Мольба о выживании

      Саске на мгновение опешил — раскрыл рот, нахмурился. Хотел что-то ответить, но слова не находились.       Ханако тихо захихикала… и сама удивилась этому звуку.       Кажется, с дня травмы она смеялась впервые.       Саске, будто почувствовав её внутренние колебания, нахмурился ещё сильнее, скрестил руки на груди — явно подыскивал повод, чтобы отказаться.       — Меня скоро выпишут. Будем вместе ходить в академию, — произнесла Ханако уже тише, неуверенно, словно сама смутилась своей поспешности. — У меня нет там друзей. Никого. Но будешь ты.       Она улыбнулась и протянула левую руку. Саске неуверенно пожал её.       Он выглядел грустным, будто всё ещё боролся с чем-то внутри — готов был заплакать.       И в тот миг Ханако поняла, о чём он думает.       — Саске, — позвала она, заглядывая в его тёмные глаза, в которых больше не мерцал прежний свет. — Ты не предашь свою семью, если станешь моим братом.       Он заплакал. Крупные слёзы катились по щекам; он рыдал беззвучно, судорожно дыша, будто пытался удержать крик где-то глубоко внутри. Ханако вдруг узнала в нём себя. Сделав шаг, она обняла его, прижимая к груди.       Саске ответил тем же — крепко, отчаянно, вцепившись кулачками в ткань её футболки.       — Саске, — всхлипнула Ханако, сжимая его ещё крепче. — Ты, конечно, противный… ужасно противный… но, пожалуйста, стань моим братом. Я не хочу быть одна. Только с мамой и папой — больше не хочу.       Он кивнул. Шмыгнул носом, сжался, и в этот миг стал для Ханако таким маленьким, таким беззащитным, что она заплакала вместе с ним. Её глупая раненая рука больше не болела — только тянула где-то на фоне, напоминая о себе.       Зато внутри всё сжималось от ужаса, когда она пыталась представить, через что пришлось пройти Саске, пока она хныкала в уютной палате, на плече у мамы.       Горькое чувство вины осело где-то под сердцем, а в затылке болезненно кольнуло.       Вдруг Саске закашлялся, судорожно сжал горло и резко оттолкнул Ханако.       Девочка не успела даже возмутиться — он рухнул на колени, и его вырвало. Звук был громкий, резкий, как удар.       Он всё ещё плакал, опираясь ладонями о колени, глядя на беспорядок на полу. Потом поднял на неё глаза — полные вины, растерянности, какой-то отчаянной беспомощности. Почти потянулся, чтобы соскрести рвоту руками.       — Что ты делаешь?! — крикнула Ханако, подбегая. Схватила его за шиворот, оттащила от лужи. — Всё в порядке! Всё хорошо, слышишь?!       Но в порядке не было ничего.       Колени у неё дрожали от шока, мысли путались. Почему Саске вдруг стало плохо? Вытирая слёзы ладонью, она заставила себя собраться. Надо было быть серьёзной.       Саске сидел теперь на её койке — вжавшись в самый край, не отрывая взгляда от пола. Слёзы всё ещё катились, он тихо извинялся, бормотал что-то бессвязное, закрывал лицо руками.       От его вида у Ханако и самой скрутило живот. Жгучий стыд захлестнул её — не за него, за себя. Хотелось подойти, сесть рядом, но стоило ей протянуть руку — Саске отшатнулся.       И тогда Ханако поняла: нужно что-то делать. Прямо сейчас.       Того самоуверенного мальчишку из академии теперь можно было узнать с трудом. Всхлипывающий, шмыгающий носом, сжавшийся в комочек — он совсем не походил на Учиху. Не на того противного, заносчивого Учиху из воображения Ханако.       Она позвала медсестру и соврала, что её вырвало от шоколада. Женщина явно не поверила — посмотрела на Саске с подозрением, но ничего не сказала, только покивала и молча прибралась на полу.       Обед они поделили. Бульон выпил Саске — и вроде бы посветлел лицом, хоть немного. А рис с безвкусной рыбой доела Ханако, стараясь не шуметь ложкой. Смотреть на Саске было тоскливо. Он не улыбался, смотрел куда-то в стену, и глаза его были такими потерянными и пустыми, что Ханако невольно прикусывала губу, не зная, что сказать и как быть. Как помочь ему? Как помочь кому-то, если не можешь помочь себе? — Саске, — тихо, почти на выдохе, позвала девочка, одергивая его от очередного застывания в стену. — Как ты?       Вопрос был почти риторическим. И без ответа всё было ясно: плохо. Ужасно плохо. Он отмахнулся, сбросил сандалии, обнял колени и уставился в пол.       — Нормально, — пробормотал он глухо, и Ханако не поверила.       Она осторожно подсела ближе. Коснулась его волос, дёрнула за прядку — чуть, шутливо. Саске зашипел, обернулся, и на мгновение в его взгляде мелькнула жизнь.       — Что ты делаешь? — огрызнулся он, надувшись.       Ханако усмехнулась, высунула язык, подразнила его — и снова дёрнула за волосы.       — Издеваюсь над тобой, — пробормотала она, пока Саске вяло отбивался, бросая короткие взгляды на её перевязанную руку.              — Ты же теперь мой младший брат. Значит, я обязана быть настоящей старшей сестрой. А все старшие, как известно, издеваются над младшими!       Она сказала это уверенно, даже задрала нос, будто хотела вернуть себе прежнюю смелость. Но заметила, как Саске всхлипнул и крепче обнял колени. Ей это не понравилось.       Ханако сжала зубы, хотела уже огрызнуться на его плаксивость — но осеклась. Замолчала. Задумалась.       В тумбочке лежал ножик — тот самый, которым родители чистили ей фрукты, когда приходили. Мысль пришла внезапно. По-детски, не раздумывая, Ханако схватила нож… и нахмурилась. — Саске… — снова позвала она, протягивая ему ножик. — Порежь мне руку. И себе тоже.       Мальчик нахмурился. Смотрел на неё так, что любая другая в её положении, наверное, усомнилась бы в своей мысли.       Но Ханако даже не собиралась. Она сердито фыркнула, скорчила рожицу — так, будто её только что оскорбили, — и протянула нож настойчивее.       — Делай, говорю, — сказала она с нажимом, уверенно, как взрослая.       Саске моргнул, кивнул, взял нож из её рук… но не двинулся дальше. Лезвие застывало между ними.       — Сделай надрез на моей ладони, — настаивала Ханако. — Я сделаю на твоей, если боишься.       Ханако протянула ему руку. Саске нахмурился, но послушно вдавил тупой нож в её ладонь. Девочка стиснула зубы, чтобы не зашипеть, но слёзы всё равно покатились по щекам.       Яркая кровь проступила на коже, побежала вниз, пачкая рукав, капая на пол. Она хотела взять нож из его рук — но Саске опередил. Быстро, почти зло, полоснул себя по ладони. Вскинулся от боли, прикусил губу.       — Зачем это? — выдохнул он, сдерживая слёзы.       Ханако схватила его ладонь и переплела пальцы с его. Их кровь смешалась, тёплая, липкая, настоящая. Потекла вниз, оставляя тёмные следы на полу.       — Теперь мы брат и сестра, — сказала она тихо. — Мы смешали кровь. С этой минуты, пока кровь у нас общая… для нас двоих нет никого ближе, Саске.       Он молчал, но сжал её руку в ответ — так крепко, будто боялся, что иначе их связь исчезнет.       Он удивлённо посмотрел на Ханако, приоткрыл рот, но так ничего и не сказал — только глупо таращился, не веря.       — Теперь никто, кроме меня, не может тебя обижать или издеваться над тобой, — гордо произнесла девочка, хлюпая носом от боли. — Я буду защищать тебя. Не брошу. Саске сжал зубы, всхлипнул. Пальцы сильнее сжали её ладонь, голова опустилась, и на пол закапали их слёзы — вперемешку с кровью. Они слышали, как плачет другой: тихо, судорожно, как плачут только дети. И капли — кровь и слёзы — смешивались на холодном полу, образуя крошечную красную лужицу, словно печать их клятвы.       Они разомкнули ладони, и Саске неловко, косо перебинтовал им руки. Ханако знала — ему стыдно. Стыдно за слёзы, за это целое озеро, пролитое в палате; за слабость, что он не мог в себе задушить. Ей было горько смотреть на этого сломанного ребёнка, который закусывал губу до крови, лишь бы не заплакать. Как он прятал красные глаза, как украдкой вытирал нос… Нет. Даже если у неё самой в животе всё сжималось от одного только его имени — Ханако не смогла бы его бросить.       Она сжимала левую руку, чувствуя жгучую боль, когда бинты сбивались и впивались в порез, но не позволяла себе расслабиться. Саске стоял перед ней — её младший брат. Нет, теперь она старшая сестра. И должна быть сильной. Чтобы защитить его. Потому что его мама просила их подружиться. Потому что он потерял всех. Потому что Саске был таким разбитым, что его хотелось обнять и заплакать вместе с ним.

***

      Ханако терпеливо ждала вечера. Содрала мешающие занавески с креплений, встала на них босиком и жадно всматривалась в садящееся солнце — словно напитывалась алыми лучами заката.       Она ждала родителей. Ей предстояло поставить их перед фактом: Саске теперь тоже их родственник. Брат их дочери.       Было страшно.       Невообразимая тревога билась внутри, словно пойманная птица. Колени дрожали от одной мысли, что родители могут отказаться — встанут в позу, посмотрят строго и скажут, что это детская блажь.       Может, и правда блажь. Глупость. Каприз…       Но Ханако дала слово.       Смешала их кровь. И знала: отступать не будет.       Она уже решила, что будет делать, если что-то пойдёт не так. Будет кричать, биться в истерике, спорить до хрипоты. А если придётся — сбежит из больницы. И будет жить с Саске. В его новом доме. Но родители, к её удивлению, не возражали.       Мама вошла в палату, как всегда — без стука. И с удивлением увидела, что Ханако не лежит в постели. Девочка стояла у окна. Молчаливая, неподвижная. Та, что ещё недавно перестала разговаривать с ними совсем — даже не отвечала на вопросы, только иногда тихо плакала, отвернувшись к стене.       Теперь она стояла прямо, лицом к свету, и говорила.       Когда Ханако всё объяснила, родители, конечно, растерялись. Сомнение так ярко читалось на их лицах, что девочка почти раздражённо смотрела на них — на этих взрослых, которые блеяли что-то вроде:       «Ну… может, ты подумаешь?.. А Саске — он ведь сам этого хочет?»       Их мягкость вызывала у неё жгучее, зудящее под кожей раздражение. Ханако стояла твёрдо. Смотрела на мнущихся, неуверенных родителей с неожиданным покровительством — как будто вдруг повзрослела на много лет.       Они не могли ей отказать. Их маленькая, тихая дочь никогда ничего не требовала. Жила замкнуто, почти тоскливо. А потом, в академии, в её глазах впервые зажёгся огонь. Она старалась. Училась. И они были так счастливы видеть, как этот огонь растёт — не подозревая, какой ценой он теперь горит.       И еще сильнее они были разбиты, когда с их милой дочкой произошла эта трагедия. Мать рыдала в подушку каждый день, отец тихо плакал и пил вечером, когда возвращался из её палаты.       И вот, она стояла перед ними снова, с огнём в глазах. Но огнём совершенно не тем, что они видели раньше. Да, они не могли отказать дочери, когда один маленький, столь же потерянный мальчик был её новой причиной жить.       И так же они не могли отказать этому мальчику, который в одну трагическую ночь лишился всего. Чета Гинма не смогла бы спокойно спать, зная, что бросила нуждающегося ребёнка, когда их дочь уже протянула ему руку.       Мать крепко обняла Ханако. Даже похвалила — и не заплакала, глядя на неё. Потому что Ханако оказалась сильной. Сильной настолько, что могла помогать, даже когда помощь была нужна ей самой.       От этой мысли женщину била лёгкая дрожь. Гордость, страх и тихая тоска переполняли её, когда она смотрела на дочь.       На свою маленькую, но такую смелую Ханако.

***

      В классе воцарилась тишина, когда Ханако вошла в кабинет. Десятки взглядов впились в неё. Дети косились, перешёптывались, бросали взгляды на её всё ещё перевязанную руку.       Но Ханако шла гордо, с высоко поднятой головой. Без тени сомнений она подошла к Саске, села рядом и легонько толкнула его плечом.       За спиной снова послышались шёпоты — завистливые, злые, настороженные. Саске хмурился под их взглядами, глядел на Ханако с лёгким раздражением. Вредничал. Наверняка к нему в последнее время липли ещё больше — надоедливые девчонки, восторженные взгляды, перешёптывания в коридоре. Он, конечно, отмахивался от всех, как мог. А теперь, из-за Ханако, внимание стало только сильнее.       — Будешь так хмуриться — рано состаришься, — пробормотала Ханако, выкладывая тетради и ручки на парту.       — Не раньше тебя, — отозвался Саске, язвительно, почти привычно. И ей вдруг стало смешно. Она улыбнулась, но осеклась, закусила губу.       — Ещё посмотрим, кто раньше постареет! — зашипела Ханако и ткнула Саске под рёбра.       Он вскочил и скорчил такую рожу, что девочка не выдержала — рассмеялась в голос. Учиха, к удивлению всех, тоже прыснул и поспешно сел, уткнувшись лбом в стол, скрывая внезапную улыбку.       Шёпотков вокруг стало ещё больше — но теперь им было всё равно. Они вспомнили, как медсестра в больнице долго отчитывала их обоих и заставила Саске отмывать пол от крови. Как Ханако, сквозь слёзы, упрямо выдавливала ещё несколько капель, чтобы пятно получилось больше. И как потом им обоим влетело — по подзатыльнику каждому.       С тех пор они стали удивительно близки. Буквально в один день. И сами этому удивлялись — как и все вокруг, когда они каждый день ругались почти до драк и корчили друг другу самые нелепые детские рожи.       Саске и Ханако были детьми. Даже если иногда окружающие об этом забывали. И даже когда весь их класс в академии смотрел на них как на чучел, они всё равно оставались рядом.       Потому что вместе им было хорошо.