Оставь меня, но лучше не надо

Тэхён не выдерживает и утыкается Чонгуку в грудь, горько плача. Тот, тяжело вздохнув, обхватывает его за шею, слегка поглаживая и шепча утешающие глупости на ухо. Смотреть на собственные похороны — дело, мягко говоря, неприятное, и Тэхёну по-хорошему хочется убраться отсюда куда подальше, лишь бы не видеть того, чего он ни в коем случае не ожидал, представляя собственную смерть при подготовке к ритуалу. Откровенно говоря, всем было настолько безразлично его существование, что он искренне думал увидеть исключительно своих родителей, с немым укором и презрением смотрящих на то, как его тело погружают в холодную землю. Тем не менее, когда они с Чонгуком, накинув заклинание невидимости (за пару дней Тэ пусть и с трудом, но освоил его на пристойном уровне), прибыли на территорию их фамильного кладбища, у Тэхёна, мягко говоря, отвисла челюсть. Во-первых, он не ожидал, что родители похоронят его на семейном кладбище рядом с великими охотниками, которыми славилась их династия. Во-вторых, он и подумать не мог о том столпотворении, что образуется подле его гроба, к которому как раз подходят попрощаться перед тем, как его закопают рядом с именитыми предками. Вопреки и прочим ожиданиям, среди присутствующих оказываются все его бывшие одноклассники, учителя и даже дальние родственники, и никто из них не выглядит ни на йоту счастливым, созерцая его бездыханное тело. Напротив, некоторые даже украдкой рыдают, и Чонгук, улучив минуту, быстренько обьясняет ему, как перенимать чужие эмоции. На Тэхёна со всех сторон обрушивается огромное чувство вины. Всё тот же Чонгук, но на самом деле, разумеется, звали его совершенно не так, позаботился о том, чтобы подчистить следы за своим нерасторопным парнем на «месте преступления», а потому нашедшие его родители получили всевозможные доказательства того, что Тэхён совершил совершенно обычное самоубийство, и никаких ритуалов в этом замешано не было. Очевидно, об этом же сообщили и классу: попытавшись разобраться в своих и чужих путанных чувствах, Тэхён аж раскрывает глаза от осознания простой, но в то же время такой новой для себя истины. Все без исключения присутствующие винят себя в его смерти. Учителя — за то, что недоглядели и не пресекли очевиднейший буллинг в его сторону, ученики — за то, что в своих «невинных шалостях» не смогли вовремя остановиться, ведь, высмеивая Тэхёна за его странность и несостоятельность, как охотника, никто и подумать не мог, что тот решит свести счёты с жизнью, и уж точно никто не желал, чтобы он умирал по их вине. Присматриваться к своим родителям Тэ не хочет до самого последнего момента, но сделать это всё же приходится, пусть даже для того, чтобы раз и навсегда обрубить и эту часть своего прошлого. В минуту, когда его вечно собранная и холодная мать падает на колени перед гробом и горько плачет, и он не может сдержаться от невольной жалости к женщине, которая никогда не проявляла жалости к нему самому. Вот так и выходит, что стоит он, как придурок, пуская слёзы в чужую рубашку. Чонгук терпеливо ждёт, пока осознание случившегося более менее устаканится в чужой голове, и этот момент настаёт; Тэхён отрывается от него с рваным всхлипом, утирая по-человечески мокрые глаза пальцем и севшим голосом спрашивая: — Почему они все… — Сожалеют? — понятливо уточняет Чонгук и, получив утвердительный кивок, поясняет: — Видишь ли, сами по себе люди очень и очень странно устроены. Зачастую они совершенно игнорируют то, что считают абсолютно естественным аспектом своей жизни, а когда он исчезает, осознают, насколько тот был важен в привычной картине мира. Я не оправдываю твоих родителей, но то, что они были разочарованы в твоих способностях, как продолжателя династии, совсем не означает, что они тебя не любили, пусть даже где-то очень и очень глубоко внутри. Не оправдываю и одноклассников, но подростки в силу бушующих гормонов, если к ним ещё и плюсуется стресс от учёбы и проблемы в семье, могут быть очень и очень жестоки, и даже не задумываться, к каким последствиям может привести их агрессия. Они поступали отвратительно, но их слёзы и раскаяние вполне искренни. Они все пренебрегали тобой, но никто не желал твоей смерти. Им жаль. — И почему теперь в итоге я чувствую себя, как последняя эгоистичная сволочь? — бормочет Тэхён, скашивая взгляд на ревуще-сожалеющую процессию. — О, право, не стоит, — отмахивается Чонгук. — Люди не поймут очевидного, пока ты не щёлкнешь их по носу и не покажешь наглядно, к чему может привести их скотство и равнодушие. Для всех присутствующих твоя типо смерть может стать очень и очень хорошим уроком на будущее, так что не стоит так уж сильно им сопереживать. Рассматривай это с точки зрения того, что твой пример спасёт многих тихих и зажатых детей от издевательств. По ним всем вижу, что впредь они трижды подумают, прежде чем кого-то травить. А ещё сразу вспомнят тебя. К тому же, ты, пусть и альтернативно, но всё ещё жив, а потому мы все обошлись малой кровью, пусть и не всем это известно. — Да, я жив, — кивает Тэхён, звуча несколько заторможенно и удивлённо. — Я жив, и у меня впереди вечность, чтобы всё успеть. А теперь пошли отсюда к чёрту, я не садист, чтобы получать удовольствие, глядя на чужую боль. — Пошли, — соглашается Чонгук, но перед тем, как покинуть кладбище, Тэхён не удерживается от того, чтобы быстро подбежать к тактично уведённой от гроба матери, наклониться к её уху и прошептать тихое: — Мне тоже жаль. Женщина с надеждой и удивлением оборачивается, пытаясь понять, откуда шёл звук, но после разочарованно вздыхает, решая, что от горя стала жертвой слуховых галлюцинаций. Тэхён уходит с кладбища, мысленно обещая себе приглядывать за теми, кого так поспешно оставил на грешной человеческой земле.

***

Жизнь в аду оказалась на порядок скучнее и веселее одновременно, чем можно было ожидать, исходя из описаний в учебниках от людей, никогда в нём не бывавших. Здесь нет котлов, удушающей жары и криков грешников, отражающихся от стен и тонущих в общем хоре. По правде говоря, здесь нет и истязаний, в подробностях описанных в человеческих трактатах, всегда почему-то с удовольствием останавливающихся на самых мерзких и кровавых деталях. Чонгук упоминал, что есть место, где заключены заблудшие души, но заблудшими они являются не потому, что крупно в чём-то нагрешили, а потому, что как-то особо страшно умерли, и так и не нашли себе покой. Тэхён всё просился посмотреть, но старший демон не дал — сказал, что ему там делать нечего, да и грустно это, смотреть на чужую муку, понимая, что ей никогда не будет конца. Немного поразмыслив над этим, Тэ согласился с доводами Гука и решил, что в тёмные захолустья ада соваться не будет. Любопытно, но ослушаться Чонгука совсем не хочется, и дело тут даже не в том, что он страшен в гневе — Сатаны ради, Тэхёна он ни разу не трогал, разве что бубнил для проформы, что бы тот ни сделал. Ослушаться не хотелось потому, что тогда он сделает грустные глаза и посмотрит на него с немым укором и усталостью, а доводить Чонгука до ручки своими выходками даже для него — ну как-то по-свински. Придя к этому светлому выводу, Тэхён решает веселиться другими способами, а именно — доставать каждого, кому не повезёт встретиться на его пути. — Юнги! — радостно вопит Тэ при виде уже знакомого ему демона — их представил Чонгук в свободное от своих нескончаемых дел время. Вышеобозначенный Юнги, завидев младшего, предпринимает попытку спешно ретироваться в любом удобном направлении, но Тэхён уже почуял добычу, а потому целенаправленно мчится «обменяться парой слов». В среднем такое мероприятие занимает у него два часа. — Юнги! Как хорошо, что я тебя встретил! — Не могу сказать того же, — фыркает тот. — Чего ради, мелочь, ты вертишься вокруг меня, как восторженный щенок? В аду мало жертв для твоих психологических пыток? — Как грубо, Юнги, не знай я тебя чуть лучше, решил бы, что ты пытаешься меня обидеть. — А я и пытаюсь, — ощеривается он, быстрым шагом направляясь куда-то вправо. — Да брось, Чимин уже сказал мне, что это твой милый стиль общения со всеми существами, ходящими по земле, — Тэхён упрямо следует за ним, на ходу продолжая говорить. — Ты ходишь по лаве, — резонно замечает Юнги. — И что, ты уже и к Чимину приклеился со своими бесконечными вопросами? Почему вообще твоей адаптацией не занимается мелочь, которая тебя сюда притащила? — И вовсе я не приклеился, — обиженно возражает Тэхён. — У Чимина не так уж и много друзей в этой преисподней, и, вообще-то, в отличие от тебя он всегда не прочь поболтать. А Чонгук… У него какие-то супер важные дела на земле, так что мы видимся не так уж и часто. И мне не послышалось, ты назвал его мелочью? — Да, потому что он — мелочь. — Да ему же больше тысячи лет! Он старше меня на многие столетия! — Да, потому что ты — ещё большая мелочь. Для меня вы все — мелочь, и, пожалуйста, не делай такие удивлённые глаза. — Сколько же тебе тогда лет? — Сомневаюсь, что охотников учат таким числам. Тэхён настолько шокирован, что не замечает, как Юнги, пользуясь случаем, сваливает от него в неизвестном направлении, очевидно — тоже по супер важным делам, которые есть у всех, кроме него. Впрочем, рядом с ним тут же появляется Чимин, который, в отличие от своего неразговорчивого первородного, очень даже настроен поговорить о делах насущных и абстрактных. Они быстро стали друзьями: во-первых, потому что Чимин такой же обращённый демон, как и он, а во-вторых, у них на двоих уж слишком много общего, чтобы не найти такой же общий язык. Словом, за болтовнёй и бесцельными прогулками по аду, как бы странно это ни звучало, Тэхён убивает остаток мучительно тянувшегося дня. Ему смертельно скучно: в прошлой жизни, несмотря на то, что его, казалось, тихо ненавидело всё его окружение, хотя бы были вещи, о которых он мог заботиться и которыми с разной степенью прилежности, но всё-таки занимался. — Что мне делать? — прямо спрашивает Тэхён, когда так же фатально уставший от работы, как он уставший от безделья Чонгук вваливается в их апартаменты и обессилено падает на кровать. — В каком смысле? — не понимает он, вопросительно смотря на Тэ, который, на всякий случай подмазываясь, запускает руку в его волосы, нежно массируя голову и слыша мягкий смешок с чужой стороны. — В прямом. Я уже две недели слоняюсь по преисподней без какого-либо занятия, в связи с чем не нахожу ничего лучше, чем общаться с демонами, которых встречаю по пути. Меня избегают все наши соседи, кроме Чимина. Так дальше продолжаться не может. Мне нужно чем-то заняться. — А чем именно ты бы хотел? — сощурившись, спрашивает Чонгук, своим вопросом ставя Тэхёна в тупик. — Ну… Не знаю? Что вообще делают демоны в принципе? Устрашают людей? Крадут души? — Обменивают, — педантично поправляет Чонгук. — Да, и это в том числе. Но, помимо прочего, есть ещё демоны, занимающиеся подушным учётом, демоны, которые контролируют тюрьму заблудших душ… В прочем, последнее крайне не рекомендую — ежедневно слушать вопли и слёзы и видеть крайне неприглядные вещи, творящиеся в камерах, такое себе занятие. — Это да, — соглашается Тэ. — А что насчёт тебя и твоих завалов? Может, я чем-то могу помочь? — Ну, теоретически ты бы мог обменивать души на всякие безделушки, о которых тебя попросят люди. Помнишь, как это делал я? Эпично появляться у них на глазах, толкать высокопарную речь и заключать контракт. Но я не уверен, что тебе можно такое делать… — Почему нет? — аж искрится от предвкушения Тэхён. — Ну, понимаешь ли, дело в том, что такими сомнительными привилегиями обладают только высшие демоны, это вроде как наша работа — быть Санта-Клаусами с трезубцем наперевес. Тем не менее, если бы ты выслушивал людские хотелки, заключал контракт, а потом просто приносил бы мне их для выполнения, это бы очень сильно облегчило мне жизнь и разгрузило для свободного времени, которое я могу провести с тобой. — Я не подведу тебя, Гук-и! — клятвенно обещает Тэхён и на радостях бросается на охающего Чонгука с объятиями.

***

… Дозанимался, называется. Нет, поначалу всё действительно идёт неплохо: он успешно записывает чужие хотелки, изредка не удерживаясь, чтобы украдкой не закатить глаза. Ну правда, кто будет продавать душу дьяволу за квартиру в центре Сеула? Возможно, дело всё в том, что Тэхён просто не осведомлён о нынешних ценах на недвижимость. И вот, когда он пробегается по десятку страждущих по всей Азии, остаётся последний. Тэхён не смотрит, куда телепортируется — просто делает это, и всё, и очень удивляется, когда видит перед собой подозрительно знакомую комнату. — Я хочу, чтобы ты вернул мне моего сына, — говорит женщина, сидящая на коленях возле пентаграммы с опущенной головой. Тэхён понимает, что он влип; подозрительно знакомая комната есть нечто иное, как гостиная в родительском доме, а женщина с опущенной головой — его мать. «Что ж, возможно, оно и к лучшему», — думает Тэ, понимая, что только его присутствие может облегчить чужую скорбь. Насколько же сильно нужно впасть в отчаяние, чтобы, будучи опытным охотником и зная о последствиях сделок с демонами, добровольно пойти на это, только чтобы его воскресить? — Не думаю, что это возможно, — говорит Тэ, и женщина удивлённо приподнимает голову, не веря своим ушам, а секунду погодя — и глазам. — Тэхён?! — вскрикивает она, после чего встаёт и смотрит на пентаграмму, как и на стоящего посреди неё сына. Кажется, мать делает определённые выводы в своей голове, потому что в следующий момент в него летит книга с заклятиями, и он еле успевает увернуться от увесистого тома, который, преодолев некоторое расстояние, с размаху влепляется в стену. «Кажется, это у нас семейное», — думает Тэхён, машинально уклоняясь от последовавших за книгой подсвечников и мелков. — Да как ты мог?! Мы же чуть не… а ты?! — продолжает кипятиться мать, и Тэ почти телепортируется обратно, но быстро подавляет в себе это мелочное желание. В конце концов, все мы в ответе за поступки, которые совершаем. Другое дело, что время отвечать может быть крайне неожиданным… и болезненным.