Мольба о выживании

      Ханако торопливо что-то писала в дневнике, будто боялась не успеть за собственными мыслями. Потом наспех захлопнула его и бросила на стол. Ручку зажала в зубах — и почти не глядя сунула в сумку.       До встречи оставалось совсем немного. Они договорились погулять с Саске, и назначенное время уже подступало — каких-то пятнадцать минут. Если она опоздает ещё раз, он наверняка решит, что пора оторвать ей голову.       Наспех намотав бинт и привязав больную руку к спине, Ханако выскочила из дома, поправляя на бегу выбившийся хвост. Мама что-то крикнула вслед, но девочка не стала слушать — плотнее закуталась в шарф и поспешно застегнула все пуговицы на куртке.       На улице валил снег — мягкий, пушистый, настоящий. Для Конохи это была почти диковина: впервые за много лет мороз держался целую неделю. Сугробы выросли по колено, и можно было лепить снеговиков без того, чтобы под ногами хрустела грязь. Воздух звенел от холода, щеки щипало, нос жгло, но Ханако считала, что звук скрипа снега под ногами стоит всех неудобств.       Он уже ждал. Стоял, нахмурив брови, и выглядел так недовольно, что девочка сразу поняла — снова опоздала. Ну разве это её вина, что время иногда ускользает, как песок между пальцев?       — Приветик, — Ханако встала рядом и шутливо толкнула его плечом. — Долго ждёшь?       — Пять минут, — буркнул он, сверяясь с часами. — Скажи честно: ты опаздываешь по каким-то религиозным причинам или только ради меня?       Девочка возмущённо закатила глаза, надулось, как мышонок, оскорблённый до глубины души. Она уже наклонилась, чтобы слепить снежок и кинуть в него, но Учиха оказался быстрее — и снежок прилетел ей прямо в лицо.       — Эй! — Ханако отёрла щёки и уставилась на него возмущённо, но тот стоял довольный, с лёгкой ухмылкой. Мгновенная обида сменилась праведным гневом.       «Да как он смеет радоваться» — подумалось ей, и девочка подошла ближе, сделала подсечку, желая уложить его в сугроб. Не вышло. Саске был быстрее, легонько толкнул её в спину, что девочка едва не потеряла равновесие, но вывернувшись, она пнула его по коленкам, отчего мальчик ахнул и открылся для атаки снежком, прилетевшим ему точно в лоб.       — Ха! — Ханако торжествующе вскинула руку, сияя улыбкой, пока Саске, морщась, вытирал мокрый снег со лба. — Я попала! Я же попала!       Он закатил глаза — сначала раздражённо, потом уже с тенью усмешки. В его взгляде мелькнула смесь усталости и привычного превосходства.       — Я первый попал, — надменно бросил он и улыбнулся так гордо, так по-Учиховски, что всякая улыбка моментально сошла с её лица.       Они дружили уже два года — и за это время их противоположности лишь острее проступали в каждом взгляде, в каждой перепалке. Ханако была вспыльчива, упряма, стремительная, словно огонь. Саске — холоден, сдержан и методичен, как лёд. И, возможно, именно это несходство и связывало их.       Сначала Саске поддавался — жалел её. Ну как он мог драться в полную силу с девочкой, у которой перевязана рука? Но вскоре ему это надоело. Он перестал сдерживаться — и с тех пор каждый поединок заканчивался одинаково: Ханако оказывалась носом в землю, а он спокойно вытирал пыль с одежды, будто ничего не произошло. Это бесило её до дрожи. До тошноты. Каждое поражение будто оставляло царапину — маленькую, но едкую, как ожог. И всё же она не сдавалась. Ханако упорно тренировалась, училась владеть рукой так, словно у неё их две. Читала всё, что попадалось про стихии и контроль чакры, пыталась понять, как соединить технику и силу. Каждый вечер — шаг за шагом, через усталость и злость. Но ниндзюцу упорно не поддавалось. Ханако с лёгкой, почти детской надеждой поглядывала на мальчишку на курс старше, который, не умея управлять чакрой, всё равно не сдавался. Он продолжал учиться, как будто вера в себя была у него в крови.       И Ханако, хоть и не любила себе в этом признаваться, с лёгкой обидой где-то на задворках сознания понимала: до его талантов в тайдзюцу ей далеко. Без поддавков победить Саске не удавалось ни разу. А тренироваться с другими — было мучительно стыдно. Стыдно до жжения под рёбрами, до той тошнотворной тяжести в груди, когда кажется, что весь мир видит твою слабость.       Стыдно показать, что она всё ещё на что-то надеется, что не просто ходит в академию по милости Хокаге, а пытается стать ниндзя по-настоящему. С учителями ситуация тоже не улучшалась. Ирука, единственный, кто относился к ней с мягкостью, однажды предложил позаниматься после уроков. Но Ханако отказалась — из гордости или, может, из глупости. Ей казалось, что лучше учиться самой, чем принимать помощь, похожую на жалость. Её гордость, словно хрупкий щит, не позволяла принять протянутую руку.       От постоянного игнорирования и тихих, будто случайных слов о её «ущербности» Ханако постепенно начала верить в них сама. Поверила — и потихоньку смирилась. Скоро она уже помогала родителям в лавке, училась считать ящики с овощами и вести учёт фруктов, аккуратно записывая цифры в тетрадь. Но всё это казалось ей бесконечно скучным. Серым. Пустым.       Разве может быть что-то интереснее, чем читать труды о природе чакры, о связи между контролем дзюцу и последовательностью печатей, используемых при его применении? Гении, создававшие техники, использовали печати скорее интуитивно — как художники, не задумывающиеся о каждом мазке. Но Ханако верила, что если изучить тысячи дзюцу, можно будет найти закономерность. Вывести своего рода алфавит, по которому каждый сможет писать — и создавать свои собственные «слова силы». Эта мысль, прочитанная однажды в старой книге, запала в неё так глубоко, что ночами Ханако ворочалась без сна, представляя, каким был бы этот язык. Язык, который позволил бы ей — слабой, несовершенной — творить чудеса. Эта мысль, прочитанная в одной из книг, так сильно увлекла Ханако, что она едва могла спать по ночам, воображая что бы она делала, имей на руках такой алфавит.       Но ей оставалось лишь мечтать, перекладывая по лоточкам помидоры и огурцы. Торговля шла бойко, родители были довольны, а Ханако — всё так же чувствовала себя лишней. Будто случайно затесалась среди мешков с картошкой и ящиков с капустой. Среди кучи овощей она терялась — маленькая, ненужная, чужая.       Из размышлений её вывел лёгкий тычок в бок. Саске, как всегда, возник неожиданно — нахмуренный, сосредоточенный, будто мир опять не оправдал его ожиданий. Снег со спины Ханако он, конечно, уже стряхнул, но выражение лица оставалось всё тем же — недовольным. Он фыркнул, едва она повернулась к нему.       — Ты опять в облаках витаешь? — спросил он с раздражением, в котором едва слышалась забота. — Зачем зовёшь гулять, если потом на меня внимания не обращаешь?       Ханако закатила глаза, цокнула языком и, уперев здоровую руку в бок, посмотрела на него с притворным осуждением.       — Не даю тебе зачахнуть в одиночестве, — сказала она, прищурившись. — Ты вообще читал книгу, что я тебе дала? Там же чёрным по белому: человек — существо социальное! Даже быть среди людей важно, понимаешь?       Саске тихо выдохнул. Он терпеть не мог, когда Ханако начинала свои нравоучения. В такие моменты его лицо каменело, словно высеченное изо льда, а взгляд становился особенно выразительным — одним этим взглядом он как будто говорил: «Хватит».       — Мне сомнительного общества и в академии хватает, — ответил он холодно, пряча покрасневшие от мороза руки в карманы и направляясь вперёд по тропинке.       Девочка взбесилась. Такой ответ показался ей не просто грубостью — оскорблением, почти святотатством, будто он растоптал святое. Она быстро зашагала следом, громко цокая по снегу, но кидаться снежками не стала — теперь у неё была другая цель. Ханако обрушила на него целый поток нотаций, колких замечаний и язвительных аргументов, не умолкая ни на секунду, пока они всё глубже уходили в лес.       Ни Саске, ни Ханако прежде сюда не забредали. Деревья стояли всё гуще, тени становились плотнее, но они, увлечённые своей перепалкой, даже не замечали, как теряют дорогу. Если бы Саске был один, он, пожалуй, и не сунулся бы сюда вовсе. Он был слишком осторожен, слишком рассудителен, чтобы рисковать без причины. А даже если бы и решился — не стал бы так углубляться.       Но рядом была Ханако — шумная, настойчивая, как порыв ветра. И под её натиском даже он ослабил бдительность. В конце концов, что могло случиться? Они же в Конохе, родной деревне, среди знакомых тропинок. День ещё светлый, а они — пусть и без званий, но всё же ниндзя. Не совсем уж сопливые дети, правда?       Кажется, сенсей Ирука когда-то говорил: «Не зазнавайтесь. Оценивайте свои силы трезво». Но мог ли последний Учиха всерьёз считать себя школьником, который не способен разобраться, где север, а где юг? Вряд ли.       Ханако, разумеется, и думать не собиралась, будто может быть хуже «великого гения лесной ориентировки». Её гордость не позволяла. И всё же, не заметив как, они оказались посреди леса. Сначала казалось, что деревья растут редко, и тропинки легко различимы. Но постепенно лес сгущался, становился плотнее, темнее. Стоило отвлечься всего на несколько минут — и направление терялось. Шаг — другой, и всё вокруг выглядело одинаково.       — Мне кажется, лес — это всё-таки не наша стихия, — выдохнула Ханако, остановившись на перекрёстке троп. Просветов между деревьями не было видно, солнце будто растворилось где-то наверху, а на утоптанном снегу не осталось ни единого следа. — Даже обидно. В деревне Скрытого листа живём, а сами — в лесу как слепые котята…       Саске молча кивнул, нахмурился и задумался, выстраивая в голове план выхода.       — Знаешь, — вдруг заговорила Ханако, облокотившись на ближайшее дерево, — у меня есть идея. Только не отвергай её сразу, ладно? Коноха ведь окружена стенами. Если просто пойти в одну сторону — рано или поздно мы к ним выйдем. А дальше уже найтись — дело техники.       Саске вздохнул и закатил глаза.       — Ужасная идея, — сухо отрезал он. Ему не нравилось чувствовать себя дураком, а полагаться на случай — ещё меньше. — А если мы выберем не ту сторону? — продолжил он с раздражением. — Или выйдем слишком поздно? Коноха, между прочим, не такая уж и маленькая.       — Коноха не маленькая, но лес таким уж огромным быть не может. В худшем случае пройдем ещё километров десять, прежде чем куда-нибудь да выйдем, — Ханако хмуро посмотрела в сторону. Мнения Саске она не ждала — сама уж всё решила, лишь ради какого-то приличия высказалась, а не потащила его за собой. — Куда пойдём?       Саске огляделся. Просветов не было ни с одной стороны — лес сомкнулся вокруг плотной стеной. Они уже пытались пройтись по тропинкам, но безуспешно: следов не осталось, и каждая дорога выглядела одинаково.       Идея Ханако казалась бредовой, но Саске всё же надеялся, что, побродив ещё немного, они смогут найти свои следы и выйти. Однако внезапно повалил снег.       Метель поднялась стремительно — тьма сгущалась, тропки исчезали прямо на глазах. Где-то глубоко внутри у него похолодело.       — План бредовый. Идея отвратительная, — выдал Саске, оглядываясь по сторонам. — Но у меня идей нет.       Они выбрали направление и сначала бодро зашагали вперёд. Но вскоре снег стал попадать в обувь, ноги промокли и закоченели, а весь их запал быстро улетучился. Реальность вдруг догнала их: они — в лесу. В мороз. Среди белой тишины, где снег уже заметал все следы, и дорогу обратно не угадаешь даже на глаз.       Ханако вцепилась в руку Саске. К горлу подступил тот самый ужас, когда пальцы на ногах уже не чувствуешь, а холод проникает под кожу. Она держалась за брата, будто за спасательный круг, стараясь не показывать, как дрожит.       Но им повезло. Сквозь деревья показался просвет, и они поспешили туда. Перед самым выходом из леса раскинулась узкая речка, а за ней — всего несколько минут пути до ближайшего магазинчика, где можно было согреться и прийти в себя.       Саске остановился и посмотрел на речку. Взгляд его скользнул к Ханако — она выглядела почти разъярённой. У неё и раньше случались перепады настроения, но сейчас, когда она была замёрзшая и испуганная, Саске ожидал скорее жалобы, нытьё, может, тихий плач…       Но никак не злость.       Он уже собирался спросить, всё ли в порядке, когда Ханако рявкнула, почти выплюнула слова:       — Пойдём по реке. По льду.       Саске распахнул глаза. Он знал о её страхе перед льдом — и был уверен, что она никогда не решится. Им придётся искать обход, думал он. Но, кажется, сегодня она решила иначе.       — Ты уверена? — осторожно спросил он, тревожно глядя на неё. — Это небезопасно. Лёд мог не успеть замёрзнуть, под снегом мы ничего не увидим.       Ханако прикусила губу. Она устала вздрагивать от одной лишь мысли о льде, о реке, о том, что под поверхностью — тёмная, бездонная вода. Хотелось раз и навсегда доказать себе, что это просто бредни. Что бояться нечего. Она выпрямилась, уверенно посмотрела на Саске и, словно взрослая, наставнически положила ему руку на плечо:       — Идём. Мы лёгкие, пойдём по одному — ничего не случится.       На секунду она замолчала, едва не добавив «наверное», но вовремя прикусила язык. Хлопнула Саске по плечу и сказала:       — Иди первым. Ты легче и меньше меня.       Саске был младше на год — ниже ростом, да, но не настолько, чтобы это имело значение. Он прекрасно понял, что Ханако просто боится.       Фыркнул с раздражением, глядя на неё так, будто хотел сказать: «Опять выкручиваешься».       — Ладно, — буркнул он и подошёл к льду.       Он сделал первый осторожный шаг и прислушался. Тишина. Ни треска, ни хруста — только ровное дыхание и слабый свист ветра.       Саске медленно, уверенной поступью пошёл вперёд, шаг за шагом. Лёд под ногами был крепким, и вскоре он уже стоял на другом берегу. Он обернулся и махнул Ханако: мол, всё в порядке, иди.       Но девочка застыла. Она смотрела на лёд с ужасом, будто тот вот-вот откроется под ней. Саске стоял впереди, уже на другом берегу, и это ощущалось почти как предательство.       Пальцы задрожали. Она вцепилась в перевязанную руку, сжимая старый шрам до боли. Боль жгла кожу, к горлу подступила тошнота. Ханако дышала прерывисто, стараясь успокоиться, но воздух застревал в груди, а сердце колотилось где-то в висках.       — Ханако! — крикнул Саске. — Ха-на-ко! Ты идёшь? — закричал Саске, чувствуя неладное.       От его голоса Ханако очнулась. До крови прикусила щёку изнутри и сделала первый шаг. Ногти впивались в ладони, пульс бешено бился в висках, но она шагнула снова — и полностью вышла на лёд.       Саске стоял впереди, ждал её. Девочка сделала ещё несколько шагов… Лёд затрещал. Глухо, будто где-то под ней кто-то медленно ломал кости. Потом заскрежетал — и вода пробилась наверх, промочив её и без того сырую обувь.       Саске заметил это, закричал — испуганно, отчаянно, зовя её. Но Ханако застыла. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, и по щекам уже катились слёзы. Она не шевелилась — только ждала. Ждала, что он развернётся и убежит. Почти видела, как сверкают его пятки в снежной пелене.       Он закричал громче:       — Ложись! Ханако! Ложись или иди!       Саске надрывал голос — горло саднило от крика. Ханако не легла. Сделала шаг — и лёд под ногами провалился. Время будто остановилось. Саске видел, как она падает — мучительно медленно, с широко распахнутыми глазами. Брызги взлетали вокруг, словно насмешливо, слишком спокойно, пока Ханако, не отрывая взгляда от брата, исчезала под водой. Не крикнула. Даже не пискнула.       Он бросился вперёд. Полз по льду, чувствуя, как тот пружинит под руками. Схватил её за руку — холодную, скользкую — и тянул изо всех сил. Тянул, пока не смог вытащить хотя бы наполовину.       Ханако дрожала, глядя куда-то мимо него — пустым, безжизненным взглядом. Саске испугался. Расстегнул её куртку, отвязал перевязанную руку и начал бить по спине — отчаянно, как мог, надеясь, что она откашляется, что задышит.       Через пару секунд Ханако тихо простонала. Саске замер — и понял: она жива. Не задыхается. Просто напугана. И только тогда он ощутил, как по его собственным жилам растекается ледяной холод. Силы на мгновение покинули тело, но он не позволил себе остановиться. Он не знал, что им двигало — страх, злость или то самое упорство, свойственное Учихам. Но сдаваться он не собирался. С трудом поднялся на ноги, стряхнул снег и, когда понял, что Ханако не может идти, просто закинул её на спину.       Было тяжело. И холодно — от её промокших вещей, от ветра, от самой мысли, что можно остановиться. Но он не мог. Не мог позволить себе слабость, сладкое освобождение — остановку. Нет-нет, он шёл вперёд. Тяжело дышал, чувствуя, как пальцы на ногах давно онемели, а тело становилось чужим.       Ему повезло. Совсем скоро какие-то взрослые заметили, как один ребёнок тащит другого на спине, и бросились на помощь. Сначала Саске смотрел на них волком, вцепился в руку Ханако и не хотел отпускать. Трясся — то ли от холода, то ли от невесть откуда взявшейся тревоги.       К счастью, мимо проходил ниндзя. Он сумел убедить Саске, что теперь можно не бояться. Что Ханако нужно в больницу — там помогут. Ниндзя аккуратно поднял девочку на руки и, не отпуская Саске, взял его за запястье. Так они и пошли — в сторону спасения.       Когда медсестры начали раздевать Ханако, он почти закричал. Трясся, пытался остановить, хватал их за руки. Он не замечал, как самого его колотит от холода, как мокрая одежда липнет к телу, а пальцы на ногах давно не слушаются. В ушах стоял только гул — тяжёлый, вязкий, совпадающий с биением сердца. Несколько крепких медсестёр схватили его и начали потряхивать, стараясь привести в чувство.       — Ты слышишь, нет?! — крикнула одна.       Саске вдруг обомлел. Посмотрел на всех так, будто очнулся из глубокого сна.       — Она же замёрзнет! — выдохнул он, хрипло и в отчаянии. — Она так замёрзнет насмерть!       Мальчик кивнул. Отошёл от кушетки, начал снимать ботинки, потом стянул промокшую куртку. Только тогда заметил, как сильно стучат зубы.       Врачи протянули ему полотенца, и он послушно начал вытираться, всё ещё глядя куда-то в сторону — мимо них, мимо происходящего. Одна из медсестёр, самая молодая, протянула ему бокал с тёплой жидкостью.       Саске взял, сделал глоток и стал пить медленно, почти рассеянно.       — Что с вами случилось, малыш? — спросила она мягко. Саске поднял взгляд, несколько раз моргнул. Малыш? Слово задело его — неожиданно и почему-то стыдно. Он чуть покраснел. — Вы так промокли… под лёд, что ли, провалились? — добавила она с тревогой.       Саске кивнул.       — Мы заблудились в лесу. Пошёл снег, а вышли к реке. Решили перейти по льду. Я перешёл, а она — провалилась, — мальчик говорил отрывисто, голос слегка дрожал. — С ней всё будет хорошо?       Медсестра заправила прядь волос за ухо и мило улыбнулась.       — Вы, наверное, сильно испугались? — сказала она мягко. — Ты молодец, что вытащил её. Она твоя подружка?       Девушка хихикнула и подмигнула, отчего Саске мгновенно покраснел.       — Сестра, — строго ответил он, нахмурившись. — Почему она не реагирует?       Медсестра пожала плечами. Девочка лежала неподвижно — будто просто уснула.       — Малыш, она провалилась под лёд. Испугалась, наверное, — мягко сказала девушка, погладила его по голове и вышла из палаты.       Саске допил напиток и подошёл к койке.       Ханако лежала с открытыми глазами. Не моргала, просто смотрела в стену, слегка прикусывая губу.       — Ты в порядке? — тихо спросил Саске, коснувшись её руки.       Ханако медленно повернула голову. Посмотрела на него чуть удивлённо — и Саске заметил, как по её щекам катятся слёзы. Без рыданий, без всхлипов — просто слёзы.       — Ты… ты меня не бросил, — сказала она тихо. Это не был вопрос.       Она сильнее прикусила губу и зажмурилась. — Странно. Саске выдохнул. В груди будто что-то скрутилось — едкая, обидная боль.       Он отпрянул, скривился, чувствуя себя внезапно преданным.       — Ты считала, что я тебя брошу? — мальчишка потер шею и посмотрел на неё совсем иначе — растерянно, почти с упрёком. — Как ты можешь так думать?       Ханако приподнялась, попыталась сесть, но Саске мягко удержал её.       — Я думала, что ты сбежишь, — тихо сказала она. — Я под лёд провалилась… ты должен был снова сбежать.       Её слова ужалили — остро, до боли. Саске почти подскочил, скривился, а потом замер, обдумывая услышанное.       — Снова? — переспросил он, глядя на неё в упор.       Ханако, несмотря на то что Саске пытался не дать ей подняться, всё-таки села. Слёзы продолжали катиться по лицу, а пальцы вцепились в край кушетки, будто в спасение.       — Но ты ведь уже бросал меня когда-то, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Я просто… не помню, когда.       Голос дрогнул, и она почти взвыла, обхватив ноги здоровой рукой, прижимая их к груди. Жгучая боль расползалась по лёгким. Она снова слышала треск льда, чувствовала тот леденящий страх — красные глаза, холод, тишину. Перед внутренним взором мелькнуло, как Саске убегает прочь. Где-то внутри она ждала этого. Может быть, даже хотела.       — Когда я тебя бросал? Когда я сделал что-то не так? — Саске метался по палате, хватался за волосы, разводил руками. — Мы же всё время вместе! Может, я не дал тебе когда-то списать? Что я сделал не так?!       Ханако мотала головой, продолжая рыдать. Но ведь она знала — он бросил её. Она ведь утонула.       Она ведь умерла?       Ханако сжала руку. Не чувствовала ничего. Как Саске мог бросить её, если она умерла? Был ли это тот же Саске? Он ведь не бросил её сейчас… А бросил бы когда-то — тогда, в том, другом воспоминании, которого она не помнила.       — Ты не бросишь меня? — Ханако подняла взгляд, вытирая слёзы. Потянулась к нему, схватив за руку. — Правда не бросишь?       Саске остановился. Посмотрел на неё, положил ладонь ей на плечо. Он хотел сказать, что видит её такой впервые… но нет. Ханако всегда была такой. Когда ломала куклам руки. Когда сидела одна у академии, в то время как остальные уже выучили новые дзюцу. Когда приходила к нему заплаканная после дня, проведённого в лавке.       Да, она всегда была такой. Просто раньше он не хотел это замечать. Саске тихо сел рядом. Несколько секунд молчал, глядя в стену. Открывал рот, пытаясь что-то сказать, но слова не приходили.       — Нет. Не брошу.       Он обнял её — неловко, крепко, прижимая голову к её плечу.       — Не брошу. Ты же моя сестра.       Ханако закивала, всхлипывая, дрожа. Но Саске — её самый близкий человек — был рядом.