Мольба о выживании

      Эвакуация не продлилась долго. В какой-то степени Ханако даже расстроилась — в убежище уже начали готовить еду, и ей так и не досталось порция ароматного, до безумия вкусно пахнущего рагу.       При первой же возможности она рванула домой, но родители в лавке не оказалось. Ни живых, ни мёртвых. К её облегчению, они вернулись чуть позже — как выяснилось, эвакуировались в другое убежище. Увидев их целыми и невредимыми, Ханако почувствовала, как что-то тяжёлое внутри отлегло, но в голове тут же всплыл другой вопрос: что с Саске?       И его найти оказалось несложно. Он сидел в полевом лазарете, где медики осматривали Наруто, лежавшего без сознания. Рядом, в таком же состоянии, находилась Сакура. Саске выглядел чуть лучше: помятый, с ошалелыми глазами, он смотрел в пустоту и, казалось, не заметил приближения Ханако, хотя вздрагивал от любого шороха.       Девочка молча присела рядом, уткнувшись лбом ему в плечо. Лишь тогда Учиха соизволил обратить на неё внимание.       — Ты в порядке? — его голос звучал тихо, хрипловато и до невозможности устало.       Ханако криво усмехнулась, отстранилась и, кивнув, протянула руку, убирая со лба брата прилипшие волосы.       — Тебе бы подстричься, — пробормотала она, критически его оглядев. — С такой стрижкой на бомжа смахиваешь.       Саске фыркнул, закатил глаза и слегка покачал головой. Без улыбки, лишь чуть прищурился — и на миг его взгляд потеплел.       — Это всё, что ты хочешь мне сказать?       Ханако хотела кивнуть, но в горле застыл ком. Облизнув пересохшие губы, она замерла на секунду, а потом резко замотала головой.       — Я рада, что ты цел, — выдохнула девочка и вцепилась в его руку так крепко, что едва не оцарапала кожу ногтями. — Очень рада… Я так боялась!       Слёзы повалили неожиданно, даже для неё самой. Ханако спешно вытирала их запястьем, но они не переставали течь.       Саске широко раскрыл глаза, отстранил её руки от лица, чтобы не затёрла глаза. Он открыл рот, будто хотел что-то сказать, но слова не пришли. Так и застыл, крепко сжимая её запястье, пока сестра цеплялась за его плечо.       Внутри Учихи поднялась почти воющая тоска. Он не видел Ханако больше месяца и, что хуже, почти о ней не думал. От этого внутри сжался стыд.       Ханако внезапно вырвала руку из его хватки, навалилась на Саске и обняла его за шею так крепко, что повалила на землю. Мальчишка неловко приобнял её в ответ, легонько похлопывая по дрожащей спине. Он даже не думал сопротивляться, наоборот — почти благодарно позволил себе утонуть в этом тепле.       Она рыдала ещё долго. Утирала слёзы и сопли, часть размазала по его куртке. Когда Саске даже не возмутился, а скорее недовольно заметил, что теперь его плечо всё в соплях, Ханако завила, что он может и постирать куртку — после того как подстрижётся, конечно.       Через два дня состоялось прощание с Хокаге. Ханако туда не пошла — наверное, из-за какой-то давней обиды, оставшейся внутри с того самого вечера. Лишь поздним вечером она решилась выйти из дома. Вокруг царила разруха, но разрушенные дома уже спешно восстанавливали. Коноха была несломима, но в сердце разливалось какое-то странное чувство — тоска по тому, какой деревня была буквально вчера. От этого аж холодело в ушах.       Она не заметила, как оказалась на кладбище, и не понимала, почему пришла именно к этой могиле, но пройти мимо не смогла. У надгробия стояли свежие цветы — видимо, от Какаши. Ханако присела на корточки, хмуро глядя на выгравированное имя.       — Какаши ставил тебя в пример, — проборматала она, закусив губу. — Ну я и не сдаюсь, вроде.       Почему-то хотелось поговорить. Она знала: этот Учиха не ответит — но и секреты не выдаст, не так ли?       — Ну в общем… Я не умерла пока, да и не планирую особо, но ты, наверное, лучше меня знаешь, что такое особо не спланировать, — она хмуро скользнула взглядом по имени. «Обито» звучало странно, почти чуждо. Ханако повторила его про себя несколько раз, прежде чем сделать пару шагов назад. — Ну я пойду… Ты давай, не скисай тут особо… Хотя там и киснуть нечему.       Ей стало неловко. Это ведь даже не её друг. Зачем приходить? Но почему-то мысли об этой безмолвной могиле не отпускали. Наверняка, кроме Какаши, сюда никто не заглядывал много лет. Вдруг стало любопытно — когда и как он умер? У Хатаке такое не спросишь: бередить чужие раны неловко. Она решила, что как-нибудь заглянет в архивы.       Жизнь возвращалась в привычное русло: Коноха быстро отстраивалась, занятия же шли своим чередом. Йоко теперь странно поглядывала на Ханако, но та делала вид, что замечает только взгляды Рэна. Он украдкой посматривал на неё на занятиях, думая, что незаметен. Но она ловила его взгляд — полный тайного восхищения и чего-то ещё… чего-то, от чего в груди разливалось тёплое чувство, похожее на гордость и… на что-то более глубокое.       Но поговорить им не удалось: Йоко буквально утащила Рэна после уроков. Ханако, чувствуя себя потерянной, бродила по вечерней деревне. Осень приближалась, темнело рано.       Путь перегородила Сакура, которая наверняка долго пыталась найти её. Щёки её горели, глаза лихорадочно бегали, а плечи дрожали.       — Ханако! Саске-кун в больнице! — завопила она, сжимая кулачки.       Ханако мельком подумала: у Сакуры явно на грани нервный срыв. Столько стресса за короткий срок… А внутри самой Ханако — тишина и умиротворение. Ну, Саске в больнице — мало ли? Он много тренировался последние дни, мелькал перед ней только мимоходом. Может, просто переутомился.       — Итачи! Итачи вернулся!       Сладкое умиротворение болезненно сползло, сменившись гулом. Ханако отчаянно не хотелось быть на своём месте. Не хотелось вспоминать ту ночь, которую она так старательно похоронила в памяти. Ту ночь, о которой втайне жалела бесчисленное количество раз.       Она ненавидела даже мысль о фамилии «Учиха». Итачи, Мадара… даже Саске. Их кровь, их шаринганы, даже их герб — всё это вызывало в ней дрожь в пальцах и слепой гнев. Ханако не любила поддаваться злости, но умение ненавидеть у неё словно было врождённым даром.       Девочка замотала головой и с силой прикусила щёку.       — Что с ним? — хрипло спросила она.       Сакура в слезах замотала головой, её плечи заметно дрожали, волосы растрепались и прилипли к вспотевшему лбу. Глаза были красные, с опухшими веками — видно, она плакала уже не один раз. Она выглядела так уставшей, что захотелось просто укутать её в одеяло и спрятать от всего мира. Жалость кольнула Ханако где-то глубоко в груди. Сакура была хорошей девочкой, слишком доброй для всего этого кошмара. Харуно не заслужила оказаться в самом центре бурлящих событий.       — Саске-кун… Он… Он не просыпается! И рука! Его рука сломана! — Сакура сжала её руку, потянула на себя и пошла в сторону больницы. — Ханако! Пожалуйста, идём со мной! Может быть, если ты… Ну, попытаешься разбудить его, Саске-кун очнётся?       Ханако не сопротивлялась. Ноги сами несли её за Сакурой, но внутри было пусто. Она пыталась вернуть то сладкое, обволакивающее ничто, что вдруг нахлынуло на неё минутой раньше. Старалась не слышать, как кровь гулко стучит в висках.       И было всё примерно так, как Сакура и описала, разве что сломанную руку уже вылечили.       Саске лежал на белоснежной простыне, безжизненный, будто кукла. Его лицо казалось нереально серым, как будто кто-то стёр из него все краски. Ханако шагнула ближе, почувствовала запах больничных антисептиков, смешанный с металлическим духом крови, и её слегка повело. Она тихо позвала брата. Потом громче. Толкнула его в плечо, даже слегка ущипнула. Тишина. Лишь ровный писк прибора в углу и ритмичное шуршание дыхания Сакуры позади.       — Он не проснётся сам, — злой и усталый голос медсестры прорезал воздух. — Это гендзюцу. Без посторонней помощи мальчик не очнётся.       Ханако знала этот оттенок серого на лице. Она почти была уверена, что если бы он открыл глаза, там не было бы ни привычной глубины чёрного, ни той искры, что делала его братом. Внутри что-то болезненно сжалось. И вдруг — будто кто-то открыл старую, страшную шкатулку — в носу вспыхнул запах шоколада и крови.       Ей почему-то стало дурно, и девочка побежала в туалет.       Холодный кафель обжёг колени, когда она опустилась на пол. Воздух пах старой хлоркой и чем-то затхлым. Ханако согнулась пополам над унитазом, едва удерживая рвоту. Мир вокруг дрожал. Она видела Саске каменным, неподвижным. Видела годы, застывшие в его лице.       Сколько он так пролежит? День, неделю, месяц?       Пальцы задрожали, стало страшно от противной мысли.       «А что, если так навсегда?»       Навсегда. Это слово эхом прокатилось внутри. Плечо противно заныло. Саске всегда был её скалой, чем-то неизменным, на что можно опереться. Даже думать о том, что он больше никогда не проснётся, было страшно до дрожи.       Перед глазами возник образ: бледное, неподвижное тело брата, забытое всеми, и лишь имя, шепчемое в разговорах как старый миф. Представление, что он станет не её братом, а просто пустой оболочкой, было невыносимо.       Что-то внутри треснуло. Она сжала зубы так, что заныло в висках, но тошнота победила. Рвота обожгла горло, оставив мерзкий привкус на языке. Ханако даже не пыталась вытирать лицо. Игнорировала саднящую боль, запах хлорки и горькую жижу во рту.       С трудом поднявшись, она сполоснула рот холодной водой. Но даже тогда её пальцы дрожали, как у испуганного ребёнка. Когда она вышла в коридор, ноги казались ватными. У двери стояла Сакура — бледная, с красными глазами. Судя по взгляду, она слышала всё.       — Что говорят врачи? — хрипло спросила Ханако, не собираясь как-то объясняться.       — Ох, ну… — Сакура моргнула, вытирая глаза рукавом. — Что есть один врач, что может его вылечить, но она не в Конохе… Наруто пообещал найти её…       Ханако чуть покачала головой, тело мелко дрожало. Она еле держалась, раскачиваясь, словно лодка на волнах.       — Понятно. Я ухожу.       Она не хотела ни оставаться здесь, ни возвращаться. С того дня Сакура ещё много раз звала её, уговаривала прийти, уверяла, что Саске наверняка хотел бы видеть сестру. Но Ханако ненавидела даже мысль о госпитале: запах лекарств, холодный блеск плитки, шуршание халатов — всё вызывало у неё отвращение и тошноту..       Ненавидеть у неё получалось хорошо. Ненавидела запах больницы, ненавидела чужие голоса, ненавидела свою беспомощность. Она ненавидела даже собственную злость — но ненавидеть умела безупречно. И всё же у неё не было сил. Она была слабой. Не хватало терпения складывать печати, не хватало воли тренироваться. Оставалось только тихо выть в подушку, когда ненависть и бессилие переполняли её.       Йоко теперь дёргалась каждый раз, когда Ханако проходила рядом, и тут же уводила Рэна. Девочка не понимала, что сделала не так. Испугала её, когда убила того ниндзя? Но ведь иначе все они погибли бы.       Ненависть и бессилие внутри только росли. Мир Ханако неумолимо крошился.       Одногруппники снова курили на перемене. Раньше она проходила мимо, даже не задерживаясь взглядом. Но тогда… вдохнула почти сладковатый дым и вдруг вспомнила, как когда-то терпкий вкус растекается по лёгким.       — Не будет сигаретки?       Они явно насторожились, но один добродушный парень усмехнулся, протягивая ей свою зеленоватую пачку. Ханако вытащила одну, с дрожащими руками представляя, как сможет, наконец, ощутить сладкую негу разливающуюся в голове от табака.       — Ты хоть взатяг курить-то умеешь?       Они засмеялись. Один из парней протянул ей зажигалку, явно ожидая небольшое представление, шутку, неловкость, что можно будет потом пересказать. Но Ханако было плевать. Слишком устала, слишком опустошена, чтобы заботиться о чужом мнении. Всё, чего она хотела, — на секунду ощутить себя дома, хотя бы иллюзией.       Щёлкнула колесико, поднесла огонёк к фильтру. Пламя дрогнуло, подсветив её бледное лицо и дрожащие пальцы. Она втянула терпкий дым… и в груди разлилось почти забытое тепло. Почти хорошо. Почти живо.       — Спасибо.       Её голос дрожал. Она быстро развернулась и пошла прочь, не давая им времени что-то сказать. Глаза предательски наполнялись влагой, мир вокруг размывался. С каждой затяжкой казалось, что к ней возвращается нечто очень старое, когда-то родное, — то, о чём она давно забыла и даже не пыталась вспоминать.       Дом? Семья?       Или её собственное я?       Она не знала. Слёзы катились сами, тонкими горячими дорожками, смешиваясь с запахом дыма. Стало страшно и жутко одиноко. Казалось, что весь мир вокруг перекосился, стал чужим и каким-то неправильным.       Ханако знала родителей всю жизнь, но каждый день убеждалась: не чувствует их своей семьёй. Не ощущает родства даже в собственной комнате, где засыпала каждую ночь.       Почему же тогда именно сигарета между пальцев была правильной?