше она не останется одна, наедине с безрадостными мыслями? - Да, но у меня есть свое условие. - Какое? - Ты будешь слушаться меня, - он серьезно посмотрел на Кэт. - Свои упреки, капризы и слезы оставь при себе, делай то, что скажу я. Или… - Или ты уйдешь? - И больше ты не увидишь меня. Ни в этой квартире, ни на улице, ни в магазине. Нигде. Я исчезну из поля твоего зрения.       Она не могла снова допустить такого. Поэтому согласилась на условие Оффендера. Это намного лучше, чем знать, что он где-то есть, но только не здесь, не рядом.; что он, возможно, найдет другую и будет проводить время с ней, смеяться с ней, обсуждать все-все – и снова с ней. - Ты убедишься, что я могу быть лучше. - Это мне и нужно.       Оффендер наклонился и провел языком по шее Кэтрин. Для той это показалось стартом, чтобы перешагнуть невидимую черту и отдаться – дорогому? – мужчине. А когда он начал страстно посасывать кожу, оставляя красные пятна, девушка одарила его томным взглядом нарастающего возбуждения, взяла за руку и повела в свою комнату. - Ты куда? - Неужели не понятно? – она любовно огладила пальцами овал лица мужчины. – И ты сам начал. Уже передумал? - Я просто хотел поцеловать тебя. - Так целуют, когда рассчитывают на что-то большее. Или ты сначала играешься, а потом действуешь?       Кэтрин зашла в комнату, легла на кровать, раскинула руки в стороны и сказала: - Давай, начинай.       Она выжидающе смотрела на мужчину, тем самым требуя с его стороны действий. Но он не набросился на нее, не принялся срывать одежду и грубо хватать за грудь и бока. Оффендер сел на продавленный со временем диван, который стоял параллельно кровати, и, рассматривая на трюмо ремни, пояса, кулоны и прочие побрякушки, продолжил диалог. - Разве ты получишь удовольствие? - Почему нет? - Неужели ты любишь вот так – без чувств, без нежных прелюдий? Это… неправильно. Или просто у тебя еще не было подобного? - Не было.       Да, Кэтрин привыкла, что половой акт всегда начинался с одного – быстрого проникновения. И почему-то она не чувствовала обиду за то, что ею просто пользуются. До недавнего времени. Теперь осознание не давало спать со всеми подряд. - Я это исправлю, - Оффендер пересел с дивана на кровать и, подложив руки под спину девушки, провел кончиком языка по ее нижней губе. - К черту прелюдии! Возьми меня прямо сейчас. - Нет, со мной ты не будешь заниматься сексом по несколько минут. - Долго я не хочу. - Попробуешь – захочешь. И мы договаривались, что ты теперь выполняешь то, что я говорю.       Кэт разозлилась: ей до жути было нужно, чтобы Оффендер сделал с ней это, и в то же время она не желала подчиняться – горделивость еще осталась. Блондинка оказалась меж двух огней, и из-за этого начала истерить: отпихнув мужчину, она вскочила с кровати, схватила с дивана декоративную подушку и швырнула ее в голову обидчика. Тот всего-навсего рассмеялся, но так, что на мгновение Кэтрин почувствовала страх. - Слабо. Очень слабо. - Хватит издеваться надо мной! - Я не издеваюсь. Проблема – у тебя в голове. - Ты выставляешь меня умалишенной?! - Нет-нет, мисс Злоба. - Ты такой же, как они. Все они!       Она плюхнулась на диван, взяла еще одну подушку и принялась теребить ее махровые уголки. Срочно нужно было решить все прямо в данный момент: или поддаваться манипуляциям, или и дальше плакать по ночам. Что лучше? Что проще? - Тебе не понять, какого это – постоянно чего-то ждать! Наверное, чтобы ты пришел и просто поговорил со мной?! Или сделал так, как действительно нужно мне?! Да ты даже не знаешь, что из-за тебя я впервые попробовала кое-что потяжелее, чем обычная травка! И вместо веселья и интересных видений прибыл ты! Да, именно ты! Причем в страшном образе – без лица! Наверное, твои слова правдивы – проблема только в моей голове! Раз такие глюки… И раз я, кажется, что-то испытываю по отношению к тебе!       Он внимательно слушал каждое предложение, и понимал, что девушка – очень глупая, и надо бы уже заканчивать вести свою игру. Больше не интересно. Оффендер ошибся, надеясь, что еще долго будет морально мучить жертву, при этом создавая вид порядочного и помогающего человека. Но, увы, нет. - Я предупреждал.       Мужчина подошел к двери, открыл ее и, прежде чем навсегда покинуть эту убогую комнату и вообще квартиру, произнес несколько слов, но так, чтобы Кэт не расслышала: - Это были не глюки.       Он вышел, а девушка непонимающе посмотрела на то место, где Оффендер только что стоял. После она спросила сама у себя: - Что значит – не глюки?

***

      Как только Камилла стала чувствовать себя лучше, она начала посещать школу. Было непривычно, что теперь в учебном заведении многие подходили к ней, говорили с ней, просили сфотографироваться рядом с ней. Девушка никому не отказывала, с улыбкой рассказывая о Париже и позируя перед камерой телефона. Также, по настоянию Трендера, после основных уроков она шла на соседнюю улицу, где платно занималась французским, - недавняя поездка дала о себе знать, - с милой семидесятилетней старушкой, бывшей учительницей иностранного языка. А уже потом – домой, где, переодевшись в теплый махровый костюм, любезно готовила легкий ужин (модельер не всегда ел что-то слишком жирное, заботясь о состоянии желудка), загружала стиральную машинку грязным бельем, пылесосила и мыла полы. К домашним хлопотам ее не принуждали, но Камилла считала, что если она будет бездельничать, то чувства Трендера остынут к ней. Хотя тот предлагал вызывать раз в неделю профессиональный клининг и каждый вечер оформлять доставку еды из ресторана.       Единственное, что во всей суете беспокоило Камиллу – это Кэтрин, которую она видела всего несколько раз в школьном коридоре. Та, конечно, порадовалась за подругу и горячо поблагодарила ее за подаренный дизайнерский свитер серого оттенка, но на контакт в целом не шла. Рыжеволосая подумала, что ей по-черному завидуют и поэтому не хотят общаться. Хоть завидовать и было чему, - первому в жизни сенсорному смартфону (до этого имелся почти бесполезный кнопочный телефон), еще одной шубе, длинной и очень мягкой, нескольким золотым кольцам, - на самом деле все имело другую основу. Кэт особо ничего не волновало, кроме Оффендера. Но Камилла об этом не знала, поэтому решила все по-своему и больше не пыталась завязать разговор, лишь здоровалась, когда пересекалась с блондинкой. Да и некогда было вылавливать ее в толпе учащихся и звать куда-то для выяснения подробностей странного поведения.       А вот Трендер, с которым Камилла в последнее время все больше откровенничала по вечерам, после трудовых часов, и с которым с громкого «вы» перешла на простое «ты», считал правильным все же поговорить с подругой. Он вообще вел себя по-джентльменски – даже совместное проживание и быт не угасили его рвение относится к своей возлюбленной так, как с самого начала их знакомства. А еще модельер ни разу не позволил себе лишнего: никаких интимных разговоров, а тем более прикосновений к девственному телу. Он не хотел слишком скоро портить непорочную девушку. Ему было достаточно и теплых объятий, и более смелых поцелуев. «Секс – это не высшее проявление истинной любви», утверждал он, но только для самого себя.       Камилла, которой было нужно чем-то еще выразить свою бесконечную благодарность (хотя этого Трендер не просил), сейчас ни о чем не думала, - ни о следующем занятии французского, ни о подготовке к маленькому показу, ни о домашних делах, в общем, ни о чем из того, что написано выше, - кроме как о подарке для модельера в честь Рождества. До праздника оставалось всего-навсего два с половиной дня, а Камилла вообще не представляла, что же все-таки будет дарить. Она сразу отмела в сторону варианты с теми презентами, которые, по неимению достаточного количества денег, многие покупали друг другу, и не только на Рождество. Эти варианты – наборы для душа, для кухни, для различных косметических процедур, даже для чистки обуви. Слишком банально и как-то не романтично. Поэтому девушка, убедившись, что Трендер очень занят своей работой и приедет только ближе к одиннадцати часам вечера, собралась и на комфортном такси поехала в самый большой торговый центр городка, дабы там что-то приобрести.       Торговый центр был украшен много чем: и гирляндами, и фонариками, и огромными снежинками под потолком, сверкающими отделкой под фольгу. Но больше всего Камиллу поразили сказочная елка с бантами, игрушками и нитями мелких и крупных бусин и два искусственных оленя в натуральную величину с бубенчиками на рогах. Это не подобие зеленой красавицы, которое где-то валялось в родительском доме в длинной коробке, облезлое и частично сломанное, и не дурацкие фигурки зайцев с облупленной краской. Также по всему ТЦ витал праздничный дух: все суетились, переходили с одного павильона в другой, что-то уточняли у консультантов, закупались продуктами и алкоголем к столу; дети, счастливые, разглядывали яркие коробки со сладостями, трогали елку и просили родителей сфотографировать их с Санта-Клаусом (с мужчиной с массивным животом, переодетым в костюм), который ходил туда-сюда по центру торгового комплекса и хохотал, как хохочут только в диком приступе веселья.       Камилла обошла несколько павильонов, но пока ничего не приглянулось ей: ни очки в красивой серебристой оправе (тем более, было неизвестно насчет зрения Трендера, они никогда не поднимали эту тему), ни упаковка коллекционных ножей (зачем они?), ни набор ароматизаторов для автомобиля. Она, было, уже расстроилась, но вдруг ее внимание привлек отдел парфюмерии. И тут девушку осенило: что, если подобрать Трендеру какой-то особый аромат? Не долго думая, она зашла в это изобилие флаконов и пробников. И к ней моментально подскочил консультант, желая впарить потенциальному покупателю что подороже.       Камилла объяснила, что именно ей нужно и для кого, и молодой смазливый парнишка в красной шапке с меховой опушкой быстренько выставил на застекленную столешницу несколько вариантов в пробниках. Юная особа понюхала – или послушала? – и остановилась на одном аромате, не слишком резком и сладком, с нотками табака и черной смородины. Она заплатила триста пятьдесят долларов за флакон в пятьдесят миллилитров, поблагодарила и поздравила с наступающим Рождеством консультанта и покинула отдел парфюмерии. После девушка заглянула в продуктовый и купила немного съестного на сегодня и завтра: филе индейки, дижонскую горчицу, пару сладких перцев, нежирный творог для запеканки и баночку консервированных ананасов. Затем она покинула ТЦ, прогулялась до парковки такси и, выбрав черный седан, поехала домой.       Первым делом рыжеволосая убрала продукты в холодильник, оставив лишь индейку, чтобы позже запечь ее в фольге со специями, а потом прошла к себе в комнату и спрятала коробочку с духами в шкафу, среди комплектов домашней одежды. Конечно, Трендер и не стал бы ни с того ни с сего рыскать, но все-таки надежнее, когда подарок лежит как можно дальше. «Теперь – до Рождества», сказала Камилла, закрывая дверцу шкафа. Она переоделась, собрала ухоженные волосы в хвост и решила, что прямо сейчас займется уборкой дома, а уже потом подучит кое-что по французскому и приготовит ужин. Время зазря она терять не любила. Отголосок ли от жизни с родителями и младшими или стальная черта мягкого характера – она не задумывалась.       Выйдя из своей комнаты, Камилла невольно глянула на самую дальнюю дверь, за которой располагалась швейная мастерская. В ней имелось многое, дорогое и даже редкое: натуральные ткани, шелковые нитки, несколько видов драгоценных камней, которые пока что никуда не были вшиты, кипы эскизов и прочее, важное для Трендера. И сейчас виднелась желтоватая полоска на полу, означающая, что свет в мастерской включен. Но Камилла готова была поклясться, что, когда она заходила в свою комнату, то не видела этого. На миг стало страшно: что, если в дом искусно пробрался грабитель и теперь быстро хватает все ценное? Однако девушка решила, что свет она не заметила из-за волнения, а уж если бы кто-то посторонний шарил по дому – она бы точно услышала.       Она подошла к двери и, прислонившись к ней, стала прислушиваться. Среди гнетущей тишины и стука собственного сердца Камилла уловила что-то, похожее на тяжелое дыхание. Такое, которое возникает после долгой пробежки или из-за болезни. Это показалось странным – модельер никогда не жаловался на свои легкие. И кроме него дышать было некому. Некому же, правда? В дом же не пробрался грабитель, чтобы утащить с собой драгоценные камни из мастерской? Не откроешь – не узнаешь. Поэтому Камилла смело схватилась за ручку и рывком распахнула дверь.       Ощущение, что сердце готово вот-вот остановиться, Камилла помнила с момента последней встречи с Амандиной, среди брошенных гаражей и холода. Но сейчас оно казалось в разы ярче, больнее и… нет слов, чтобы описать это состояние: когда воздуха внезапно становится мало, когда трусливая дрожь пробегает по всему телу, когда разум отказывается принимать то, что видят глаза.       Девушка замерла, прислонившись к дверному косяку. Она отказывалась верить в то, что предстало перед ней в мастерской - нечто ужасающее, необъяснимое и почему-то носящее одежду и очки Трендера. Оно, кажется, смотрело на нее. Смотрело и ждало. Нет, выжидало подходящего момента. Момента для чего? Для жестокой расправы? Для своих изощренных пыток?       Сердце уже било совсем неприятно, щемяще, а Камилла не могла сдвинуться с места, парализованная ужасом. Она не хотя рассматривала каждую частичку его: и пустое лицо, и гладкую поверхность кожи, на которой должны быть волосы, и всеобщую бледноту. Рассматривала и понимала, что все происходящее – ни черта не сон или помутнение рассудка. Она точно не спит и точно не имеет проблем с головой.       Трендер тоже чувствовал себя паршиво. Он корил свою глупую идею, а именно – перевоплотиться в истинный облик дома, а не как можно дальше от него и, главное, от Камиллы. Модельер мог потерпеть еще пару дней, но не посчитал нужным. Да, он больше всего боялся, что его возлюбленная когда-нибудь узнает правду, и это случилось, причем по его же вине. Трендер знал, что впадет в некий транс и ничего не сможет увидеть и услышать, как минимум, на протяжении пятнадцати минут, - из года в год ничего не менялось, - но то ли из-за снегопада, то ли от самоуверенности так и не выбрал другое место. Он приехал к себе домой пораньше, проверил, нет ли в какой из комнат юной особы и уже потом закрылся в мастерской, чтобы провести маленький ритуал для поддержания человеческого облика еще на триста шестьдесят пять дней. - Прости меня, Камилла…       До боли узнаваемый голос утробно вздыхает, и оцепенение спадает с Камиллы. Она кричит, надрывая связки, а потом хватает с тумбочки, что была у входа, ближайший предмет – декоративную вазочку в виде женской туфельки, в которой, склонившись набок, стояли сухоцветы. Секунда – и вазочка метко летит в модельера, а за ней все остальное: папка с эскизами, ручки, карандаши и даже маленький светильник. Модельер закрывается руками, но не двигается с места, чтобы еще больше не напугать Камиллу, которая задыхается от слез и что-то жалобно бормочет под нос. Руки ее уже не кидают всевозможные предметы, вися по бокам, как две безжизненные плети.       Она срывается и несется в прихожую, к выходу. Наспех и не до конца застегивает сапоги, накидывает шубу прямо на то, что есть, - на домашний шелковый костюм пудрового оттенка, - и выбегает на улицу, в пучину падающего снега и мороза. Преодолев небольшое расстояние, косится на гараж. Но что он ей? Ключи от автомобиля невесть где, водительское удостоверение отсутствует, да и навыков совсем никаких нет; Камилла даже бы не тронулась с места, не говоря о том, что и завести-то двигатель она бы не смогла. Поэтому девушка продолжила бежать без оглядки, в то время как из окна на нее с горечью смотрел Трендер, уже вернувший человеческий облик.       Камилла преодолела половину пути до нужной улицы, и даже никакая усталость не обременяла ее. Она почти не ощущала снег, бьющий прямо в лицо, не ощущала холод, проникающий под шелковые одеяния, не ощущала на себе насмешливые взгляды прохожих. Кто-то сочувствовал, видя девушку с рыжими распущенными волосами, несуразно одетую и без остановки куда-то бегущую; кто-то плевался едкими словами вслед, негодуя, что «вырастили же люди такую ненормальную»; кто-то узнавал, помня Камиллу с обложек журналов, и удивлялся ее такому вот появлению в городе; одна сердобольная женщина предложила влажные салфетки, когда рыжеволосая остановилась передохнуть у ступенек продуктового, и расстроилась, получив резкий отказ.       Подводка, тушь и слезы смешались в одно целое и стекали черными каплями по лицу, на дорогой мех шубы; волосы растрепались, обледенели и выглядели, как сосульки; через не до конца застегнутую молнию сапог залетело немного снега, и теперь ноги стали мокрыми; щеки, горло и ладони покраснели, не выдержав морозной атаки. Весь вид Камиллы кричал о том, что ей нужна помощь, но ни один автомобиль не затормозил, ни один прохожий не остановил и не спросил в чем дело, ни один из тех, кто сочувствовал, не вызвал скорую или полицию. Девушка была как прокаженная.       Оставалось еще немного, как вдруг подлетела толпа подростков. Они окружили Камиллу и стали махать перед ее лицом журналом, на главной странице которого редакторы разместили ее фото – в блеске, шике и волне славы, с прической, в шикарном платье. Девушка затравленно уставилась на него, а потом выхватила журнал из рук одного парня и одним разом порвала надвое. - Мы хотели… Автограф, - пугливо пролепетал он. - К черту этот ваш автограф! К черту подиум! К черту все! – испорченные страницы разлетелись по тротуару. – Вот она, мечта! – и каблук сапога припечатал ее счастливое лицо в снег.       Камилла поплелась дальше, - еще чуть-чуть, - а подростки быстро собрали страницы и ушли в противоположную от сумасшедшей сторону. Дыхание совсем сбилось, а черные разводы под глазами застыли. И когда мороз совсем пробрал тело, показались знакомые окна. Нелепо подпрыгивая, девушка добежала до крыльца, а там и до входной двери. Красные кулачки из последних сил затарабанили по твердой поверхности, надеясь скорее отогреться в теплом доме.       Дверь открылась, и тихое «ой» вырвалось из уст некрасивой женщины, в замасленном коричневом халате. Пара голубых заплаканных глаз уставилась на нее, как на последнюю в жизни надежду. - Мама… Мама… Монстр… Он монстр!       Камилла так хотела, чтобы мать прижала ее к себе, холодную и такую несчастную; чтобы увела на эту бедненькую кухню и напоила невкусным чаем из старой чашки; чтобы дала теплую одежду и проводила до никогда толком не чищенной ванны; чтобы уложила в постель на чердаке, укутала одеялом и пообещала, что завтра все образуется. Но… - Я всегда права. Вот всегда! – она поежилась, но не ушла. – Беременная, да? Ненужная? - Он просто… Просто не человек! - Я предупреждала, что ты будешь простой утехой. А теперь кому нужен твой нагулянный ребенок? - Какой ребенок? Мама, он самый настоящий монстр! - Или из-за чего там он прогнал? Дай-ка подумаю! Нашел вот с такими вот? – женщина изобразила два больших полушария на уровне груди. – Или ты ему надоела? - Ты совсем не слушаешь меня! - И не стану. И помогать не буду. Забыла? - О чем? - Мне такая… дочь не нужна. А теперь проваливай!       Она почти закрыла дверь, как вдруг Камилла бросилась ей в ноги. Бросилась, не заботясь о том, что шелк домашнего костюма и шуба могут как-то испортиться. Для нее сейчас не существовало этой когда-то недоступной роскоши. Была только она, со смешанными чувствами. И мать. - Я умоляю, мамочка! Мне очень-очень страшно! Не бросай меня! - Пошла прочь! – женщина в замасленном коричневом халате пнула Камиллу, как надоедливую собачонку. - Я буду все делать по дому, абсолютно все! Пойду работать, если захочешь! – рыжеволосая говорила и одновременно тряслась от не сдерживаемых рыданий. – Я буду просто как уборщица, как прачка! - Если не уберешься, я скину тебя с крыльца! Сейчас же прекрати! Вдруг соседи высунутся в окно и увидят, как ты меня позоришь! - Мне нужна помощь! - Иди, вон, к бабушке, в бараки! Там и предлагай свои жалкие услуги!       Дверь оглушительно захлопнулась, и Камилла поняла, что больше никогда даже не покажется на этой улице. Она встала, вытерла пушистым рукавом щеки и дрожащими руками достала из кармана шелковых брюк телефон, чтобы позвонить тому, о ком очень редко вспоминала.