Мольба о выживании

      Ветер тихо подвывал, словно напевая что-то своё — осеннее, грустное. Первые жёлтые листья мягко шелестели, сбиваясь в кучки у бордюров. Они крутились в воздухе, неслись вперёд, подгоняемые порывами, и с каждой секундой всё дальше уходили от дерева, с которого им не повезло сорваться.       Ханако почему-то чувствовала с ними странную, почти личную связь. Каждый улетающий клёновый лист казался ей маленькой драмой — короткой историей о потере, о движении прочь от привычного. И когда один особенно яркий лист скользнул у её ног и закружился дальше, ей вдруг показалось, что она смотрит на саму себя — уносимую ветром, беспомощную, но всё же живую.       Девочка неспешно курила, вертя зажигалку в пальцах и лениво зажимая сигарету между губ. Было даже хорошо. Удобно. Приятно ни о чём не думать. Прятаться от Сакуры, от всех, наслаждаться редким, вязким одиночеством — под шелестом листьев и скрипом старой, чуть перекошенной скамейки.       Неприятно становилось лишь тогда, когда сигарета подходила к концу. Когда фильтр начинал обжигать пальцы, а дым быстро таял в воздухе, оставляя после себя пустоту и горьковатый запах.       Ханако и сама не знала, почему ей это так нравилось. Может, дело было в ритуале — в тихом щелчке зажигалки, в едком запахе табака, въедающемся в кожу, в этом мгновенном ощущении покоя.       Но всё, что слишком приятно, редко длится долго. Жизнь, как назло, никогда не ждёт, пока человек будет готов её прожить.       Прошло почти две недели с того дня, как Саске оказался без сознания. За всё это время Ханако так ни разу и не пришла в больницу. Родители, конечно, были недовольны — сами навещали сына несколько раз, но тащить дочь силой не решились. Видимо, сделали для себя какие-то выводы. Ханако не пыталась оправдываться, да и смысла не видела — ей казалось, что любое слово будет звучать фальшиво.       Тихий топот по гравию заставил её поднять взгляд. Сакура всё-таки нашла её.       — Ханако! Пожалуйста, Ханако! — голос дрожал, и по заплаканным глазам было видно: Харуно плакала уже давно. — Там… Саске-кун! Его вылечили, но они с Наруто… они подрались!       Ханако тяжело выдохнула. Раздражение поднялось мгновенно — это вечное, глупое соперничество между ними уже давно давило ей на нервы.       — Целы? — тихо спросила она, поднимаясь со скамейки.       Сакура кивнула.       — Ну и прекрасно, — Ханако отряхнула руки, устало глядя на неё. — И что я должна? Пожурить их?       — Мне кажется, с Саске-куном что-то не то, — Сакура говорила быстро, будто боялась, что не успеет всё выложить. — Ты же его сестра, может, поговоришь с ним?       Ханако подошла ближе, лениво пожала плечами.       — А что с ним не так? Он бывает злым по утрам, да и с Наруто они постоянно цапаются — ничего нового.       Но Харуно замотала головой, пальцы судорожно сцепились, губа дрожала, прикушенная до белизны.       — Нет, Ханако, ты не понимаешь… Он очень раздражён. С утра, когда я принесла ему яблоко, нарезала… я знаю, я, наверное, надоела своей заботой, но он просто... — она замялась, — отшвырнул тарелку. Сильно.       Ханако нахмурилась, цокнула языком, но промолчала.       — А потом пришёл Наруто, и они… просто вдруг пошли на крышу. Без слов, без причины. И — началось! Саске-кун использовал чидори, а Наруто... что-то своё, не знаю. Они бы убили друг друга, если бы Какаши-сенсей не вмешался, — голос Сакуры дрогнул. — Я так испугалась, понимаешь?       Ханако понимала. И понимала слишком хорошо. Это не просто ссора. Такое никогда не заканчивалось ничем хорошим.       — Я с ним поболтаю, не волнуйся, — спокойно сказала Ханако.       Сакура вымученно улыбнулась, словно цепляясь за эти слова как за последнюю надежду.

***

      Ханако ждала брата у него дома. Комната встретила привычной тишиной, но стоило Саске появиться, воздух будто сгустился. Он был другим — не просто напряжённым, как после экзамена. От него буквально исходила злость, вязкая и холодная, будто дым от перегоревшего угля.       — Саске, — тихо позвала она, спрыгнув со стула. Подошла ближе, сдерживая тревогу. — Как ты?       — Нормально, — коротко бросил он.       Не ответил — выплюнул. Резко, будто слова обжигали язык.       Ханако внутри себя недовольно цокнула, но решила не заострять внимание.       — Да нет, не нормально, — спокойно возразила она. Сделала шаг ближе, осторожно коснулась его плеча, едва проведя пальцами по ткани футболки. — Ты сам не свой. Психуешь, на Сакуру срываешься, с Наруто опять сцепился… Что случилось?       Саске резко дёрнулся, глаза сузились.       — Это не твоё дело, — отрезал он.       Ханако хмыкнула, приподняла бровь и подошла ещё ближе, почти вплотную.       — Правда? — голос прозвучал тихо, но в нём уже звенело раздражение.       Саске отшатнулся, грубо толкнул её плечом. Ханако ойкнула, но даже не подумала отступать — наоборот, злость только усилилась.       — Почему ты психуешь на меня — я понимаю, — процедила она, — но Сакура-то чем заслужила твои истерики? Или ты теперь решил всё время вести себя как козёл?       Он промолчал, лишь сжал кулаки. Молчание было хуже любых слов. Ханако зашагала за ним по комнате, не повышая голос, но каждое слово резало воздух.       — Сакура провела у твоей постели каждый день, пока ты ты изображал овоща. Каждый. Чёртов. День. А ты срываешься на неё, словно ты из-за неё на этой койке оказался.       — И что? — Саске резко обернулся, глаза вспыхнули. — Я теперь должен ей в ноги поклониться?       Ханако зло усмехнулась, закатила глаза.       — Я всегда знала, что ты напыщенный индюк, но неблагодарным мудаком ты раньше вроде не был.       Саске резко развернулся, его шаги звякнули по полу, и, с издевкой кланяясь, он процедил:       — Нижайше кланяюсь за ваше беспокойство! А теперь иди нахер со своими нравоучениями.       Ханако рассмеялась — коротко, зло, с ядовитым смешком, больше похожим на фырканье.       — Не перед той кланяешься. Вот я-то ни разу к тебе не пришла, а той, кто каждый день рыдала в палате от мысли, что ты можешь не очнуться, ты плюнул в самую душу.       Саске на секунду замер, потом разозлился ещё сильнее, но внезапно попытался сдержаться — успокоиться, не показывать эмоций.       — Ну и что ты этим хочешь сказать? Что тебе наплевать на меня? — прохрипел он.       — Я говорю, что ты своим поведением рушишь всё хорошее, что люди к тебе испытывают, Саске.       Он промолчал и снова стал что-то перекладывать из угла в угол.       — Саске! — рявкнула Ханако и с силой стукнула кулаком по столу; выставленные в линию стаканы жалобно задребезжали. — Что с тобой? Что ты творишь?       Саске медленно повернулся к ней, подошёл ближе и встал напротив; их разделял стол с тонким слоем пыли. Раньше он бы первым делом убрался, а сейчас и на это внимания не обращал.       — Ты никогда этого не поймёшь, — крикнул он, пальцы впились в дерево, он даже наклонился вперёд. — Ты никогда не ощутишь этой боли, не побываешь на моём месте! Мне не хватает силы — ни чтобы отомстить, ни чтобы защитить кого-то!       — Месть? — ехидно переспросила Ханако. — И поэтому ты срываешься на своих товарищах?       Он сжал губы, скривился и словно вздрогнул, будто под курткой прошёл небольшой разряд.       — Я же говорил, что ты не поймёшь, — буркнул он и вернулся к своему хаотичному перекладыванию предметов, развернувшись к ней спиной.       — Нет, — ответила Ханако, — понимаю. Ты пытаешься отрезать всё, что делает тебя слабым. А в твоих глазах Сакура — бесполезный балласт.       Он вздохнул особенно недовольно, и Ханако поняла: она права.       — Месть, месть, месть… — выкрикнула она, — ты идиот! Разве не он сказал тебе тогда «отомсти»? А ты пошёл у него на поводу! Ты не думаешь глубже — ты просто пешка в его игре, и тебе это нравится: быть ведомым идиотом!       — И что, по-твоему, мне делать? — взвёл голос Саске. — Ждать, пока ему надоест моё бездействие и он, например, убьёт тебя?       Ханако замолчала. Прикрыла глаза. Умирать ей и правда не хотелось. Но мысль, что Саске всё же неправ, жгла внутри.       — И что тебе это дало? — продолжила Ханако, голос срывался от раздражения. — Побежал на первый же шанс и пролежал в больнице почти две недели. Добился своего — отомстил?       Учиха не любил казаться идиотом — ни себе, ни другим. Но слов не находил; не мог объяснить ей всего.       — Саске, — сказала она тише, — пожалуйста, прекрати это. Оставь эту глупую мысль о мести. Извинись перед ребятами или просто, блять, перестань рушить всё своими руками! Если продолжишь в том же духе, то разрушишь свою жизнь больше, чем сделал Итачи.       Они знали друг друга много лет. Видели, как лицо меняется во время лжи. Может, не были настолько близки, чтобы раскрывать каждую рану, но прекрасно понимали слабости друг друга. Ханако хотела задеть больное место, чтобы он задумался и изменил мнение.       — Вы все так стараетесь переубедить меня, воспитать. Что ты, что Какаши. Рассказываете, как же я неправ, — Саске заговорил тихо, смотря в окно. На горизонте едва-едва заливало жёлтым. — Я потерял всё в ту ночь. Клан. Отца. Мать. Брата…       — А я потеряла руку, — ответила она. — Потеряла будущее ниндзя. И да, я тоже не испытываю к нему симпатий. Но мстить сломя голову — чревато!..       — Ханако, прекрати учить меня. Ты мне... — Саске не успел договорить, осёкся, цокнул и тяжело вздохнул. Внутри у девочки что-то лопнуло: в грудине стало так больно, что хотелось подвыть.       — Не кто? — холодно переспросила она, усмехнувшись и сжав кулак, впиваясь ногтями в ладонь. — Случайно не «сестра» ты хотел сказать? Хотя это ведь правда, разве нет? Я тебе не сестра. У тебя есть настоящий брат, родной, Учиха, с шаринганом — не то что я, инвалидка. Какой позор последнему Учихе — общаться с кем-то вроде меня, правда?       — Прекрати! — Саске взорвался, хлопнул ладонью по столу. — Ты знаешь, я не это хотел сказать!       Ханако закатила глаза; в висках застучало от злости и обиды. Она покачала головой.       — Учиха, я очень не люблю выслушивать оправдания, — голос звенел, будто натянутая струна. Ханако сделала несколько шагов по комнате, растирая висок, не в силах усидеть на месте. — Знаешь что… Нам нужно поговорить завтра. Мы можем наговорить друг другу ещё кучу гадостей. Обсудим всё потом — на трезвые головы.       Она вышла, не оборачиваясь. Дверь за спиной хлопнула, гулко, будто поставила точку — и от этого звука внутри будто что-то треснуло. Не сестра. Слова эхом стучали в голове, всё громче, всё больнее. Хотелось выть, кричать, что это неправда — но даже голос предал, оставив её одну с этим звоном в ушах. Дура. Разве не дура — верить в эту игру в семью, в иллюзию родства, что давно уже расползалась по швам? И когда всё это рухнуло, оказалось больнее, чем она могла представить.       В своей комнате Ханако села перед верёвочкой, где на прищепках висели фотографии. Родители каждый год тащили их в фотостудию на день рождения — дурацкая семейная традиция. В этом году не получилось: Саске был на миссии, потом — экзамен. Но на снимке с её двенадцатилетия они стояли рядом: Ханако, высунувшая язык, обнимала его за плечи, а Саске закатывал глаза, пытаясь не улыбнуться.       Не сестра.       Она судорожно выдохнула, пытаясь убедить себя, что он просто сорвался. Что сказал это сгоряча. Что завтра придёт, извинится, будет снова тот же — гордый, но родной. Конечно, она не простит сразу, заставит немного поунижаться… Но ведь это же просто ссора? Просто слова?       Ханако потянулась к другой фотографии — с его десятилетия. Саске там улыбался, по-настоящему. Он умел это, когда был маленьким. Гордый, уверенный, лучший в параллели. А она — рядом, закатив глаза, вечно неугомонная.       Слёзы мешали дышать. Она отложила рамку, утерла лицо, но от этого стало только хуже. В груди всё равно царапало — навязчивая мысль, что, может быть, он не оговорился. Что он действительно так думает. Что она ему больше не нужна.       На столе стояла их первая фотография. Ханако смотрела на неё, но не решилась взять в руки. Тогда он точно верил их обещанию. Верил, правда ведь?       Она легла на кровать, уставилась в потолок. Слёзы катились по щекам, затекали в уши. Больно. Так, что дыхание перехватывало. Хотелось закурить, чтобы хоть на минуту перестать чувствовать. Мысль, будто бы ядовитая, пробралась в голову: а если бы он тогда не вытащил её из реки, может, ему было бы лучше? Всем было бы лучше?       Ханако почесала бедро, наблюдая, как кожа розовеет, как проступают крошечные красные точки. Боль была странно утешительной — она возвращала ощущение реальности.       Пока в голове снова не всплыли его слова.       Не сестра.       И слёзы пошли по новой.

***

      Утром её разбудила обеспокоенная мать. На кухне, ещё до открытия лавки, сидела Сакура — вся в слезах. Ханако почувствовала, как внутри всё сжалось; в висках забилось тяжёлое тревожное эхо.       — Ханако… Саске-кун ушёл из Конохи.       Эти слова окончательно всё разрушили. Она захохотала, будто не в себе, схватилась за живот и едва не рухнула на пол, удержавшись за столешницу.       — Смешно! Ха… Куда он уйдёт-то? — выдавила она, пытаясь смеяться, но Сакура не смеялась: та всхлипнула, слёзы катились по носу.       — Он ушёл. К Орочимару.       Сначала Ханако хотелось снова рассмеяться — но не получилось. Она прижалась к столу, тело дрожало. Мать оперлась на стену, отец побледнел и ухватил её за локоть, чтобы не упала.       — Как это… Как он мог уйти? Зачем ему к Орочимару? Он же хотел — он же напал на Коноху! — Харуно завыла, слёзы капали прямо в чашку с чаем.       Ханако не моргнула: схватила Сакуру под локоть и тащила за собой, буквально вытаскивая её из дома.       Они вошли в квартиру Саске. Она ждала: он должен был быть дома, ворчать, возмущаться, высказывать претензии. Но в спальне было пусто — кровать аккуратно заправлена, тарелки вымыты и расставлены, ванная пуста. Он ушёл. Он действительно ушёл.       На столе лежал одинокий листок бумаги. Ханако схватила его и стала читать:       «Ханако,       Я должен отомстить. Считаешь ли ты меня идиотом или нет — неважно. Итачи лишил меня семьи, а мою сестру — будущего.       Теперь, когда я ухожу из Конохи, он не будет представлять опасность для тебя. Надеюсь, ты никогда не станешь ниндзя, чтобы никогда не встретиться с Итачи.       Я отомщу. И за клан, и за тебя.»       Ханако скомкала бумажку. Слёзы хлынули снова. Он надеется, что она никогда не станет ниндзя?       Тоска внутри мгновенно сменилась ненавистью — так легко, что сама она от этого испугалась. Она швырнула записку прочь, но боль не прошла.       Тогда Ханако схватила аккуратный стеклянный стакан и со всей силы швырнула его в стену. Звон осколков заставил Сакуру вздрогнуть, а Ханако — вдруг ощутить странное, почти приятное облегчение. Саске всегда ненавидел беспорядок, особенно в своей квартире.       Следом девочка опрокинула на пол целый набор посуды, с мстительным восторгом наблюдая, как фарфор разбивается вдребезги.       — Ханако! Что ты делаешь?! — вскрикнула Сакура, но ответа не последовало.       Ханако молча подняла ещё одну тарелку и разбила её об угол стола, потом попыталась поднять стул — но одной рукой это оказалось непросто. Стул лишь глухо грохнулся на пол.       — Знаешь, — выдохнула она, глядя на стену, — мне стоит вернуться к тренировкам. Я ведь даже квартиру его разнести нормально не могу. Это никуда не годится.       Она вспомнила письмо и тихо рассмеялась — глухо, надтреснуто.       — Сакура… Знаешь, мне всё-таки обязательно нужно стать ниндзя.       Харуно покачала головой, всё так же с укором, и опустилась на колени, собирая осколки с пола. Ханако тем временем уселась на единственный уцелевший стул, опершись локтем о колено.       — Наруто пообещал вернуть Саске-куна, — тихо сказала Сакура, не поднимая глаз, и неодобрительно замотала головой. — Представляешь, как он расстроится, когда узнает, что ты здесь устроила?       — Давай будем реалистками, — Ханако криво усмехнулась. — Учиха не вернётся. Он бросил нас всех.       Харуно вздохнула, будто не слыша этих слов, и продолжила аккуратно складывать осколки в кучу.       Ханако прикрыла глаза. Стиснула зубы, стараясь сдержать дрожь, но сердце будто сжали изнутри. Саске предал. Нарушил все обещания, клятвы, веру. Всё, что между ними было.       Она посмотрела на свою ладонь — на тонкий шрам, оставшийся с тех дней. Провела по нему пальцем, закусила щеку, чувствуя вкус крови, но не ощущая привычного успокоения.       — Сакура… — тихо выдохнула она, глядя куда-то мимо. — Знаешь что? У меня больше нет брата.