Мольба о выживании

      Дома Ханако аккуратно развернула сложенный кусочек ткани — и замерла. В углу, вышитый серебристой и красной нитью, сиял герб знаменитого клана. Её руки задрожали, сердце болезненно сжалось, и снова захотелось заплакать. Та добрая, утешающая незнакомка… оказалась Учихой.       Она выдохнула, как после удара, и, сжав дрожащими пальцами испачканную слезами тряпочку, направилась в ванную. Там, всё так же молча, начала стирать платок — осторожно, тщательно, будто старалась отмыть не только ткань, но и тревожную догадку, что пронзила её сердце. Высушив, она повесила его на крючок, а сама вернулась за учёбу.       День только начинался, и это, как ни странно, придавало силы. Ханако прорешала ещё сотню примеров, пробежала множество кругов вокруг дома, метала сюрикены, стараясь попадать исключительно в центр. Чакра подчинялась чуть охотнее, дыхание не сбивалось с первых шагов, а рука больше не дрожала, когда надо было точно метить в цель.       Она чувствовала, как внутри поднимается новый прилив сил. Старания, наконец, начали давать плоды. Это чувство — до того окрыляющее, что Ханако почти подпрыгивала. Всё получалось чуть лучше, чем вчера. Даже немного — но лучше. А значит, не всё потеряно. Был шанс стать «особенной».       На улице уже вечерело, но солнце ещё не до конца зашло за горизонт. Подаренный платочек уже полностью высох. И тогда Ханако решила, что надо поблагодарить добрую тётю и всё-таки вернуть отданную вещь. Как бы тяжело ни было, так будет правильно.       Родители одобрили её намерение и даже собрали небольшую корзинку с фруктами — знак благодарности женщине, которая поддержала их дочь. Ханако осторожно несла её, придерживая сверху ткань — уже не просто платок, а символ неожиданной доброты, так ранящей своей принадлежностью.       Смеркалось. Закатные лучи аккуратно мазнули по крышам зданий, окрашивая город в медовые оттенки. Родители тем не менее отпустили Ханако с условием, что она сразу же вернётся. Девочка кивнула и отправилась в сторону района Учих.       Там было удивительно тихо, и Ханако осторожно прошлась по улочкам, сжимая корзинку в руках. Первой, кого она встретила, была женщина с усталым лицом, будто бы чем-то встревоженная. Девочка описала свою незнакомку и показала платок. Женщина лишь кивнула и указала на нужный дом… Ханако нахмурилась, стиснув зубы, когда узнала что эта милейшая тётя была мамой ненавистного ей Саске! Вежливо постучавшись, она вошла внутрь. Та женщина выглядела обеспокоенной.       — Ханако? — в её глазах был ужас. — Что ты здесь делаешь?       Девочка не успела объяснить и протянула корзинку, а платочек держала в руке. Женщина выхватила у Ханако подарок и поставила на пол, опустилась перед девочкой на колени и, крепко схватив её за плечи, заговорила:       — Беги! Беги, Ханако, отсюда немедленно! И ни в коем случае не оглядывайся!       И Ханако стало страшно. До оцепенения, до мурашек под кожей. Страшно не только от слов женщины, но и от её голоса — напряжённого, надломленного, как треснувшее стекло. От звуков на улице, от приглушённых криков и шорохов, будто что-то надвигалось — быстро и неотвратимо.       Солнце уже почти скрылось за горизонтом, на улицах повис полумрак. В этом тусклом, пепельном свете всё казалось неестественным.       Забыв о платочке, девочка развернулась и побежала, путаясь в собственной обуви, падая, сбивая колени, захлёбываясь беззвучными рыданиями. Хотела закричать, позвать маму, но из горла не вырвалось ни звука — только сиплый вдох. Горло перехватило страхом.       Ханако прижалась к холодной стене какого-то дома, спряталась за выступ, вжимаясь в камень так, будто могла исчезнуть в нём. Её руки дрожали, крошечное тело сотрясали судороги. Пальцы вцепились в платок, теперь снова в её руках — как в единственную ниточку безопасности, оставшуюся в этом мире.       — Мама… — прошептала она сквозь слёзы, сдавленно, почти беззвучно, — мама, пожалуйста…       Но мама не приходила.       Солнце зашло. Тьма легла на город, крики стихли и всё стало тягуче-глухим, как в забытом сне. Ханако вылезла из укрытия и увидела двух людей на улице       Один из них был в маске. В тот миг, когда их взгляды встретились, девочка поняла: она не выберется отсюда. Она умрёт. Сердце застучало так громко, что заглушало всё вокруг. Из-за маски светился один глаз — яркий, как раскалённый уголь, алый и страшный. Он смотрел не просто в лицо — он пронзал насквозь. В этом взгляде пульсировала ярость. Её будто сковало — невидимой липкой силой, прижало к земле. Лодыжки словно вросли в камень. Стало холодно. До ломоты в суставах. Будто в нос попала ледяная вода — тело не слушалось.       Он приблизился так близко, что Ханако не успела даже выдохнуть. Девочка сильнее сжала платочек и зажмурилась, когда почувствовала ужасную, острую боль в плече и противный лязг металла. С её губ сорвался крик. Слёзы покатились против воли, она увидела, как в её руку вонзилась катана, и рядом стоял другой мужчина.       Ноги перестали держать, она зарыдала, в полумраке услышала слова: «Мадара! Она — не Учиха» — и мир перед глазами потемнел.       Девочка очнулась на холодной земле. В руках ничего не было, что-то плотно сжимало её плечо. В какой-то несвойственной ребёнку манере отметила — перевязка. Мысли были удивительно четкими, без какого-либо ужаса. Боли не было.       Она почему-то вообще ничего не чувствовала, но силы в ногах не было, отчего подкашивались колени.       Ханако сжалась, маленькими пальцами нащупала «место», где полоснула катана, и хоть небрежная перевязка должна была защитить рану. Девочка инстинктивно сжала руку, медленно попытавшись встать. Звёзды осыпали небо, редкие и далёкие. Было уже давно за полночь, и погода была до омерзительно холодной… Она поднялась и медленно пошла вперёд на дрожащих ногах. Чувствовала что-то теплое на пальцах, но не смотрела туда, и медленно шла, проглатывая аккуратно подступающий ужас.       На улицах не горел ни один фонарь. Раньше, когда Ханако гуляла с родителями вечером, город светился мягким тёплым светом — под ногами лежали золотые дорожки, от фонарей шли длинные тени. Сегодня же — тьма. Сплошная, вязкая, как сажа. Казалось, город сам затаил дыхание.       Она шла наугад, почти наощупь, едва держась на ногах. Вдруг из темноты послышались голоса — взрослые, мужские, обеспокоенные. Ханако попыталась окликнуть их, но в горле пересохло так сильно, что вместо слов вырвался какой-то хриплый, рваный звук, почти лай. Она и сама не поняла, что сказала — если это вообще были слова.       Но её услышали.       Несколько мужчин подошли, переговариваясь между собой — кто-то приглушённо звал, кто-то уже торопливо шагал к ней. Один из них посмотрел презрительно на девочку, нахмурился… а потом резко замер. Его глаза расширились. Он указал пальцем в её руку — и его товарищ, заметив это, согнулся, прикрывая рот ладонью, закашлялся так, будто его вырвало. Они начали яростно шептаться между собой. В интонациях их голосов проступали ругань и паника, хоть слова она уже не слышала — сознание мутнело.       Ханако почувствовала, как что-то тревожное поднимается внутри. Её колени подогнулись, и только на каком-то чуде она удержалась на ногах. Мужчины всё ещё не могли оторвать взгляд от её руки. Она попыталась что-то объяснить, сказать хоть слово — но язык словно одеревенел. Второй раз удержаться не получилось.       Перед глазами померк свет. Ханако пошатнулась и рухнула. Всё, что она запомнила — это глухой, тяжёлый звук собственного тела, падающего на землю. Боли не было. Ни страха. Ни мыслей.       Очнулась в белом. Потолок был ровный, ослепительно светлый. Больничный. Возле неё кто-то плакал — монотонно, как ветер, что стелется по крышам. Протяжный, надрывный женский плач. Мать. Узнала сразу, даже не открывая глаз. Голос дрожал, будто мама задыхалась от горя. Отец стоял рядом, молча. Лицо у него было каменное — напряжённое, уставшее, словно он вдруг стал старше лет на двадцать.       Ханако попыталась подняться, но едва шевельнулась — как на неё навалились взрослые. Один придержал плечи, другой начал осматривать лоб, заглядывать в глаза. Кто-то торопливо заговорил, вперебой:       — Как ты? Что случилось?       Она заплакала. Сначала от непонимания, потом — потому что лица у всех были до того напряжённые, что стало страшно. Слова людей звучали как-то неестественно, наигранно ласково, и это обострённое ощущение чуждости резануло по сердцу. Что-то в ней сжалось, как цветок на морозе.       В палату зашёл дедулечка. Он спрятал руки за спиной и как-то по-отечески оглядел всех, но на Ханако взглянул холодно, так, что девочка сжалась и снова попыталась подняться. Его глаза за морщинистыми веками были столь ясными и властными, что под его взглядом малышка почувствовала себя мелкой, беспомощной, жалкой. Как жучок, которого вот-вот прихлопнут.       — Тише-тише, — старчески заскрипел он, и внезапно Ханако поняла, что перед ней стоял третий Хокаге. От этого ещё сильнее захотелось подняться. — Как ты, Ханако?       Она почувствовала лёгкий, почти щекочущий восторг. Веки дрогнули, дыхание сбилось, и внутри всё сжалось от неожиданного прилива эйфории. Он знал её имя. Он — сам Хокаге — знал, как её зовут. Это был миг, ради которого она старалась, училась, терпела и мечтала. Всё детство, вся её неуверенность в себе будто бы ради одного взгляда этого старика.       Хирузен Сарутоби — третий Хокаге — медленно обвёл палату взглядом. Он был сгорбленным, седым, не выше обычного школьника, но взгляд… От этого взгляда взрослые невольно вжимали голову в плечи. Тот, кто однажды смотрел в лицо бездне, уже не нуждался в громком голосе. Ему достаточно было смотреть.       — Я бы хотел с ней поговорить лично, вы же не против? — он обратился к родителям Ханако и косо посмотрел на врачей. — Я ненадолго. Сами знаете — сейчас… дел невпроворот.       Отец Ханако кивнул первым. Мать — чуть медленнее, не отрывая взгляда от дочери. В их лицах читались и страх, и странная, почти суеверная надежда. Они вышли, не сказав ни слова. И когда дверь за ними закрылась, в палате будто стало холоднее. Ханако сжалась, инстинктивно поджала ноги под одеяло, но тут же почувствовала, как одна из рук — правая — не двигается. Она попыталась шевельнуть пальцами, но не смогла. Глухо кольнуло беспокойство.       — Ханако, — с нажимом сказал Хокаге, отвлекая её от мыслей, — пожалуйста, расскажи что там было.       Он не спрашивал, а вежливо утверждал, что она должна рассказать. С ним было неуютно. О встрече с ним Ханако раньше грезила, оттого и пыталась как-то улыбнуться ему, но получилась вымученная гримаса, а не счастливая улыбка. Эйфорию, что она испытала секунду назад, словно рукой сняло.       — Я принесла платочек доброй тёте, а она сказала мне бежать… — Ханако нахмурилась, снова попыталась сжать кулачок на правой руке, но не смогла. — Потом я побежала… она сказала мне побежать… но я услышала крики и спряталась, и, когда хотела уйти… Там были два дяди.       Девочка снова замолчала и посмотрела на руку. Повязка была грязно-белой, а местами — алой. Кровь всё ещё проступала сквозь бинты, несмотря на тугую повязку. От одной только мысли о случившемся внутри всё сжалось.       — Что было дальше, Ханако? — спросил Хокаге, и девочка поёжилась сильнее, с ужасом посмотрела на него, ведь её имя из его уст звучало так неестественно, так… Холодно? Словно бы она была в чём-то виновна.       Ханако нахмурилась, глубоко вдохнула, стиснула зубы. Мысленно вернулась к тому моменту… вспышки, страх, тот взгляд, в котором не было пощады…       — Мадара… — прошептала она, даже не осознавая, что произносит имя.       Хокаге выпрямился. Больше не было сгорбленной старческой фигуры — только твёрдая, словно выточенная из камня осанка. В его взгляде не осталось ни мягкости, ни участия. Лицо стало неподвижным, словно высеченным. И этот холод, исходивший от него, был не просто пугающим — он обжигал.       В палате внезапно стало слишком тихо. Писк приборов показался невыносимо громким, а ветер, вонзившийся в щели окон, — чужим, враждебным. Ханако сглотнула. Её пальцы невольно вцепились в край простыни.       — Мадара? — повторил старик. — Что ты имеешь в виду?       Ханако кивнула и нахмурилась сильнее.       — Один из дяденек заметил меня, оказался рядом так быстро и замахнулся катаной, но потом второй остановил его и назвал Мадарой.       — Тот, что остановил… Как он выглядел?       Ханако замотала головой. Она не запомнила лиц, только высокий тёмный силуэт и ярко-красный глаз, горящий сквозь щель маски, как уголь в золе. Хокаге кивнул. Надолго замолчал. А затем… улыбнулся.       Но от этой улыбки по спине Ханако пробежал холодок. Это была не тёплая, добрая улыбка взрослого, а хищная ухмылка охотника, знающего, что жертва попалась. Старик снова сгорбился, оперся на посох, прищурил глаза, в которых не было ни тепла, ни сострадания. Только холодный расчёт.       — Понятно. Тебе, наверное, показалось… — спокойно заговорил Хокаге.       — Нет! — Ханако закричала. Она знала, что это неуважительно, но порыв защититься оказался сильнее любого здравого смысла и, набрав в лёгкие столько воздуха, сколько могла, закричала громче. — Мне не показалось! Он назвал его Мадара! Кто такой Мадара?       На лице Хокаге исчезли даже следы прежней улыбки. Он смотрел теперь так, как смотрят не на ребёнка — на проблему. На ошибку, которую следует исправить. В его взгляде вспыхнула та же давящая аура, что когда-то сковала Ханако в переулке, перед лязгом металла.       Пальцы у неё похолодели. Она затаила дыхание.       — Тебе показалось, — он не спрашивал, не предполагал. Утверждал. — Там был только один человек. От страха ты всё себе напридумывала. Не рассказывай больше такие сказки. Ты уже взрослая, чтобы так врать для привлечения внимания.       Девочка застыла. Слова впились, как тонкие иглы. Бессилие, стыд и горечь захлестнули её с такой силой, что захотелось провалиться сквозь кровать. Её дыхание стало сбивчивым. Губы задрожали. Слёзы сами покатились из глаз, предательски и обидно.       Он ушёл. Даже не оглянулся. Не попрощался.       В следующее мгновение в палату влетели родители. Мать с плачем бросилась к дочери, обняла, зашептала что-то, гладила по голове. Отец стоял рядом, растерянный, неуверенный.       Но Ханако не смотрела на них.       Она смотрела на дверь.        Сжимала зубы.       И плакала уже не от боли, не от страха — от ярости.