Оur bittersweet symphony

Дадзай потянулся на своей кровати и услышал за спиной слабый фырк. Это было не похоже на сопение Чуи. Он расслышал, как тихо скрипнул ящик стола, когда его осторожно закрыли. Дадзай сонно сощурился, осторожно поворачивая голову на звук. Чуя стоял около окна, оперевшись на раму, и задумчиво смотрел на улицу, зажав сигарету в зубах. Было около семи утра, не позже. Небо окрасилось в серо-голубой, солнца не было видно, но Чуя с такой надеждой смотрел то в сад под окном, то в небо, что солнце, что оно должно было обязательным выскочить — Что ты делаешь? Сейчас… — он потянулся к телефону, чтобы доказать саму абсурдность такого раннего курения. — Половина шестого. Дадзай на мгновение задумался, а затем гулко хмыкнул. — Половина шестого…так вот почему ты такой мелкий. Знаешь, тебе не хватает отдыха, вот ты и не растёшь. Чуя злобно рыкнул на него и сделал затяжку почти докуренной сигареты, щёлкнув языком. Дадзай закутался в одеяло и подошёл к рыжему. Он выхватил у него из пальцев сигарету и поднес к губам, растягивая губы в улыбке. — Эй, себе сам возьми! — Тс, потише, люди ещё спят. — подмигнул Дадзай, осторожно и быстро затягиваясь. Рыжий солгал бы, если бы сказал, что это было самую малость мило и очаровательно, но ему вообще-то все равно. Он закатил глаза, вытащил ещё одну сигарету и щёлкнул зажигалкой. Какое-то время они молча смотрели на сад, терпеливо ожидая, когда наконец небо окрасится в желто-оранжевый, но, похоже, оно не слишком спешило наливаться краской. — Волнуешься? — Чуя поглядел на забинтованного, который по-прежнему задумчиво жевал кончик сигареты губами. Странный холодок пробежал по спине рыжего, стоило ему взглянуть на него, заставив ещё чуть поморщится от того, что появилась тянущая боль внизу живота. — А? Насчёт школы? Пф, неа. — Рыжий глянул на небо, постукивая пальцем по подоконнику, словно вспоминал ритм какой-то надоедливой мелодии, которая запала ему в голову. Дадзай знал, что Чуя лжёт. — Ну, раз ты так уверен… Но просто предупреждаю — эти богатенькие ублюдки очень жестокие, у каждого оба родителя с достатком и весьма обеспеченные предки на пару поколений назад. Так что не удивлюсь, если они захотят придраться к тебе. — Дадзай не знал, почему говорил это, но что-то в нем хотело, чтобы Чуя всегда оставался под боком. Однако, он в любом случае был прав — другие студенты почти всегда оказывались самовлюблёнными снобами. Но вместо ожидаемой реакции страха или чего-то подобного, Чуя лишь ухмыльнулся. — Но ты ведь тоже такой. — голубые глаза лучились игривостью, поэтому Дадзай просто не мог сдержать ответной ухмылки. — Ну, я другой. Я не такой, как эти придурки. Сам подумай, если бы я был мудаком, стал бы тебя сейчас просвещать во все эти тонкости? Чуя закатил глаза, снова поворачиваясь к окну, и опять принялся рассматривать сад и серое небо над ним. — Я сам справлюсь, идиот. Но этот разговор все же, казалось, немного успокоил его, потому что рыжий все же перестал стучать по подоконнику. — Уверен, что ты справишься. — В его голосе проскользнула тонкая нотка флирта, когда Дадзай, прислонившись к подоконнику, рассматривал Чую. Но сейчас что-то изменилось. По сравнению с тем, что чувствовал Чуя обычно, глядя на это раздражающее лицо, ощущения, к которым он уже привык, казались другими. Дадзай посмотрел ему в глаза и изогнул бровь, будто абсолютно никак не влиял на рыжего. Тем не менее, Чуя был взбешён тем, что хотел сбить ударом кулака или стереть эту чёртову ухмылку поцелуем. — И что это значит? Солнце медленно начало подниматься, озаряя мягким утренним светом комнату. На их лицах заблестели первые лучи, когда они посмотрели друг на друга. — Все, что ты хочешь, чтобы это значило. — Дадзай осёкся от удивления, увидев, что Чуя начал хихикать, вопреки его ожиданиям. Благо, что внешне он остался все так же спокоен. — Ставлю на то, что на девушек это действует безотказно. — Чуя ткнул сигарету о дно пепельницы, которая стояла в углу подоконника, и, забрав сигарету у Дадзая, сделал с ней тоже самое. Чуя повернулся, собираясь переодеваться, стянул с себя рубашку, оголяя верхнюю часть тела. — Не только на девушек. — Дадзай бросил мимолётный взгляд на кожу Чуи, а потом перевел взгляд на лицо. Лазурные глаза снова глядели на него. — У тебя с этим проблемы? — Осаму осторожно сглотнул от своих же слов. Он никогда не боялся говорить о себе в этом ключе, но почему-то сейчас стало страшно, словно он стоит перед отцом. Хотя и улыбался, отвернувшись от него, пока Чуя продолжил переодеваться. — Хех, вообще нет. Меня воспитывал гей, отец-одиночка и преподаватель балета, который рассказал мне о квирах, как только я научился различать левых и правых в этой позиции. А гендерные нормы и токсичная мужественность для моей семьи — большая проблема. Дадзай почувствовал себя так, будто с его плеч свалился огромный груз. Единственным человеком, который принял его таким, какой он есть, был только Ода, но для человека его возраста это было совсем другое дело. Все думали, что Дадзай это делает ради привлечения внимания, потому что они считали его слабаком, но другим ученикам, с которыми Дадзай флиртовал и встречался, было откровенно все равно, не потому, что они его приняли, а потому, что были такими же одинокими и жалкими, как и он, пытаясь заполнить пустоту в груди. — Хах, я тоже гей. Это для тебя не проблема? — это предложение вырвало его из мыслей. Эхо слов Чуи шумело у него в голове. Дадзай ухмыльнулся, подойдя к нему, наклонился и положил подбородок на ладонь, приподнимая голову, чтобы его глаза оказались на равне с глазами Чуи. Он почти потерялся в них, наблюдая за своим отражением. — Пока ты не влюбишься в меня. — Дадзай мог бы поклясться, что увидел румянец на щеках рыжего, но прежде, чем он смог хорошо рассмотреть его, Чуя мотнул головой, отталкивая его руку. — Фу, да я скорее умру. Дадзай отвернулся от него, чувствуя лёгкий укол сожаления. — Знаю. Поэтому-то я так и сказал. Я лучше сдохну, чем позволю, чтобы кто-то вроде тебя влюбился в меня. Дадзай встряхнулся, забрасывая только случившийся диалог на задворки сознания, и начал собираться. Но сердце как-то болезненно защемило. Он никогда не чувствовал себя таким отвергнутым, как сейчас. Это был не первый раз, когда его отшили, но ему впервые было так обидно и он точно впервые чувствовал, что просто пытается привлечь к себе чье-то внимание. Дадзай начал собираться, но не удержался от того, чтобы мельком взглянуть на Чую. Он оглянулся на рыжего, который рылся в шкафу, выбирая относительно чистую и не мятую фирменную рубашку и брюки. Дадзай присмотрел на него, как на идиота, ведь лично ему было все равно в чем ходить. Чуя начал мурлыкать себе под нос какую-то мелодию. Дадзай вдруг почувствовал странную слабость в теле, услышав, как он поет. Его сердце готово было разорваться, когда он пытался расслышать слова в песне, которую напевает Чуя, пока тот неторопливо одевался, а солнце тем временем становилось все ярче. Это было так до мерзости красиво, что никакие слова не способны это описать. — Хех, шум какой-то. — прокомментировал Дадзай. Чуя повернул к нему голову в полнейшем шоке, словно тот сболтнул ужасную глупость. — Шум…? Шум? Квин это не шум. Осаму нахмурился, не понимая, что он имеет в виду или о чем вообще говорит. — Квин? Чуя приблизился к нему, дабы рассмотреть лицо поближе и понять, серьезно ли сейчас говорит Дадзай — да, так и было. — Никогда не слышал о группу «Queen»? Твои родители не слушают какой-нибудь старый рок? На них никогда не накатывала ностальгия и они переслушивали песни молодости? Чуя говорил не на полном серьёзе, но, судя по лицу Осаму, тот совершенно ничего не понимал. — Нет. — Взгляд Дадзая остекленел и сам он как-то насупился. Он чувствовал, что что-то было не так, словно все кроме него понимали шутку, а он один ничего не понимал. — Ты из каменного века или что? — задал риторический вопрос Чуя, усмехаясь. Дадзай понимал, что именно такой его жизнь кажется со стороны, но он просто не мог не думать о том, что его родители никогда по-настоящему не позволяли ему создать себе личность, кроме той, которой был их сын. Он жил в каменном веке — там его заперли родители. Они никогда не позволяли ему исследовать или окунаться с головой в вещи, которые они не считали нужными или которые теоретически могли разрушить их репутацию. — Не все так свободны, как ты, коротышка. — закончил Дадзай, повернувшись, и улыбаясь себе под нос, потому что даже спиной чувствовал наполняющий парня гнев от того, что его опять назвали «коротышкой» — Да какие у тебя проблемы с моим ростом, а?! Мне пятнадцать и я всё ещё расту! — Да, конечно, как скажешь. — махнул рукой Дадзай, не принимая рыжего в серьез. — Блятский ублюдок, сукин сын. — пробормотал себе под нос Чуя, снова возвращаясь к одежде. Дадзай, однако, ловил каждое слово, сказанное его соседом, его улыбка становилась все шире, но он бы никогда не осмелился показать ее. — Ладно, окей, допустим. Но ты точно должен слышать о других рок-группах? Дадзай снова покачал головой. Ему стало казаться, что за последние полчаса он стал намного более осведомленным в некоторых аспектах жизни подростка, словно дорабатывал с учителем то, что проболел в школе. Может быть, он был не так уж и безнадёжен, как казалось. — Да ты смеёшься?! Придется прививать тебе музыкальный вкус, раз уж ты в этом ничего не смыслишь. Ты ведь в оркестре играешь? — Да, но ты же понимаешь, что я слушаю только классику? Лицо Чуи вытянулось от удивления, а потом он устало прикрыл глаза, словно ему попался очень сложный случай. — Слушай, я тоже люблю классическую музыку, но ты должен расширить свой кругозор… Твои родители, наверное, реально отстой, если они не привили тебе любовь к восхитительному жанру рок-музыки, и не дали тебе послушать что-то кроме классики. Дадзай не мог отделаться от чувства, что он прав. — Мои родители считали, что рок-музыка приведет к гомосексуализму, бунту и так далее. Это не так уж и смешно, но Чуя все равно рассмеялся. — Хах, наверное поэтому мы с папой так ее любим. А вообще, твои родители — гомофобные уроды. Дадзай тоже начал хихикать. Никто доселе не смел говорить так о его родителях. Но Чуя был бесстрашным, и Дадзай даже завидовал ему в этом, но в тоже время в глубине души восхищался этим. — Слушай, сегодня вечером я открою для тебя мир музыки, как когда-то сделал мой отец. Осаму кивнул, наблюдая, как Чуя довольно улыбается и он направляется в ванную. Дадзай никогда раньше не чувствовал себя таким жалким. Это очень разозлило его, но в тоже время почему-то было приятно. Это было странно: он был зол, но рад одновременно. Наконец-то он чего-то не знал, впервые в своей жизни, это ужасно раздражало и заставляло чувствовать себя не в своей тарелке. *** Дадзай сидел на банкетке перед пианино, наблюдая, как Чуя, окружённый стайкой девушек и парней, широко улыбался, приобнимая кого-то. Он до боли сжал кулак, царапая ногтями кожу, когда увидел, что улыбка на лице рыжего растянулась ещё шире. Дадзаю отчаянно хотелось отогнать от него всех парней, что просто посмеют глянуть в его сторону, всех девушек, которые только попробуют улыбнуться ему. Дадзай хотел стереть эту улыбку с его лица, придя в ярость, когда услышал, что он смеётся вместе с остальными. Ему ужасно хотелось спрыгнуть с банкетки, схватить рыжего за руку, чтобы увести от них. Он хотел, чтобы Чуя был только его. Но, конечно же, он этого не сделал. Дадзай вытянул телефон из кармана и зашёл в чат с Одой. — «Встретимся позже?» — напечатал он, дожидаясь, пока Ода напишет ответ. Дадзай оглянулся на Чую, выхватив из диалога короткий отрывок рассказа, куда рыжий путешествовал и на каких языках говорил. Дадзай ненавидел уже то, насколько он был самоуверен, хвастаясь собой, как будто он супер успешный и талантливый. У него тоже было много интересных навыков, но Дадзай никогда не хвастался. Он по-настоящему ненавидел эту улыбку на лице Чуи. Телефон в руке звякнул. — «Конечно» Дадзай улыбнулся, пряча телефон, и стал наблюдать, как парень болтает со своими новыми друзьями. Его сердце вдруг потяжелело, медленно опускаясь куда-то в область живота. Он хотел быть единственным. Он хотел, чтобы Чуя смеялся так только с ним. Дверь распахнулась и в класс вошёл Мори, со своей помощницей и правой рукой — Коё. Все расселись по своим местам, пока он прошел в глубь помещения, поглядывая на Чую. — Итак, ученики, я хочу представить вам наше новое пополнение оркестра. — Мори уставился на рыжего, намекая, что сейчас нужно представиться. Он поднялся со своего места, будучи уверенным в том, что его спину прожигает ненавистный взгляд Дадзая. — Я Накахара Чуя. — быстро буркнул он и хотел уже сесть, но Мори ещё не закончил с ним. — Накахара-кун, не хотели бы вы нам что-нибудь сыграть? — конечно, звучало это как вопрос, но все знали, что это больше походило на приказ и выбора особого у рыжика не было. Чуя приосанился, вытянул скрипку из футляра и повернулся к большей части оркестра лицом, чтобы они его хорошо видели. Выглядел он так, словно совсем не нервничал, скорее весь его образ говорил о том, что он делал это множество раз. Он поудобнее расположил скрипку, оперевшись подбородком, принялся правильно расставлять пальцы. Он начал играть. Соната номер три в до мажоре, 1005: 4 аллегро ассаи Баха. Осаму восхищённо смотрел, как играет Чуя. Его глаза были закрыты, композицию он знал, видимо, очень хорошо, а он сам будто бы излучал уверенность в себе и своих силах. Он выглядел превосходно. Его руки плавно покачивались в такт музыке, пальцы мягко, но уверенно зажимали струны. Дадзай неосознанно вцепился ногтями в кожу на коленях, с недоумением наблюдая, как кто-то такой элегантный и красивый, но такой шумный и энергичный, может сыграть подобное. Он ощущал, как гнев и зависит заполнили каждый сантиметр его проклятой души, но, несмотря на это, на его лице все равно расцветала улыбка. Осаму так тепло улыбался, просто глядя на него. Его захлестнуло чувство, что он стоит на краю, ещё чуть-чуть и сорвётся в бездну, просто сгорит изнутри. Он хотел нарисовать его таким. Отчаянно хотел ухватиться за бумагу и карандаш, заключить это живое произведение искусства на белом листке. От этого болело сердце, пуская горсть мурашек по спине, било его крупной дрожью от гнева и восторга. — Господи, это было прекрасно! Ни одной пропущенной или фальшивой ноты. Отличная работа. — Мори, казалось, был и сам обескуражен тем, что столь молодой скрипач может знать что-то настолько сложное, причем играть без всяких запинок и колебаний. — Ты так же хорош, как и Дадзай. Чуя посмотрел на него. Некоторое время они безразлично глядели друг на друга, изредка косясь на Мори. — Но основной его профиль — пианино. Хотя теперь у меня есть планы насчёт дуэта пианино и скрипки. — Зловеще усмехнулся Огай, когда эта мысль посетила его голову. Чуя и Дадзай молчаливо переглянулись, на их лицах не отразилась ни одна из эмоций, но внутри они оба бурно протестовали, однако против слова Мори не пошли. Чуя сел на свое место, и урок продолжился. *** — Господи, Одасаку, ты бы видел, как играет этот Слизняк. Как будто это сам Бах перевоплотился на минутку, просто чтобы сыграть эту дурацкую музычку. Он был таким отвратительным, выглядел, как говно, только потому, что умеет играть Баха. Я тоже умею играть Баха! Но я же не выгляжу, как самоуверенный придурок. Ода бурчал себе под нос песню, перетасовывая карты, пока слушал, как Дадзай жалуется на своего соседа по комнате. — И даже не пытайся узнать у меня, как он выглядел! У него такая нежная аура была, как будто у блятского ангела, но это совсем не так! Если бы мы были одни, я на сто процентов уверен, что он начал бы кричать что-то типа: «Дадзай, заткнись. Ты раздражаешь, урод. Отстань от меня, перестань на меня глазеть, не смей говорить, чтобы я не влюблялся в тебя, тупица». Если серьезно, со всеми вокруг он стоил из себя ангела, но я то знаю, на самом деле он тот ещё монстр. — Играешь? — спросил Ода, кивая на свои карты. Дадзай воспользовался моментом, чтобы просмотреть свои. — Золотая рыбка. Ода непонимающе уставился на него. — Мы играем в покер, Дадзай. — А, тогда фолд Ода отхлебнул из своей фляги, объявив, что в качестве приза заберёт пуговицу Дадзая, которая, как клялся сам бинтованный, приносила удачу — хотя сам Сакуноске знал, что это все ложь — пластиковое колечко, два леденца на палочке и скидочная карточка для одного ларька с мороженным. — Боже, да меня блевать тянет от его самоуверенности, ты бы послушал, как он меня сегодня утром пытал лекциями о разнообразии мира музыки. — Ты вроде говорил, что он из-за музыкальной программы пришел? Ода сделал ещё глоток, перетасовывая карты для второй игры. — Да, но все же. Как будто ты слушаешь старую иностранную музыку. Я уверен, что он даже не говорит на этом языке. — Ну, может. Как говорит Мори, в этой престижной академии учатся только талантливые юные дарования. Но даже если бы он так не говорил, дело это не меняет. Музыка воздействует на эмоции независимо от того, понимаешь ты язык, или нет. — объяснил Ода. Дадзай выхватил его фляжку, но прежде, чем он успел вернуть ее обратно, сделал большой глоток виски. Ликер больно обжигал горло. — Ты должен быть на моей стороне, Одасаку! Ода хмыкнул, убирая колоду карт, так как понял, что этим вечером мысли Дадзая заняты далеко не покером. — Да ты только посмотри на эти плакаты и уродливый декор, фу! Ода послушно посмотрел на стопку книг на столе и плакаты на стене. — Его сторона кажется живой, как будто здесь прожили целую жизнь, полную веселья… неплохо для него. — Что?! Ни в коем случае, это жизнь, полная… Не знаю, но на мой вкус она слишком шумная и громкая. — Откуда ты знаешь, если никогда не пробовал такое? Дадзай собирался было ответить, но его с Одной отвлёк стук в дверь. — Блять. Извиняюсь, не знал, что ты занят. — Нет-нет, все хорошо. Я Ода, друг Дадзая. — Я Чуя. Ода не могу не признать, что вживую Чуя был ещё красивее, чем рассказывал о нем Дадзай — хотя он и не использовал слово «красивый», но Ода знал, у него язык так и поворачивается сказать это — как о картине или скульптуре в музее. Он понял, как одержим им стал Дадзай, даже за такое короткое время. — Не против? — Чуя вытащил пачку сигарет. Ода покачал головой — А вот меня ты никогда не спрашивал, можешь ли ты покурить! — вмешался Дадзай. — Это потому, что мне не нужно разрешение от такого ублюдка, как ты! — Чуя открыл окно, чиркая зажигалкой у сигареты, зажатой в губах. Дадзай уставился на него, наблюдая, как он так изящно, так утонченно вдыхает дым. Ода поймал его взгляд, оглянулся на Чую, некоторое время наблюдал за ним, а затем снова перевёл внимание на Дадзая. Он тут же понял, что Осаму не только одержим им, но ужасно погружен в каждое его действие, каким бы простым оно ни было. Он видел, как Дадзай тяжело дышит, сжимая пальцы в кулак. — Думаю, мне лучше уйти. — Нет. Я хочу играть в покер. Мелочь, играть будешь? Чуя оглянулся на них, приподняв бровь, как будто он был слишком хорош, чтобы играть с ними в такие глупые игры, но это были всего лишь мысли и предположения Дадзая, не более. На самом деле, Чуе было бы интересно сыграть, но он с подозрением относился к Осаму. — А, похуй, я в деле. — Чуя затушил сигарету и сел на пол вместе с остальными. Ода снова достал карты, перетасовал их и раздал. — Итак, какие мы делаем ставки?— спросил Ода. Дадзай бросил в центр носовой платок, подаренный ему отцом. Ода достал подарочную карту. Чуя вытащил медиатор для гитары, который был у него в кармане. — О, но я хочу добавить ещё кое-что. — объявил Дадзай с дьявольской ухмылкой на лице. Ода догадался, что это произойдет, ещё когда он спросил Чую о желании присоединиться, но он просто промолчал, поджав губы. — Что? — Чуя, похоже, тоже догадался, но теперь не собирался отступать. — Если Чуя проиграет, то он должен быть моей собакой до конца наших дней. — Что?! Да как тебе вообще наглости хватило подумать, что я буду всегда в твоей жизни?! — Ого, Чуя отказывается? Я бы никогда не подумал, что ты такой слабак. — Я не такой! И я собираюсь выиграть, просто чтобы доказать твоей тощей жопе, что это не так. — Хорошо, тогда начнем? Ода спокойно кивнул, начиная игру. *** — Дерьмо собачье! Ты жульничал! — заявил Чуя, тыча пальцем в лицо Дадзая. — Я бы никогда тебя не обманул. — Осаму охнул от неожиданного обвинения, но Ода знал, что он будет обманывать, если действительно чего-то хочет, а Чуя, похоже, был именно тем, от которого Дадзай что-то хотел. — Да пошло оно все! — Чуя бросил карты в центр круга и вернулся к окну, чтобы выкурить ещё одну сигарету. — Ну, думаю, мне пора идти. — сказал Ода, но ни один из двух парней, казалось, ничего не услышали. — О, уже сдаёшься? А ведь все только начиналось. Чуя прищелкнул языком. — Отъебись, ты, сраная трата кислорода! Ода бездумно блуждал глазами по комнате, разглядывая сторону Чуи, пока эти двое собачились. Его глаза прыгали туда-сюда, как на тенистом корте, наблюдая, как два парня продолжают свой спор. Ода вздохнул, собрал карты и убрал их в пачку, засунув ее в карман вместе с фляжкой. Он тихо подошёл к двери и вышел в пустой коридор. Ода вышел за дверь, думая только об одном. «Он так в него влюблен.» — Как же ты бесишь! Ты жульничал Просто признай это! — Я не обманывал! Просто спроси у Оды! — оба парня оглядели комнату, поняв, что они одни. — Вот видишь, ты спугнул Оду! — заныл Дадзай. — Не я, а ты. — Чуя щелкнул Дадзая по лбу, спокойно докуривая сигарету. Они простояли так с минуту, пока Чуя не вернулся к разговору. — Значит, ты никогда не слушал никакой другой музыки, кроме классической? — Чуя все ещё не мог в это поверить. Дадзай угрюмо посмотрел на него. — Конечно, не слушал. У твоих родителей личная вендетта против музыки и гомосексуализма. Они хоть знают, что ты би? — Ага. Мой отец поймал меня тайком с одним мальчиком, но, конечно, меня заставили никогда больше с ним не встречаться. После этого меня отдали на домашнее обучение, а потом я приехал сюда. — Взгляд Чуи незаметно погрустнел, но он ни словом не обмолвился о своей жалости к нему. — Чел, оставь меня наедине с твоим отцом, и я выбью из него всю душу. Держу пари, он упадет замертво, если я скажу ему, что все говно из его зада выбил самый яростный педик в мире. Дадзай не мог удержаться от смеха. Его сердце затрепетало от того, что мальчик, которого он знает менее семидесяти двух часов, готов сражаться за него и защищать его от опасности. – О, Чуя уже защищает своего хозяина, как хороший пёс. — Дадзай погладил Чую по голове, когда тот зарычал на него. — Я не твоя сраная собака! — рыжий отбил его руку, вцепился в чокер, выкрикивая непристойности. Дадзай знал, что его и как разозлит, видя огонь в его глазах, когда он разговаривал с ним. По какой-то причине Дадзаю это нравилось. Ему нравилось, когда рыжий вел себя с ним оживленно. Тогда он видел боль в его взгляде, такую же, как и в его собственном. Это пробуждало что-то внутри него, словно он тоже был живым. В тот момент, он чувствовал себя живее, чем вообще можно вообразить.