В синеве неба и тепле солнца

      Там, где общество становится единым, всегда появляются отщепенцы, появляются идущие против построенной системы, против общей идеи. Вот только если в самой сути общества это может привести к грандиозным последствиям, то в школе, где нет морали, где проявляется детская жестокость, где та расходится на сотни семян, корнями взрыхляя благодатные для любых мыслей почвы умов, все ярче и между тем незаметнее, привычнее становится ярким отражением уменьшенный взрослый мир.       Пока взрослые бьются на своих работах, стараясь обеспечить стабильность своим детям, пока на улицах города царит беспредел от бегающих между домами и районами группировок, пока дети учатся на них, нигде не было безопасно. Вот только работающим на благо своих чад не до их проблем, не до разборок об очередном неудачном падении или царапине в странных местах. Им не до этого, в будущем надо создать иной мир. А дети… дети учатся, впитывают и облекают в иную реальность.       Очередной синяк на скуле, очередная корявая рана от ножа. Он устал от всего этого, устал видеть на лицах одноклассников презрение, ненависть и яркую жажду крови. Устал находить у себя за спиной рослых подростков, удерживающих его небольшую тощую фигурку за рюкзак. Страх стал привычным, болезненно кислым, но сопровождающим его всегда, когда он заходил на территорию школы, когда видел своих одноклассников, натягивающих в который раз довольную улыбку садистов.       Стук о парту даже не оглушает: столь часто появляется он на переменах в стенах этого здания. Все стало привычным: и безразличие преподавателей, и вечные лейкопластыри с зеленкой на теле, и расползающиеся противными фиолетово-желтыми кляксами синяки. В груди не пережимает, не встает камень в горле, даже нет ожидания удара о плечо. Это так достало, что уже и реагировать лень. У него нет возможности, как-либо повлиять на происходящее, нет желания встревать в очередные проблемы. И остается молчать, отрешенно смотреть в сторону, не поддаваться на провокации, сжимать зубы и терпеть.       — И что это у нас тут? — он маленький в сравнении с любым из них, он щуплый и совершенно точно не может никак им противостоять. — Я повторяю, что у тебя здесь?       Голос над головой прокуренный — у него самого почти такой же — хриплый, каркающий. Рука вновь ударяет по хлипкой парте, что задрожала от такого обращения. В черные волосы вцепилась вторая, не щадящая ни капли, со всей силой. У него в сине-зеленых глазах пустота, у него в голове ни единой мысли, лишь тихое желание о начале урока. Хоть когда-то он мог не ощущать расползающиеся по телу раны.       — Молчишь? — его тянут наверх, почти поднимают, но отпускают резко, что дух вышибает, оставляя после себя тянущее ощущение боли и отсутствие клочка волос.       Он не смотрит, мгновением усмехается и вздрагивает, когда дверь в класс открывается, когда в нее залетает блондинистая макушка и цепляется за его безжизненные глаза сейчас. Нет-нет-нет. Только не он. Только не здесь. Страх вновь опутывает не хуже цепей, взбирается под кожу и сжимает сердце с такой силой, что хочется умереть. Если он все поймет, если его солнце перестанет улыбаться, он не вытерпит, не сможет появляться беззаботным, живым. «Уйди, — просит взглядом, — не надо тебе видеть меня таким».       Вот только на его взгляд не реагируют правильно. Идут вперед, щуря медовые глаза, напряженно стискивая губы в одну полосу. Это впервые. Впервые он видит свое солнце злым, ощущает его тяжесть взгляда и на себе, хотя не должен, знает, что Итэр не тронет никого, столь ласковым он был. Лучезарным, теплым, бесконечно добрым, только его солнцем.       — Ты еще кто? — одноклассник не отходит, Венти спиной ощущает его присутствие.       — Не важно, раз не знаешь. — голос пропитан сталью, в глазах обещание смерти. Пугает, притягивает.       — Друг твой? — он все не успокаивается, видит, что блондин такой же низкий, мелкий. — Вижу, что да. Такой же полурослик. — на плечо падает рука и раздается противный смех над ухом, на лице мелькает раздражение, мелькает презрение и какое-то ожидание чуда.       Однако никто не ожидал, что руку поднимут, и с милой, почти доброй улыбкой сожмут до хруста костей. Под мешковатой бежевой толстовкой и не видно жгутов мышц, не видна сила тела и души. А в глазах холод ножа. Удар в солнечное сплетение, аккурат хорошо расположенное для их роста совсем так, как надо. Слышится сдавленный выдох и падение. Рядом вздрагивают остальные, идущие за лидером. Понимают, что здесь они не в выигрыше никак.       Итэр меж тем разворачивается к сидящему Венти, протягивает тому руку и улыбается, будто и не было той тьмы во взгляде, что проскочила минутой ранее, будто и не было тяжести холода ножа у шеи, ощущения опасности. Он отмирает почти сразу, возвращается блеск в зеленых глазах, сияющих лишь для него, возвращается виноватая улыбка. Парень встает, закидывая рюкзак на плечо, держась за протянутую ладонь так крепко, словно от того, удержит ли он ее, зависит все в этом мире.       — Все хорошо. — на ухо шепот теплого солнца ложится бальзамом для души.       — Да. Спасибо. — Венти не важно, как его отыскал Итэр, не важно, что живут они вообще в другом районе на конце города. Венти важно ощущать сейчас поддержку, пусть и на скуле горит синяк, а голова пылает от подъема его за волосы. Пусть. Это не волнует.       — Долго бы молчал? — в волосах обоих гуляет ветер, они где-то среди заброшенных домов и гаражей, где-то на пятом этаже недостроенного комплекса.       — До конца. — Венти сейчас перемазан зеленкой, на локтях вновь наклеены лейкопластыри, но в глазах вместо пустоты и отрешенности пылает жизнь. — Я не хотел показывать себя с этой стороны. — пусть на лице безмятежность, внутри все переворачивается.       Итэр не отвечает. Тихо ругается и забирает из дрожащих пальцев сигарету, туша ее о ближайшую стену, кидая в ведро: место частенько пользуется такими вот подростками. На лице парня возмущение и какая-то детская обида, в глазах страх. Блондин усмехается беззлобно, тянет на себя Венти и обнимает, аккуратно сжимая руками ребра, стараясь не навредить. Парень вздрагивает вновь от переполняющих его сейчас эмоций, от тепла и стыда, от благодарности и света. Шмыг раздается внезапно, а затем слышится всхлип. И Итэр ощущает на плече расползающиеся капли слез, впитываемые толстовкой.       — Все хорошо. — шепот успокаивает, обволакивает, укрывает от той ежедневной грязи, происходящей в стенах школы. — Я рядом. Не оставлю.       — Спасибо. — Венти отстраняется, улыбается солнечно, болезненно морщась от желтеющего синяка.       Пока у него есть возможность окунуться в тепло, пока есть шансы жить вот так: обнимая дорого человека, зная, что он будет рядом, прикасаясь плечом к плечу, ощущая легкие поглаживания и перебирание волос — все будет хорошо.       Через тонкие пальцы пропускать шелковые блондинистые пшеничные, почти золотистые волосы, такие неправильные в этом издевающимся над всеми мире, становится привычкой. Его собственные сухие, с окрашенными передними длинными прядями, косичками заплетенные почти всегда. Правильные. Но отчего-то раздражает, отдается болью где-то внутри.       Итэр молчит, пока Венти заплетает неровную косу больше по привычке, больше просто от нервов, не для него, а для себя, для расслабления. Молчит и когда начинает ощущать поглаживание шеи, когда становится почти невыносимо чувствовать щекотку от простых движений пальцев. Итэр сдавлено шипит, пока ушедший в свои мысли парень чуть сильнее сжимает пальцы, на краткий момент впиваясь короткими где-то покусанными, а от того острыми ногтями. И Венти отмирает, извиняется и пытается отодвинуться, чувствуя неудобство внутри.       — Не переживай.       Итэр не против таких моментов, не против быть опорой, тем, кто может помочь. У самого проблем куча, но его ветерок, его чудо не должен страдать. В голове трепыхается невозможная мысль. В голове звучат барабаны, но он хочет попробовать, хочет дать ему иную жизнь, теплую даже в стенах школы, где юные люди начинают познавать азы взрослой жизни.       Он переводится. Договаривается с родителями и встает на защиту. У ветерка глаза большие, распахнутые с застывшим непониманием и благодарностью. У Венти сине-зеленые глаза с искрой и теплом. На его теле нет синяков. На его щеках лишь здоровый румянец и блестки звездочек. В его волосах белоснежная сесилия. За его спиной крыльями белоснежными стоит его солнце. В его руках тепло чужого тела и шелк длинных волос.