Of College Loans and Candy Kisses

      Нагито снятся тропические острова. Там домики, фейерверки, там девушки с красным маникюром. Просыпается он, когда в нос ударяет приевшийся запах меди — привычный финал сна.       Остров кажется симпатичным местом — во всяком случае, там куда лучше, чем в мрачном стерильном кабинете доктора Мацуды Яске. Здесь тебе ни морского бриза, ни всеокутывающего тепла тропического солнца. Только голые белые стены, неудобные чёрные стулья и…       — Что для Вас идеальная жизнь, Нагито?       Грубость вопроса выбивает Нагито из колеи.       Сегодня в кабинете непривычно много людей. Разумеется, сам доктор Мацуда, медсестра, работающая при нём, доктор паллиативной помощи и социальная работница, которую к нему приставили, когда Нагито сказал, что ему не с кем прийти на приём. Честно говоря, его это положение дел до сих пор не устраивает, потому что раньше он спокойно обходился без сопровождения.       — Нельзя просто брать и спрашивать о таком, — Нагито зеркалит резкую интонацию — он готов поклясться, что на миг уголки губ доктора Мацуды приподнимаются. — Я не из тех, у кого может сложиться идеальная жизнь.       Улыбка мгновенно стирается с лица врача. Комната погружается в неловкое молчание.       — То, что вы больны, не значит, что вы не сможете жить полноценно, Нагито, — мягко вклинивается социальная работница. — Понимаю, Вам может казаться, что никакой надежды больше нет, но общими усилиями мы можем сделать так, чтобы оставшееся время было проведено с пользой.       И, о-ох, вот оно. «Оставшееся время». Нагито только и ждал, когда они обмолвятся и ляпнут нечто подобное. Его губы растягиваются в неискренней улыбке.       — Да, нам предстоит многое обсудить по поводу лечения. Но для начала важно определить, какой вы представляете себе жизнь, — встревает врач паллиативной помощи. Нагито не удосужился запомнить её имя. А может, просто уже забыл.       — Я не хочу говорить об этом, — тихо давит из себя Нагито, едва слыша собственный голос.       — Что ж, выбора у Вас особо нет, — отрезает Мацуда, — учитывая, что само собой ничего не пройдёт.       Мацуда Яске суров и груб, с Нагито общается, как с несмышлёным ребёнком, но он — лучший невролог страны. И, надо отдать ему должное, он выглядел действительно опечаленным, когда ставил Нагито диагноз. Так что придётся мириться с его противным характером.       — Доктор Мацуда имеет в виду, — вновь встревает соцработница, бросая на Мацуду испепеляющий взгляд, — что, хотя мы не можем вылечить Вас, мы хотим помочь вам жить комфортно. Но мы не сможем этого делать, если не узнаем ваших желаний.       — Пожалуй, я не задумывался над этим.       Мацуда фыркает. Нагито сжимает колени, впивая взгляд в пол.       В жизни Нагито нет ничего особенного, кроме его дома у океана и личной библиотеки. Дважды в неделю он ходит в книжный магазин, и, если есть настроение, в кофейню в центре города. В хорошую погоду он обедает в беседке у пруда, а в дождь — на балконе спальни.       С общением тоже негусто — из вариантов разве что дети друзей его покойных родителей. Но они шумные, да и манера общения Нагито им не нравится, поэтому видятся они редко. Домашний персонал всегда рядом, но их присутствие оплачивается, так что вряд ли можно брать их в счёт.       — Правда, наверное... я просто не хочу, чтобы мне было больно, — шепчет Нагито. — Не хочу ничего забывать, не хочу…       Ком встаёт поперёк горла, не давая договорить. Нельзя здесь плакать. Особенно перед Мацудой.       — Пожалуйста, не подумайте, что мы давим на Вас. Мы просим слишком многого безо всякой подготовки. — Доктор паллиативной помощи аккуратно накрывает пальцами дрожащие руки Нагито. Она слегка сжимает их и улыбается, но в её глазах Комаэда видит в первую очередь жалость. Отвратительно, но справедливо: он ужасно жалок.       На стол перед ним медленно опускается папка.       — Это информационная сводка, — продолжает врач. — Я даю её всем своим пациентам. Ознакомьтесь, а когда будете готовы продолжить разговор — назначим встречу. — Она делает паузу, а затем добавляет: — С этим крайне сложно справляться в одиночку. Мы не хотим, чтобы вы чувствовали себя брошенным.       Смех да и только. Нагито хочется расхохотаться.       Пальцы впиваются в колени до белеющих костяшек, ком в горле так и не удалось сглотнуть. В комнате царит тишина, и до Нагито наконец доходит, что последнее слово должно остаться за ним. От этого всё в десять раз хуже.       — Я, наверное... просто хочу домой, — коротко и затравленно говорит он, словно ребёнок. Он и чувствует себя ребёнком из-за этих приторных голосов и скрупулёзно подбираемых врачами слов. Будто бы все здесь собравшиеся думают, что он не понимает серьёзности происходящего, не знает, что умирает.       — Я тоже, — бубнит Мацуда из-за своих бумаг. Это явно должно было быть бурчание самому себе под нос, но в комнате так тихо, что не услышать невозможно. Медсестра заливается краской.       — Доктор Мацуда, это совершенно непрофессионально, — чеканит она. Вот она Нагито нравится. Эта женщина годится ему в матери, а мысль о том, что кому-то дозволено ругать заносчивого Яске Мацуду, смешит.       Смех больше похож на короткий хрип, чем на хихиканье. Мацуда мгновенно вскидывает взгляд на этот короткий звук.       — У Вас всё ещё есть чувство юмора. Это хорошо. — Один уголок рта невролога искривляется в нечто, отдалённо напоминающее на улыбку. — На секунду я испугался, что Вы подавились.       Мацуда перебирает бумаги в руках и на столе, складывая их в аккуратную стопку, а затем делает пометку в одном углу. Вряд ли найдётся место для ещё одной записи. Неразборчивый почерк заполняет поля бумаги, вклиниваясь между графиками, цифрами и латинскими словами, которых Нагито не понимает.       Нагито следит за руками Мацуды, пока он прячет бумаги в уродливую голубую папку с подписью «Комаэда». Папка отправляется в проволочную подставку на краю стола, стоящую около простой чёрной фоторамки. В неё вставлена фотография женщины с блестящими каштановыми волосами. Глаза её прищурены, рот раскрыт в сияющей улыбке — она от души смеётся. Мацуда крепко обнимает её за талию. Он тоже улыбается, и смотри на женщину так, что у Нагито щемит в груди.       Что-то липкое и тяжёлое поднимается по стенкам горла к затылку. Оно застилает разум, и перед глазами Нагито не остаётся ничего, кроме тепла взглядов и рук Мацуды, любовно сжимающих чужое тело.       — Нагито? Вы в порядке?       В глазах Нагито стоит пелена. Соцработница наклоняется, чтобы поймать его взгляд, — она обеспокоенно хмурится. Надоедливый ком не даёт выдавить из себя ответ — нет, он не в порядке. Ему только-только вынесли смертный приговор, и ему не на кого опереться. Он умрёт так же, как и живёт: жалким и одиноким.       — Я… пожалуйста. Мне что-то совсем нехорошо, — шепчет Нагито.       В глазах Мацуды мелькает страх — наверное, думает, что Нагито сейчас вырвет, а такие вещи Яске противны. Комаэде интересно, как себя ведёт доктор, когда нездоровится его девушке.       — Может, нам стоит закончить на этом, Нагито? — предлагает Мацуда. Он снова взял себя в руки, если не обращать внимания на нервный тон. — Скажу секретарю записать Вас на следующую неделю. Я хотел бы обсудить результаты прочих анализов.       Мацуда встаёт. Белый халат внизу весь в складках от того, что мужчина долго сидел. Нагито следует сказать что-то, поблагодарить за уделённое время, но слова просто не даются.       — Нагито? Вам нужно ещё посидеть, или вы готовы идти? — уточняет медсестра. Мягкость её голоса сжимает что-то в груди Нагито. Чувство непонятное: оставаться здесь, под пристальными и жалостливыми взглядами, не хочется, но и домой, где его вновь встретят пустота и громогласное ничего, — тоже.       — Нагито? Вы слышите…       Она не успевает закончить — Нагито вскакивает на ноги. Мир клонится вперёд, и Нагито хватается за подлокотники, чтобы не распластаться на столе Мацуды. Всё плывёт.       В ту же секунду чьи-то руки сжимают его предплечья. Звучат слова, но сознанием они не воспринимаются. Стол напротив перекашивается настолько, что Нагито не может отличить, галлюцинация перед ним или осязаемая реальность. С губ срывается смешок — медсестра ошарашено смотрит на разворачивающуюся картину.       Может, он сейчас умрёт. Может, Мацуда ошибся, и вместо месяцев ему остались считанные минуты. Нагито жмурится: тошнота накатывает волнами, его едва не выворачивает. Он всё смеётся и смеётся, так что слюна, заполняющая рот, стекает сквозь зубы на подбородок.       — Оставьте его в покое. Усадите его и дайте отдышаться. — Жёсткий голос Мацуды пробивает стену какофонии.       Руки исчезают. Из ощущений — стул под его телом и холод стали стетоскопа. В комнате стоит жуткая тишина, пока Мацуда слушает бешено колотящееся сердце, сбивчивый ритм лёгких, а затем отстраняется, глядя прямо в широко распахнутые пёстро-зелёные глаза.       — Вы должны были рассказать мне об этих приступах, Нагито. Это ведь явно не впервые. — А затем, спокойнее, добавляет: — Так быть не должно. Я сделаю всё, чтобы помочь Вам. Надеюсь, Вы это понимаете.       Это настолько не по-мацудовски, что Нагито только и остаётся, что пялиться на чужое лицо. Губы Яске по-прежнему сжаты в тонкую полоску недовольства, а прикрытые глаза профессионально пусты. Но его ладонь на руке Комаэды, не дающая провалиться в забытье, — что-то новенькое. Мацуда водит вверх-вниз большим пальцем по ткани куртки. Незамысловатые касания успокаивают и наталкивают на воспоминания о том, как всё было, как могло бы быть, и о том, почему Мацуда в принципе стал его лечащим врачом.       — У меня обход через пять минут. Вам лучше? — искренне спрашивает Мацуда. Нагито почему-то уверен, что Мацуда позволит ему остаться подольше, если потребуется.       — Нет, я… — Нагито откашливается, прочищая горло. — Я в норме. Спасибо, доктор Мацуда. Я бы не хотел отрывать вас от дел. Я пойду.       Он одаривает его слабой фальшивой улыбкой — может, сойдёт за настоящую. Судя по тому, как кривится Мацуда, — не сходит.       — Хорошо. В таком случае, хорошего дня. Не забудьте записаться на приём на выходе. Через неделю. — Мацуда, вешая на шею стетоскоп, снова натягивает на себя непоколебимое амплуа. — Если Вам станет хуже, немедленно свяжитесь со мной. Берегите себя.       Мацуда берёт охапку папок и скрывается за дверью ещё до того, как Нагито встаёт, чтобы уйти; медсестра спешит следом, откликаясь на какие-то заумные формулировки.       Комаэда на автомате прощается с врачом паллиативной помощи и оцепенело улыбается, когда соцработница вкладывает в его ладонь свою визитку.       — Я бы хотела поговорить о вашем круге поддержки, если вы не против, — говорит она.       Так жалко. До невозможности.

***

      Ничего не приносит облегчения.       Этого следовало ожидать, пожалуй, но всё же. В библиотеке слишком душно, свет в гостиной слишком яркий, а волны рокочут так, что голова раскалывается. По глупости он оставил брошюру в столовой, и теперь весь персонал в курсе его болячек. Не то чтобы он планировал скрывать это — после его смерти им всё равно придётся искать новую работу, — но он хотел донести об этом корректнее.       К этому он тоже пытается привыкнуть. К умиранию.       Приближающаяся смерть — отличное оправдание для валяния в постели до полудня или бессмысленных трат на книги, которые прочесть Нагито не успеет. Он переделает гостевую спальню и наконец-то избавится от чопорного родительского вкуса во всех вещах. Парадную он превратит в комнату отдыха. И вообще, разве он не мечтал о новой террасе?       Мысли о будущем воодушевляют ровно до того момента, как Нагито осознаёт: ужинает он по-прежнему в одиночестве, а кровать неоправданно велика для одного тела. Нет смысла ремонтировать третью гостевую спальню — её никто никогда не займёт. Игровую приставку или садовую мебель покупать тоже ни к чему — скучно использовать всё в одиночку.       С этой мыслью становится проще позволять себе лежать в постели круглыми сутками. Добрая старушка, владеющая книжным магазином, звонит ему и говорит, что не видела его целых две недели, поэтому интересуется, всё ли у него в порядке. Нагито пытается быть вежливым, но голову не покидает догадка что звонок продиктован не безразличием, а обеспокоенностью потерей прибыльного клиента. Может, это вовсе не так, но обмозговывать ситуацию у Нагито нет сил.       Наступает дата приёма у Мацуды — всё проходит довольно гладко, пусть информация и почти не отпечатывается в памяти. Помнится только, что снимки, по словам Яске, обнадёживают, так что прогноз может измениться. В лучшую сторону.       Нагито не хочется этой лучшей стороны.       Он встречается с социальной работницей, — её зовут Миая, и, как выясняется, она психотерапевт — дважды в неделю. Весь первый сеанс уходит на мучительное обсуждение диагноза. Она даёт Нагито домашнее задание: составить список того, что он мечтает сделать. Он приносит пустой лист.       Второй сеанс проходит лучше. Для Миаи, по крайней мере — Нагито же не в восторге от того, что ему поручили на этой неделе.       — Э-эм, здравствуй, Джунко? Это я, Нагито.       Миая хочет, чтобы он расширил свой круг поддержки. И вот, пролистав свой скудный список контактов, он остановился на Джунко Эношиме.       — Нагито! Чё как, парень? — тараторит. — Давненько не трындели, да?       Они не друзья — совсем нет. Но их родители дружили, так что всё детство они провели бок о бок — Джунко изрядно изводила его в те годы. Сейчас она приезжает сюда просто ради пляжа.       — Да, давненько, — отвечает Нагито и сразу добавляет: — Прошу прощения, что не звонил. Я просто, кхм... думал, что ты не захочешь со мной говорить. Я же знаю, насколько ты занята. Но мой психотерапевт посоветовал мне позвонить кому-нибудь, так что я полистал контакты и…       — О-о, психотерапевт? Что, совсем крыша поехала? — заливается смехом она.       — У меня рак.       Повисает молчание. Нагито пользуется возможностью и делает глубокий рваный вдох, пытаясь протолкнуть ком в горле глубже.       — У меня рак. И деменция. Мне осталось около года.       Нагито нервно кусает губу, ожидая ответа. Он не хотел выпаливать всё так прямо, но говорить о таком в принципе тяжело, да и вряд ли Джунко заботит, как ей преподносят информацию.       — О-оу, вот так облом, скажи? — тянет она.       Миая предупреждала, что будет нелегко. Честно говоря, Нагито и не ожидал, что Джунко запереживает. Но и к такому ответу он готов не был — мрачные мысли тянут всё глубже, глубже и глубже, к самому дну.       — Не думаю, что это лучшее слово, но в каком-то смысле ты права.       — Это действительно печально, Нагито, — в этот раз Джунко звучит искреннее и тише. У неё всегда была склонность к переключению эмоций по щелчку.       — Ага. — Сказать больше нечего. А если и есть, Нагито не в силах выдавить из себя что-то связное и умное. Он прокручивал в голове, как потенциально пройдёт разговор, но сейчас от этого плана никакого толку.       — Так зачем звонишь? — спрашивает она через мгновение. Нагито прежде никогда не слышал такого её тона: в нём смешиваются сочувствие, живое любопытство и капля аналитической нотки. Ему не по себе.       — Да ерунда. Я, эм... хотел спросить, может, приедешь? Завтра, ну или когда получится?       — Нагито, — дуется она, долго протягивая последний слог имени. — Я же говорила: нельзя в последнюю минуту. Я понимаю, что ситуация особая, но я же не могу сидеть дома целыми днями. Мы с Мукуро завтра улетаем в Европы — вернёмся минимум через месяц.       Что ж, Нагито знал ответ ещё до того, как он был озвучен.       — Что, скучаешь? — с хихиканьем осведомляется она, и в смехе этом — хищнические повадки. Нагито не хочется отвечать. — Я знаю, что тебе нужно!       Звук ногтей, постукивающих по экрану, сменяется её смехом гиены. Она продолжает посмеиваться, но значительно тише — не прямо в трубку. Секунду спустя его телефон пиликает: в уведомлении висит ссылка, ведущая к какому-то приложению.       — Найди себе мальчика для утех! Положи хуй на печали! — Судя по тому, как она визжит, Джунко считает свою шутку апогеем юмора. — Нельзя же подыхать девственником, Нагито!       — Джунко, что это?       Приложение тошнотворно-розовое. Его иконка безвкусной кляксой занимает место на рабочем столе с приглушёнными обоями. Название — «Candy Kisses» — ровным счётом ничего не объясняет.       — Ты реально не слышал о нём? Да ладно, Нагито, даже не догадываешься? Включи голову: у тебя денег куры не клюют, тебе не с кем поговорить. Просто идеальное комбо! Вот и найди себе альфонса! Кто угодно станет твоим другом, если заплатить, — последнюю часть она произносит с издёвкой — очередной эмоциональный кульбит, ранящий больнее, чем Нагито хотелось бы. В разы больнее прежнего.       — Ну, ладненько, мне пора идти. Мне очень жаль, что у тебя теперь тёрки со смертью. Не пропадай, ладно? — Она громко чмокает губами в трубку, посылая поцелуй, прежде чем щелчок извещает о завершении разговора.       Нагито в осадке — непонятно, как реагировать на произошедшее. Ему злиться, что от него так быстро отделались, или впасть в уныние? Некомфортное оцепенение выбирает за него.       Отвратительное розовое приложение всё ещё на экране, и Нагито ненавидит одну лишь мысль о скачивании. «Может, Джунко права, — шепчет что-то мерзкое изнутри. — Может, единственная его Надежда — заплатить кому-нибудь».       Последнее, чего бы ему хотелось, — следовать советам от Джунко Эношимы. Не советам даже, а указаниям. Но куда больше ему не хочется тратить свои последние месяцы вот так — в мучительном, всепоглощающем одиночестве. Нагито трясёт от одной лишь мысли об этом — нужно бы записать это в дневник для Миаи, но сил нет совсем. Для заметки придётся сфокусироваться на противном чувстве — нет уж. Нагито откладывает телефон и сворачивается калачиком на подушках. Тёплый солнечный свет заливает диван медовым цветом, и этого практически хватает для успокоения.       Нагито быстро проваливается в беспокойный сон. Ему снятся тропические острова, фейерверки, девушки с красным маникюром. Но в этот раз домик не пуст, а место рядом с ним около бассейна занято. Кто-то держит его за руку во время прогулки по пляжу.       И от этого в сто раз хуже — финал сна, в котором запястья обвиваются верёвками, бёдра покрываются порезами, а в нос бьёт удушливый запах меди, становится горше.

***

      $35,000       Хаджимэ в призраков не верит, но эта сумма однозначно преследует его, подобно оным.       — Этот займ, походу, закроют мои правнуки, — измождённо стонет Хаджимэ, уныло сползая под стол и не выпуская из рук свой латте.       — Нехер было выбирать бесполезную специальность, — отвечает Фуюхико. — Или, не знаю, надо было постараться выйти на стипендию.       Хаджимэ пытается испепелить его взглядом, но получается не очень — Кузурю ведь просто шутит.       — Ты должен что-то придумать! Тут не просто так три спальни! — Казуичи, для пущей убедительности, тычет пальцем в бумаги на столе.       Квартира с модным дизайном и близостью к ночной жизни всё ещё ярким образом стоит перед глазами. Хаджимэ никогда не подумал бы, что всё зайдёт настолько далеко, но он должен признать: очень уж заманчивой кажется идея не возвращаться в отчий дом после выпуска.       Первым тему поднял Казуичи. По его словам, в его родном городе нет работы, а снимать квартиру самостоятельно ему не по карману. К нему подключился Фуюхико — он уже устроился на работу, но, если вдруг что-то пойдёт не так, родители спокойно покроют его долю.       Остался только Хаджимэ — единственный без полной стипендии, работы и богатой родни. Другими словами, единственный, кто мешал их планам.       — Ну и что ты предлагаешь? — пресно спрашивает Хаджимэ. — У меня нет работы, а значит, нет денег ни на аренду, ни на займ.       Казуичи молчит ровно три секунды, а потом оживляется:       — От выпуска до первой выплаты у тебя будет полгода! Будет полно времени, чтобы что-то найти.       — Если надо, я могу оплатить тебе аренду за первый месяц, — добавляет Кузурю. Это жест доброй воли, он никак не стеснит Фуюхико по средствам, но Хаджимэ не хочет, чтобы его жизнь была оплачена из чужого кармана.       — Нет, ты же знаешь, я не позволю тебе этого сделать, Фуюхико. И, Казуичи, — Хаджимэ поворачивается к розововолосому, — оплачивать придётся где-то четыреста долларов в месяц. А аренда стоит сколько? — он заглядывает в бумажку и прикидывает цифры в уме. — Где-то по семьсот с человека. Это ещё без учёта еды, интернета и платежей за машину. Это бешеные деньги.       От слов во рту горчит. Он до ужаса хочет жить с друзьями, но уже сейчас представляет, что это будет за финансовый кошмар. В целом, он ведь просто может частенько к ним заглядывать...       — Наверное, без меня, — Хаджимэ прикусывает нижнюю губу и переводит взгляд к окну. В воздухе повисает тяжёлое молчание.       Краем глаза Хаджимэ видит реакцию Казуичи. Его пальцы бегают по столу — верный признак того, что он ломает голову в поисках выхода. Сода — блестящий механик и будущий инженер от бога. Хаджимэ видел, как Казуичи щёлкает задачи по матанализу как орешки, но сомневается, что в этот раз решение придёт быстро.       Фуюхико что-то листает в телефоне. Судя по тому, как сдвинуты его брови, он расстроен, но старается не подавать вида. Хаджимэ уже готовится к тому, чтобы сказать твёрдое «нет», которым он ответит на очередное предложение заплатить за него. Ни для кого не секрет, что семья Кузурю купается в деньгах — они могли бы закрыть долги Хинаты без вопросов. Но он никогда не принимал подачек — начинать не собирается.       Он делает долгий глоток из чашки, всё ещё глубоко погружённый в раздумья, когда Казуичи разряжает обстановку:       — Чувак, просто найди себе папика! Быстро разберись с долгами, а заодно на аренду откладывай!       Хаджимэ давится — последние капли кофе идут не в то горло. Тон у Казуичи слишком обыденный для такой сумасшедшей идеи, и это ничуть не успокаивает Хаджимэ. Что-то подсказывает, что это не просто шутка.       — Что? — Хаджимэ вскидывает бровь и смотрит в упор в надежде отыскать в чужом лице хоть намёк на то, что это подкол.       Казуичи жмёт плечами:       — Это же несложно, ну? Просто создай профиль в каком-то приложении, пофлиртуй немного — и дело в шляпе! Кроме того, заниматься этим — ну, понимаешь, — за деньги незаконно. Так что всё, чего от тебя могут потребовать, — ужин или свиданка на крайняк. Я слышал, что некоторые просто так платят, ничего вообще не прося. — Он пихает локтем Фуюхико, который, к его счастью, бурчит — он вмешиваться не собирается.       — Я не буду этим заниматься.       — Но почему? Ты же хороший актёр! Это будет легко!       — Почему? Потому что это безумная идея! И вообще, разве это не... стрёмно? Делать что-то за плату незнакомца?       — Ты злишься, потому что думаешь, что это только для девчонок? — Казуичи улыбается во все свои острые тридцать два, походя на дьявола — впрочем, для Хаджимэ сейчас он похуже Сатаны.       — Вообще, это может быть законно. Знаем таких, — с ухмылкой добавляет Фуюхико.       Хаджимэ чувствует прилив крови к лицу. Ему не нужно зеркало, чтобы понять, что его щёки пунцово-красные.       — Видишь! Если Фуюхико говорит, что это законно, то всё в порядке!       — Нет! Не буду я! — почти визжит Хината.       — Хаджимэ, — дуется Казуичи, — ты себя так ведёшь, будто не хочешь с нами жить.       И вот так Хаджимэ снова оказывается в комнате общежития, зажатый между двумя лучшими друзьями, загружающими приложение на его телефон.