Мольба о выживании

      Ей не было больно. Врачи, переглядываясь с тревогой, что-то быстро говорили родителям и повезли в операционную. Потом — на вторую. За неделю через палату прошли десятки специалистов, и все, один за другим, лишь разводили руками.       Кто-то опускал глаза, кто-то вздыхал, но каждый разговор неизменно сводился к одному:       «Кроме неё все здесь бессильны»       Когда Ханако засыпала, мама тихо плакала. Воздух в палате был тяжёлым, чужим. В этой атмосфере у женщины начинал подёргиваться глаз — нервно, судорожно, как будто тело тоже пыталось справиться с тем, что словами не описать.       Одним утром Ханако проснулась. Некоторое время просто смотрела в потолок, молча. Затем — как чужим голосом, холодно и отчуждённо — спросила:       — Что со мной?       Голос её звучал не как детский. И не как больной девочки. Он был ледяным. Чужим. Мать подняла опухшие, покрасневшие глаза и смотрели на дочь, но не находила в ней прежнюю Ханако.       Женщина вздрогнула, сжалась, поджала губы и нахмурилась. Её маленькая девочка… Её Ханако… Но скрывать правду вечно невозможно.       — Ханако, милая, только не расстраивайся, — защебетала женщина ласковей, чем тогда, когда уговаривала пойти в академию. Но Ханако снова попыталась дернуть правую руку, и внезапно она всё поняла.       Мама продолжала говорить, старательно обходя прямые слова, словно надеялась, что обтекаемые фразы сгладят остроту реальности. Что доченька не заметит. Не осознает.       Ханако больше не сможет пользоваться правой рукой.       Комната застыла. Воздух словно ушёл из неё, как из проколотого шара. Девочка смотрела на свои ноги, не моргая, остекленевшим взглядом. Пыталась. Снова и снова пошевелить пальцами. Сжать ладонь. Двигать, хоть чуть-чуть. Хоть мизинцем…       Но рука больше не отзывалась.       — Мама… — хрипло прошептала Ханако, смотря на мать с таким безразличием и ледяной пустотой в глазах, что женщине стало страшно. — Оставь меня одну.       Она не просила. Потребовала. И совершенно на себя не была в этом похожа: жёсткая, серьёзная… За одну минуту девочка стала холоднее льда.       Медленно опустив взгляд на свои колени, Ханако сделала глубокий вдох — насколько позволяли лёгкие. Попыталась выдохнуть размеренно, но вместо этого воздух застрял в горле, оборвался судорожным всхлипом. В груди сжалось, будто что-то внутри лопнуло — резко, с хрустом. Жгучая боль подступила к самому сердцу.       Её передернуло. Хотелось завыть.       Ханко почти замахнулась, чтобы ударить себя в грудь — может, станет легче? Но правая рука поднялась на половину. Конечность… нет, обрубок — целая, но чужая, не слушается… безвольно повис, как тряпичная кукольная нога, ниже локтя – тяжесть, страх и пустота.       Боль вспыхнула резко, как игла под ногтем, и хлынула слезами, которые она до этого сдерживала. Что болело — сама она уже не понимала: то ли тело, то ли душа, надломленная этим осознанием.       Это не должно было случиться. Не с ней. С кем угодно — только не с ней. Такие вещи происходят во сне или с кем-то другим. Ханако зажмурилась, цепляясь за надежду, что всё это — дурной кошмар. Сейчас она проснётся, пошевелит рукой, уткнётся в подушку и выдохнет. Но правая сторона осталась мёртвой. Когда она попыталась почесать висок — плечо дёрнулось, но рука не послушалась. Её больше не было. И от этого снова стало больно.       Слёзы, до этого упрямо сдерживаемые, вырвались лавиной. Она рыдала беззвучно, захлёбываясь воздухом, как будто в грудной клетке не осталось ни одного целого нерва. Горячие капли скатывались по щекам, заливаясь в уши, пачкали волосы. Хотелось только одного — ничего не чувствовать. Но было слишком больно.       Через пару часов, вымотанная, с покрасневшими глазами и саднящим горлом, Ханако вытерла слёзы. Посмотрела на обрубок — и ей вдруг показалось, что может быть… может быть, всё не так уж и плохо.       На следующий день родители почти не выходили из палаты. Отец сидел в углу, сжав кулаки, мать бесконечно поправляла покрывало, взбивала подушки, наливала воду, не говоря ни слова. Ханако хотелось бросить в них всё, что попадётся под руку. Хотелось кричать, обвинять, злиться: это вы виноваты! Вы меня отпустили! Вы не остановили!       Но вместо этого она лишь прикусила щёку, заставляя себя молчать. Не дать волю этому гневу. Не позволить.       Родители пытались утешать.Твердили, что всё поправимо. Что найдут способ. Что позовут ту женщину, которая, как говорят, исцеляет невозможное.       А Ханако молчала. Потому что стоило открыть рот — и её бы затопила истерика. Захотелось бы разбить стакан, бросить в стену подушку, разнести эту комнату в щепки. Она не верила ни одному слову, звучащему из уст матери. Ни одному взгляду отца. Ни одному обещанию.       По ночам она плакала. Тихо, беззвучно, сжимая зубы до боли. Царапала бёдра, сдирала ногти, дёргала больной рукой, срывая повязки, мешая заживлению. Всё тайком, всё в тишине — только бы не быть пойманной на слабости. Только бы почувствовать хоть что-то, кроме того беспросветной, глухой боли в груди.       Шрамы на руке — от ударов, от операций — постепенно затягивались. Но движения так и не возвращались.       Ханако больше не злилась. Гнев выгорел. Осталось усталость. Обида на мир поблекла и уступила место странной апатии. Её раздражал свет. Она рыдала и молила: зашторьте окна, выключите свет. Ханако теперь желала жить в полумраке. Есть не хотелось. Вода казалось ненужной. Организм сдавался.       Вместо еды и питья — капельницы. После них болели локти, жгло в венах, и от одного взгляда на иглы пальцы начинало трясти.       Катетеры доводили до слёз.       Собственная слабость пугала.       Ханако почти не вставала с кровати. Чаще всего лежала, свернувшись в комок, прижимая к груди неподвижную правую руку. Иногда завывала, глуша голос в подушку. Иногда просто молчала, глядя в потолок пустыми глазами.       Врачи всё ещё навещали её, меняли повязки, проверяли реакцию, ставили капельницы. Но в разговорах родителей уже проскальзывало неизбежное: “Скоро домой”. Ханако слышала это между строчек. Словно бы её отсюда выписали — не потому, что стало лучше, а потому, что больнице больше нечего предложить.       Иногда, глядя в потолок, она представляла, что бы было, если бы… Если бы в тот день она не взяла этот глупый платок. Если бы не расплакалась из-за оценок. Не стала бы прыгать выше головы. Если бы не была такой упрямой…       Возможно, если бы не ненавидела Саске…?       От этих мыслей у неё сводило живот. Они приходили ночью, впивались в разум липкой виной и не отпускали. В этих фантазиях Ханако представляла, как всё могло бы быть иначе: как она ходит в академию, как смеётся на занятиях, как тренируется обеими руками… как всё ещё может быть “прежней”.       Но возвращаясь в прошлое невозможно. И от этого становилось по-настоящему одиноко. Не в палате — в жизни.       Самым болезненным было не невозможность двигать рукой.       А то, что никто из её одноклассников так и не пришёл.       Ни открытки, ни писем. Ни стука в дверь.       Только гулкая тишина, в которой всё чаще звучал вопрос: “Забыли?”       Она ненавидела то одиночество, в котором оказалась. Ненавидела саму мысль о том, что когда-то считала: быть одной — это лучше.       И больше всего ненавидела то, как остро теперь ощущала: быть одной стало невыносимо.       В дверь постучали. Тихо, несмело — так, словно не хотели, чтобы Ханако услышала.       Это точно были не врачи. И не родители.       Ханако нахмурилась.       Почему-то не испугалась — только внутренне напряглась, будто ожидала этого. Решительно встала, хотя раньше любое движение давалось с трудом.       У двери она на мгновение замерла, затем — непривычно для себя — повернула ручку левой рукой.       И увидела его.       Саске.       Он стоял у двери палаты — серый, будто выцветший. Волосы потускнели, кожа казалась почти прозрачной, а глаза — светлее, чем Ханако запомнила.       — Привет? — тихо сказала Ханако, смотря на него, и Саске поднял голову, посмотрев на девочку.       Мальчик кивнул и прошёл в палату, как-то встал посередине и словно бы сжимался, отчего Ханако хмурилась. Он кусал губы, которые уже были в куче болячек, и как-то нервно переминался с ноги на ногу, не решаясь начать разговор.       — Извини, — вдруг выпалил мальчик, заламывая пальцы. Он так и не поздоровался, и Ханако захотелось как-то язвительно это подметить, но она не успела даже раскрыть рта, прежде чем Саске заговорил снова. — Сейчас из клана остался только я, мне нужно принести извинения от имени Учихи.       Ханако моргнула. Удивилась, снова сжала свою руку, недоверчиво глядя на Саске, а он продолжил говорить.       — Я не смогу выплатить компенсацию, — резко заговорил он и выглядел удивительно серьёзно для мальчишки младше, чем она. Его голос дрожал, иногда срывался на писк, отчего мальчишке приходилось откашливаться, чтобы продолжить говорить. — Мне ещё не дают распоряжаться средствами клана, а моего пособия не хватает, чтобы заплатить…       Саске выглядел отчаянно, заламывал пальцы, и Ханако задумалась: почему этот мальчик должен платить ей компенсацию?       Он выглядел куда меньше, чем раньше. Глаза впалые и опухшие, губы бледные, изгрызенные. И вдруг ей подумалось, что он выглядит худее. Тощим, если даже не истощенным. Это больше не был тот холёный мальчик, любимый сынишка приятнейшей женщины. Ханако как-то фоново поняла, что та милая тётя умерла.       — Ты голоден? — Ханако удивилась от этого вопроса сама. Возможно, именно мысли о маме Саске не дали ей проигнорировать его истощенность, девочка не знала. Глаза мальчика заметались, он нахмурился и сжал губы, хотел отмахнуться и снова заговорить, но Ханако шикнула.       — Ты голоден, — утвердительно заговорила она и подошла к своей тумбе, где лежали угощения. — Держи.       Девочка протянула ему шоколадку, на которую Саске глянул голодно, но отмахнулся.       — Я не могу, мне нужно принести извинения…       — Да плевать мне на твои извинения, — рявкнула Ханако, продолжая протягивать ему сладость. Она несколько раз помахала едой перед его лицом, настойчиво намекая забрать плитку. — Руку, подвижность — мне это не вернёт. Ешь.       Он взял шоколадку, но разворачивать не спешил. Посмотрел на неё виновато, словно бы это он сделал с ней… изуродовал её руку.              — Ты меня ненавидишь? — вдруг спросил он.       Ханако прошла мимо него, не оборачиваясь. Подошла к окну, дернула штору — в комнату проник тонкий лучик солнца. Пылинки закружились в воздухе, как в замедленном сне. Она стояла так с минуту, прежде чем повернуться к нему. Ответ был очевидным, кажется, для самого Саске тоже.       — Да, — девочка посмотрела на него строго, серьёзно. — Но не из-за руки. Не знаю почему, но терпеть тебя не могу.       Саске ничего не сказал. Лишь развернул шоколадку и молча отломил пару долек. Ханако краем глаза заметила, как он закатил глаза от удовольствия — почти блаженно.       — Твоя мама хотела, чтобы мы подружились, — вдруг сказала Ханако. Она снова задёрнула шторы и медленно повернулась к Саске. Мысли об этой женщине, теперь уже мёртвой, отдавались в груди почти такой же болью, как и воспоминания о правой руке. — Я терпеть тебя не могу. Но… давай дружить.       Саске отрицательно замотал головой, упрямо, будто отгораживаясь от самого предложения. Он прожевал шоколад, сглотнул и, едва сдерживая слёзы, выговорил по-детски, неумело, почти шмыгая носом:       — Нет. Брат… Итачи сказал, что я должен убить лучшего друга, я не хочу тебя убивать.       Ханако цыкнула, резко сжав губы. Её лицо потемнело. Она снова рванула штору, впуская в комнату дневной свет, как будто тот мог прогнать злость и растерянность. Но почему-то свет только злил сильнее.       — Только из-за него? — мальчик кивнул, и Ханако задумалась, сжимая занавеску, глядя на мир вокруг.       Саске выглядел ужасно. Он молча ел шоколад, и Ханако вдруг стало его жаль. Если он остался один, если те двое действительно уничтожили весь его клан… то сейчас перед ней был просто мальчишка. Семилетний. Маленький, растерянный, загнанный в угол. Ещё младше, чем она сама — хотя и казался раньше взрослым, почти взрослым… Сейчас он был просто ребёнком, глупым и несмышлёным. Таким, каким она и сама была совсем недавно.       — Хорошо, — внезапно девочка согласилась, дёрнула шторы, и один из крючков скрипнул, оторвавшись. — Не хочешь дружить — не будем.       Она подошла ближе и положила руку ему на плечо. Её спина распрямилась, взгляд стал твёрдым. Она была старше. Выше. Смотрела прямо ему в глаза, прищурившись — не угрожающе, но с какой-то усталой решимостью.       Она знала, как страшно быть одной. Знала эти глухие, мучительные недели, когда ждёшь — ну хоть кого-нибудь — из одноклассников. Ждёшь шагов, голоса. А приходят только родители. Только они. И только чтобы снова плакать рядом с кроватью.       И размышляя о том, как, наверное, плохо приходилось Саске — маленькому, растерянному, глупому ребёнку, — Ханако вдруг поняла, что не может позволить своей ненависти оставить его одного. Как бы сильно ни коробило её от его имени, как бы ни выворачивала наизнанку сама мысль о фамилии Учиха… ничто не могло заставить её передумать. Ни боль, ни горечь, ни её собственное упрямство.              — Тогда теперь ты мой младший брат! — она звучала уверенно, покровительски. — Мы не будем с тобой дружить, мы будем семьей.       Потому что сейчас, когда он остался один — по-настоящему один — Ханако не могла бросить его. Не после всего. Не теперь.