Наставник

Акутагава в очередной раз не успевает принять удар — колено Чуи впечатывается в его плечо, и все что он может, так это только напрячь ноги, чтобы совсем уж позорно не упасть на спину. Впрочем, и это полумера; удар мафиози достаточно сильный, чтобы Акутагава немного проехался назад, чувствуя и слыша, как жалобно скрипят подошвы ботинок. Ему не дают передохнуть. Серия атак, метящих в торс и выбивающих его из равновесия, заставляет Рюноске отступить еще сильнее, но, по крайней мере, каждая из них встречает достойную защиту — каждая, кроме последней. Акутагава видит ее, но все равно предательски не успевает на какие-то доли секунды и падает, в конце концов все-таки протерев собой сухой асфальт. Чуе, впрочем, абсолютно все равно на его падение — Расёмон отбивает новую атаку, а затем еще и еще и еще, пока Акутагава лихорадочно встает, игнорируя содранную с ладоней кожу, взнывшую коленку и комок кашля в горле. Стоит ему только подняться на ноги и частично блокировать неожиданно сильный удар в солнечное сплетение, как нападение внезапно обрывается. — Ф-фуух, — Накахара отбрасывает упавшие на лоб рыжие пряди, сияющие под палящим летнем солнцем, как слитки меди, а затем довольно выдыхает; кажется, поединок принес ему удовольствие. — Я вот все не возьму в толк, чего ты тормозишь после того, как падаешь? У меня такое ощущение, что ты забываешь, что бой еще идет. Акутагава откашливается, выплевывая последствия плохо отбитого удара на порядком грязный платок. Он исподтишка рассматривает терпеливо ждущего учителя, примечает бисерные капли пота на чужом лбу. Чуя, словно почувствовав его взгляд, проводит ладонью по мокрой коже, стряхнув ее затем с пальцев на землю. Это — личная победа Рюноске. В первое время Чуя даже не запыхивался, и заставить его вспотеть во время спарринга до сегодняшнего дня было чем-то вроде тайной цели или маленькой мечты. Хотя, если так подумать, непонятно, каким образом ему это удалось, если он пропускал едва ли не каждую атаку… — Дазай-сан прекращал бой каждый раз, когда я падал, — отвечает наконец Рюноске, не отнимая платка от бледных губ (словно не желая выпускать звуки чужого имени на свободу). — Он говорил, что падение — это смерть. Чуя вздыхает. — Осаму просто долбоеб, — говорит он, опираясь рукой о бедро. «Осаму». Акутагава даже не сразу понимает, про кого идет речь. Он почти никогда не слышал, чтобы кто-то называл Дазая по имени, да еще и без суффикса. Осаму… В том, как легко и небрежно говорит это мафиози, в его интонации, отзвуке, чуть прищурившихся глазах — во всем этом скользят годы совместного партнерства, старой дружбы, уважения и разочарования, тепла и злости. Если бы слова были материальны, это короткое «Осаму», наверное, проделало бы в земле порядочную дыру весом того времени, что спряталось за ним. Акутагаве на это нечего сказать. Во всех смыслах. Чуя видит это и хмыкает. — Слушай, я знаю, что ты его уважаешь и все такое и я не отрицаю его достоинств. Он гений и отличный стратег, но учитель из него такой же, как и труп, которым он так грезит стать. То есть никакой, улавливаешь? Накахара отходит от места сражения, чтобы поднять аккуратно лежащую на скамейке шляпу, и Рюноске кисло следует за ним, поняв, что тренировка окончена, а он так и не показал ничего особенного. — Падение — это просто смена позиции, чего тут мудрить-то, — мафиози водружает шляпу на макушку, трепетно пробежавшись по ее краю пальцами. — Иногда, кстати, упасть выгоднее, чем удержаться на ногах, ну, знаешь, чтобы сохранить силы. — То есть пропустить удар? Акутагава хмурится. То, как обучает его Накахара-сан сильно отличается от методов и тактики Дазая… но его продолжает преследовать тонкое, еще пока только возникшее ощущение, что этот стиль боя подходит ему лучше, легче реализуется, успешнее складывается в серии приемов. — Нет, — объясняет Чуя тем временем, — блокировать удар, но позволить себе упасть. Контролируемое падение, понимаешь? Акутагава кивает. Звучит логично. — Так что выкинь из головы эту херню. Как наставник Осаму реально провалился, — Чуя вздыхает. — Гляжу на тебя и вижу это все сильнее. У Рюноске в животе мгновенно скручивается тугой ком страха и разочарования в самом себе. Он деревянным движением подносит платок к губам, скрыв их болезненный изгиб: — Потому что… я настолько плох? — Нет, — Чуя смеривает его взглядом, поджимает губы и почему-то выглядит недовольным, — потому что ты великолепен, my boy, но совершенно это не осознаешь. Акутагава забывает как кашлять. Першение в горле подступает все выше, и он, застывший, только стремительно бледнеет, буквально ощущая, как отливает кровь от лица. «Великолепен». Сильнейшая из всех атак Чуи попадает ровно в цель — Акутагава Рюноске поспешно бурчит что-то неопознанное и отворачивается под чужой смех.