Мольба о выживании

      Ханако с лёгкой тоской смотрела на свои тетради. Аккуратные, ровные конспекты сменились небрежными строками, неровными буквами, разного размера и формы.       Она стала писать медленнее всех в классе. А когда пыталась ускориться — рука дрожала, буквы плыли, появлялись ошибки.       Иногда ей казалось, что вместе с почерком изменилась и она сама. Что в каждой неаккуратной строчке — отражение той боли, что осталась внутри.       Учиться пользоваться левой рукой было трудно. Получалось косо, неловко. Смотреть на свои конспекты — стыдно…       Стыдно было и на занятиях сидеть в самом конце, наблюдая, как остальные отрабатывают приёмы ниндзюцу. Горько — слушать, как учитель тихо говорит: «Ханако, давай с тобой позже разберёмся?» А потом ловить чей-то шёпот за спиной: «Да смысл с ней возиться теперь…»       Потому что Ханако и без этого знала: смысла нет.       Нет смысла учить калеку, которая никогда не станет ниндзя. Тайдзюцу ей запретили, бегать с остальными было трудно, результаты падали всё сильнее. Она привязывала руку к себе — чтобы не дёргалась. Но даже тогда она мешала. Мешала всему.       Саске, кажется, что-то почувствовал — какое-то сомнение в ней видел. На перемене попытался заговорить, но Ханако отмахнулась. Тоскливо поджала губы, попыталась отшутиться, но мальчишка всё равно смотрел на неё с тем же недоверием.       — Пойдёшь сегодня ко мне? На ночёвку, — спросила она, убирая тетрадь в сумку. — Мама обещала что-то вкусное приготовить.       Саске замер. Нахмурился, сведя плечи, почти незаметно поджал губы. Общение с её родителями у него не задалось. Ханако думала, что Саске просто нелюдим. Даже в академии, когда всё было как раньше, он редко разговаривал с кем-то — больше молчал, держался в стороне. Заниматься предпочитал один, а после трагедии стал ещё замкнутее. Слова он теперь будто экономил, а лицо держал таким постным, что порой Ханако нарочно доводила его до злости — просто чтобы увидеть в нём хоть какие-то эмоции.       — Не хотела тебе говорить, — недовольно пробормотала Ханако, цокнув языком. — Родители собирались в фотосалон и сказали позвать тебя тоже.       Саске скривился, спрятал руки в карманы и сжал кулаки. Он уже собирался уйти, не сказав ни слова — как обычно поступал с остальными в академии, — но Ханако пнула землю, подняв облачко пыли ему под ноги.       — Да что ж ты!.. — взвился Саске, обернувшись и морщась. — Да приду я! Только вещи возьму!       Ханако довольно улыбнулась, задрала голову и, перекинув сумку через плечо, медленно пошла домой, не глядя по сторонам. Она не стала отвязывать руку. Чувствовала, как эластичные бинты впиваются в плечо — туда, где она ещё могла что-то ощущать. Пальцы же оставались неподвижными и холодно-чужими.       Врачи говорили привязывать руку только при острой необходимости. Но чувство, когда она безвольно болталась, раздражало Ханако до дрожи — и она продолжала нарушать рекомендации. Да и вообще, она сама решала, когда наступает эта «острая необходимость». А наступала она — постоянно. Раненая рука злила её. Иногда доводила до тихой истерики, когда все дети учились складывать печати, а ей просто говорили: «Почитай книжку».       Когда у других получалось — когда они чувствовали, как чакра слушается, а Ханако в сотый раз перелистывала том о стихиях чакры, который учитель даже не глядя сунул ей в руки.       Когда остальных учили контролю, а ей — нет, ибо «зачем тратить материалы на того, кто всё равно не станет ниндзя». Быть в академии и быть неполноценной — это была мука. Ханако до дрожи ненавидела свою новую жизнь. И до слёз — утро, когда приходилось снова вставать, снова идти в академию и каждый раз начинать день с боем — сражаясь против самой себя.       Но почему-то, несмотря ни на что, она сжимала зубы и каждый день продолжала учиться. Украдкой пыталась управлять чакрой, внимательно слушала уроки, училась писать левой рукой, кидать сюрикены.       Однажды, остановившись на секунду, Ханако подняла взгляд к голубому небу. С тоской прищурилась, когда ветер зашевелил листву, а луч солнца мазнул по щеке.       Было тихо. Так мирно — словно всего пару дней назад не похоронили целый клан. Сзади раздался топот, звонкий, детский смех. Ханако оцепенела. Глаза распахнулись, дыхание перехватило.       Стало страшно — до холодка в коленях, до дрожи. В плече заныло, и она будто снова увидела его — того мужчину. Чёрные, как смоль, волосы. Ярость, почти осязаемую, густую, как дым, окутывающую всё вокруг.       Вдруг кто-то с громкими криками влетел в неё, сбивая с ног. Ханако сжалась, захлебнулась воздухом — слёзы сами выступили на глазах. Но ребёнок, к её удивлению, не закричал. Он жалобно запричитал:       — Ой-ой-ой… — пробурчал мальчик.       Ханако открыла глаза. Перед ней сидел Наруто, потирая голову.       — Блин, что ж ты стоишь посреди дороги? — возмутился он, но в голосе звучала растерянность.       Спазм в лёгких отпустил. Ханако расслабилась, почувствовала, как уходит напряжение из пальцев… и слёзы снова хлынули. Она всхлипнула, потом завыла, не поднимаясь с земли.       — Больно? Сильно больно? Прям больно?! — Наруто забегал вокруг неё, подпрыгивая от тревоги. — Не плачь! Только не плачь, пожалуйста! Не плачь!       Но Ханако не могла остановиться. Рыдания переходили в икоту, срывались на истерический смех, снова превращались в плач. Наруто потянул её за здоровую руку, помогая сесть. Ханако почувствовала, как дрожат его пальцы.       На лице мальчика выступили слёзы, а голубые глаза глядели так виновато... Он не всхлипывал — просто смотрел на неё, испуганно, по-детски, будто не понимал, что сделал не так.       — Мне… мне не больно, — тихо, едва слышно выдавила из себя Ханако, всё ещё икая.       К ним уже подошли учителя. Они принялись кричать — на Наруто, конечно, на кого же ещё. Резко, зло, срываясь на ребёнка, который стоял, сжавшись в комок и не зная, куда деться. Ханако всё ещё сидела на земле. Никто из взрослых даже не посмотрел на неё.       Им было всё равно — девочка, с которой “всё ясно”, не интересовала никого. А вот Наруто был удобной мишенью: на нём можно было отыграться.       — Мне не больно, — повторила Ханако, поднимаясь. — Я просто… испугалась.       К ним спешно подошёл Ирука. Он остановился рядом, коротко оглядел всех и твёрдо попросил двух преподавателей — по контролю чакры и тайдзюцу — отойти в сторону.       Наруто стоял неподвижно. Больше не плакал. Просто смотрел в пол, на свои ноги — взглядом пустым, уставшим. Когда Ирука подошёл ближе, мальчик будто натянулся, как струна. Один лишний звук — и она могла лопнуть.       Потому что этот учитель был не таким, как остальные. Он мог ругать за ошибки, за поведение — но не за само существование Наруто. И при нём другие преподаватели, как заметила Ханако, выбирали слова осторожнее и старались смотреть на мальчика без того презрения, что обычно витало в их голосах.       Казалось бы, судьба Наруто её не касалась. Родители даже просили держаться от него подальше. Но всё равно нельзя было не заметить — Ирука к нему относился по-особенному. Этот мягкий фаворитизм был заметен даже тем, кто не хотел ничего замечать.       — Наруто, — тихо сказала Ханако. — Мне правда не больно.       Он кивнул, но взгляда не поднял. Посмотрел на учителей — и вдруг бросился прочь, почти так же стремительно, как перед этим врезался в неё.       Ирука помог Ханако подняться, что-то сказал про Наруто, но девочка не слушала. Она смотрела ему вслед и чувствовала лёгкое сожаление — о том, что так и не успела ничего сказать. Его испуганные, полные вины глаза не выходили у неё из головы всю дорогу домой.       Через некоторое время к ним пришёл Саске, и вместе с родителями Ханако они отправились в фотоателье. Сделали несколько снимков — каждого по отдельности, и один общий. Фотограф поймал момент, когда Саске с Ханако кривлялись и почти сцепились в драке.       Саске выбрал себе тот кадр, где они стояли строго, по-взрослому, без улыбок, смотря прямо в камеру. А Ханако забрала снимок, на котором пыталась повалить его на пол, а он, с озорным выражением, отвернулся. Без контекста это выглядело почти трогательно — будто она обнимала его, а Саске смущённо улыбался. Хотя после этой фотографии родители ещё минуты три разнимали их настоящую драку.       Ужин напоминал небольшой праздник — стол был заставлен блюдами. Ханако не унималась, подсовывая Саске в тарелку нелюбимые овощи. Он насупился, но молча ел, иногда бросая на неё злые взгляды. С родителями Ханако он чувствовал себя неловко и старался держаться вежливо, пока мама не цыкнула на дочь, заметив, как та перекладывает в его тарелку очередной кабачок. Саске едва удержался, чтобы не показать ей язык с ехидным “Бе”.       Вечер медленно опускался на деревню, и закатное золото стекало по окнам комнаты Ханако. Тёплый свет ложился на стопку тетрадей, подсвечивал в воздухе пыльные крупинки, похожие на крошечные светлячки.       Саске переступил порог и с мгновенным раздражением огляделся. По полу валялись карандаши, какие-то ленточки, кукольные туфельки, раскрашенные клочки бумаги. Бардак был такой, что у него сразу свело брови. Он недовольно вздохнул и, буркнув что-то себе под нос, наклонился, чтобы собрать карандаши.       Ханако тем временем суетливо раскладывала на полках тетради и учебники. Удивительно — при всём хаосе вокруг, на её письменном столе царил почти военный порядок. Книги стояли ровно, обложка к обложке, полка сверкала чистотой, будто её только что протёрли. Саске поёжился от этой странной контрастности — беспорядок вокруг и идеальная аккуратность там, где она, кажется, проводила больше всего времени.       Но настоящее удивление накрыло его, когда он начал поднимать с пола игрушки. Он взял первую попавшуюся куклу — изящную принцессу в пышном платье с рюшами. Гладкие волосы, аккуратное платьице, даже крошечные туфельки лежали рядом, но правая рука… была сломана. Варварски, в локте, будто кто-то пытался отломать намеренно.       Саске поморщился, но не придал этому значения — пока не поднял другую куклу. Эта была ниндзя: с повязкой, с маленьким фуума-сюрикеном за спиной. И у неё — тоже переломана правая рука.       Он продолжил смотреть. Одна за другой — все куклы Ханако были безупречно чистыми, красивыми, почти нетронутыми… и у всех, до единой, не было целой правой руки.       Тишина в комнате стала странно вязкой. Саске почувствовал, как что-то неприятно кольнуло под грудиной.       — Ханако… — негромко позвал он, отвлекая девочку от её тщательной сортировки ручек и карандашей. — А что с твоими куклами?       Девочка застыла. Нахмурилась, скривила губы, а потом резко вырвала из его рук куклу-принцессу. Пальцы её дрожали, хотя она пыталась держать их крепко.       — Сломались, — недовольно буркнула она, пряча взгляд и опуская куклу в ящик стола. — Хлипкие. Когда играешь, такое бывает.       Саске промолчал. Эти куклы не выглядели “игранными” — слишком целые, слишком аккуратные, будто их только ставили на полку, чтобы смотреть, но не трогать. Да и сама Ханако не походила на девочку, которая возится с игрушками. Он не стал спорить.       Просто кивнул, словно поверил, и снова принялся собирать карандаши. Ханако, чуть насупившись, начала помогать ему — молча, будто торопясь убрать всё, что напоминало о куклах.       Саске был недоволен, что приходится убираться, но втайне радовался: хоть немного, но она делала это вместе с ним. Когда комната наконец приняла более-менее приличный вид, они сели за домашку для академии. Писали молча, время от времени переглядываясь, и каждый раз кто-то из них первым отводил глаза.       Потом родители занесли футон для Саске. Он лёг на пол рядом с кроватью Ханако, потянулся, закрыл глаза. Время перевалило за полночь, но сон не шёл. Тишину комнаты мерно разбивали только часы на стене — противно, упрямо: тик-так, тик-так…       Ханако ворочалась в кровати, всё никак не могла удобно устроить руку. Бинты туго давили на плечо, и каждый поворот отзывался в теле неприятным тянущим уколом.       Саске слушал, как она шевелится, и молчал. Иногда казалось, что даже их дыхание звучит одинаково — сбивчиво, тихо, как у двух людей, которым слишком многое пришлось пережить для своего возраста.       Она затихла на какое-то время, и Саске решил, что уснула. Но вдруг девочка тихо заговорила:       — Саске, почему ты пошёл в академию? Зачем ты хотел стать ниндзя?       Он замер. Ответ знал сразу — всю жизнь равнялся на Итачи. Может, у Учихи и не было особого выбора, но Саске всегда мечтал стать как брат: сильным, смелым, достойным гордости родителей.       — Не знаю, — соврал он. Не хотелось оголять душу, а врать Ханако — противно.       — Я же Учиха, — добавил, будто это само собой всё объясняло.       Ханако вздохнула. Тяжело, устало.       Саске понял — она раскусила ложь, но спорить не стала.       — Я тоже не знаю, зачем пошла в академию, — тихо сказала она. В её голосе звучала горечь, даже обида. — И зачем продолжаю — тоже не знаю.       — Чтобы стать ниндзя. Разве не за этим? — спросил он без тени иронии. Он знал, что ей будет трудно, но верил — всему можно научиться, приспособиться.       Ханако села, поджав под себя ноги.       — Я не стану ниндзя, Саске, — она посмотрела прямо в его глаза. — Я теперь никто. Я не могу складывать печати, драться. Я бесполезная. От меня нет никакого толку. Даже если я брошу всё сейчас — всё равно стану обузой.       Слова давили на грудь, будто воздух в комнате стал густым и вязким. Саске молчал, уставившись в потолок, где в темноте тускло мерцали наклейки-звёзды.       — Я не знаю, что мне делать, Саске, — голос Ханако задрожал, почти сорвался. — Зачем мне вообще… продолжать жить?       Эти слова ударили по нему, как удар в живот. Саске резко сел, глядя на неё широко распахнутыми чёрными глазами.       — Что ты несёшь?! — выкрикнул он слишком громко, и Ханако зашипела, прижимая палец к губам. — Как ты можешь так говорить?!       Она отвела взгляд, губы задрожали.       — Даже с рукой я тебе в подмётки не годилась! А теперь я просто посмешище! Ничего не умею, ничего не могу!       Говорила шёпотом, но в её голосе звучала злость, отчаяние — без слёз, сухо и страшно.       Пальцы судорожно вцепились в бедро, оставляя красные следы. Саске нахмурился, перехватил её руку и увидел, как под кожей проступает синяк — отпечатки её собственных пальцев.       Он тяжело выдохнул.       — Ты обещала мне, — тихо сказал он, глядя в её карие глаза — тёплые, совсем не как его. — Обещала, что не оставишь. А теперь говоришь про смерть?       От этих слов Ханако будто обдало жаром. Она зажмурилась, прижалась к стене, чувствуя, как щёки заливает горячий румянец. Стыд, боль, вина — всё смешалось в ней.       Она ведь правда обещала. Обещала не бросать его. И уже думала о том, чтобы уйти…       — Если не знаешь, зачем, — продолжил Саске тихо, с трудом подбирая слова, — тогда ходи в академию ради меня. Я буду помогать тебе, чем смогу. Будем вместе тренироваться. Только не бросай меня, ладно?..       Он говорил почти шёпотом, но каждое слово давалось с усилием. Сел перед ней, положил руки на её колени и не отводил взгляда. Саске, гордый, упрямый Учиха, просил.       Гордость сжимала горло, но страх остаться одному был сильнее. Пусть Ханако дразнит его, ворчит, мусорит, заставляет убирать за ней, пусть злится, спорит, толкается, — лишь бы не уходила. Потому что сама мысль снова остаться одному была страшнее любого врага. И никакая гордость Учихи того не стоила.