Мольба о выживании

      Ханако всегда знала, как нужно вести себя в больнице. Никогда не грубила врачам, вежливо благодарила медсестёр, даже если те подолгу возились с катетером и никак не могли попасть в вену. Терпеливо ела отвратительную больничную еду, не оставляя ни крошки, как будто от этого тоже зависел успех операции. К каждому вмешательству готовилась строго по инструкции — без лишних эмоций, спокойно и собранно. Может, в вопросе восстановления руки от неё и вправду зависело не так уж много, но Ханако упрямо старалась сделать всё, что могла. Хоть что-то, чтобы приблизить момент, когда правая ладонь снова послушается её воли.       Когда из её левой руки выкачивали чакру для анализов, Ханако даже не морщилась. Не жаловалась, когда после процедур боль накатывала волнами и любое движение пальцем отзывалось жгучим спазмом. Терпела. Она могла вынести всё — и обездвиженность, и слабость, и бессонные ночи, — если это означало, что правая рука однажды снова станет послушной.       Сакура навещала её часто. Тихо вздыхала, сидя у кровати, чистила яблоки аккуратными движениями и качала головой:       — Ты так нехорошо выглядишь… Такая бледная, — с тоской произносила она.       Ханако благодарно принимала кусочек яблока, старалась улыбнуться, пусть и вымученно.       — Скоро всё закончится, Сакура. Скоро всё будет хорошо, — говорила она и даже верила в это.       Харуно лишь грустно улыбалась, покачивая головой. Возможно, Ханако и правда выглядела плохо — бледная, с впалыми глазами, — но разве можно жаловаться в её положении?       Когда Сакура пришла в первый раз, Ханако искренне удивилась. Ей казалось, что после их ссоры они больше никогда не заговорят. Но Харуно оказалась удивительно терпеливой и понимающей. Она приходила почти каждый день — ахала, когда Ханако выглядела особенно плохо, качала головой, но неизменно утешала, гладила здоровую руку и говорила что-то тихое, поддерживающее. Рядом с ней было спокойно. В отличие от своего непутёвого братца, Ханако ценила эту заботу — ненавязчивую, но искреннюю, такую, в которой чувствовалась настоящая теплая дружба.       Процедуры же были настоящими пытками. Ханако называла их так про себя, потому что другого слова не подбиралось. Казалось, руку пронзают тысячи игл; она кричала, выла, когда Шизуне — ученица самой Хокаге — проводила очередную реабилитацию. А если сбор чакры и восстановление выпадали на один день…       Но результаты стоили боли. После каждой процедуры она всё лучше чувствовала руку. Ещё одна операция — и чудо стало реальностью: пальцы впервые дрогнули. Она плакала, когда с титаническим усилием сдвинула их — пусть всего на миллиметр, но сама.       И эта ужасная боль стоила того. Ханако думала, что нет в этом мире таких пыток, которые она не смогла бы вытерпеть ради одного-единственного момента — того, когда кончик её пальца впервые дрогнул, послушавшись воли.       Третья операция оказалась самой сложной. Были осложнения, восстановление заняло больше времени, но даже тогда всё завершилось успешно. Когда Ханако пришла в себя, она смогла медленно — с осторожностью и дрожью в пальцах — сложить печати. И, конечно же, расплакалась. Рыдала от радости, от восторга, от ощущения, что невозможное всё же произошло.       Когда её выписали, она первым делом отправилась в академию. Ввалилась в кабинет почти с ноги, требуя пересдачу. Услышать в ответ «Приходи завтра, Гинма» было мучительно — ей хотелось прямо сейчас, сию секунду. Ее колени затрясло, когда она смогла сдать экзамены. Она почти зарыдала снова, когда увидела своего клона.       В её жизни не было ничего слаще, чем сжимать протектор правой рукой и чувствовать, как холодный металл постепенно греется от тепла её ладони.       Ханако надела повязку на лоб. Зеркала поблизости не было, но и мутного отражения в оконном стекле хватило, чтобы понять — это не сон. Сладкая, почти приторная реальность, в которой она снова ниндзя.       Она тренировалась каждый день, с одержимостью, которую не смог бы понять ни один обычный человек. Догоняла потерянное, наверстывала упущенное. Пальцы правой руки всё ещё капризничали, двигались медленно, неуверенно, но Ханако упрямо заставляла их слушаться. Каждый день она восстанавливала мелкую моторику, пока боль не сливалась с усилием, становясь её привычным спутником.       Она знала — идеала не достичь. Даже Пятая Хокаге, великая Цунаде, имела предел. Но Ханако всё равно чувствовала бесконечную благодарность к ней — за шанс, за возможность снова жить так, как раньше.       Даже возвращаясь к курсам, готовясь к экзаменам и восстанавливая пропущенный материал, она ощущала себя победительницей. В итоговом рейтинге была второй, уступив лишь Йоко. Но, в отличие от раздражающей белобрысой девицы, Ханако была ниндзя. Настоящая. Она купалась в восторженных взглядах одногруппников, когда на переменах демонстрировала техники — создавала клона, меняла внешность. Ей нравилось внимание. Нравилось превосходство.       Всю жизнь Ханако провела в тени раздражающе талантливого Учихи. Завидовала — пусть и не признавалась себе. И теперь, пусть настоящего таланта ей и не досталось, она всё равно хотела стать сильнее. Из упрямства. Из злости. Назло всем, кто не верил, кто жалел, кто отвернулся.       Назло предателю, оправдывающему трусость словами о защите.       После одной из пар её снова окружили одногруппники — просили показать что-нибудь. Ханако, сдержанно усмехнувшись, послушно складывала печати, одна за другой. Чакра текла по телу — знакомо, привычно, но вдруг… в этом движении было что-то знакомое. Очень. Как тогда, когда Какаши пытался научить её складывать печати одной рукой.       Взгляд случайно упал на конспект, исписанный еще в первый день курса.       «Электрическая цепь — совокупность устройств, предназначенных для протекания электрического тока в замкнутом контуре»       Она замерла и ахнула, пальцы дрогнули. В голове промелькнула мысль — дикая, но пугающе логичная.       А если ниндзюцу подчиняется тем же законам, что и электрический ток?       Если чакра, протекающая через обе руки при складывании печатей, преобразуется и, перемешиваясь, создаёт взрыв — технику — как побочный эффект… Ведь почти каждое дзюцу сопровождается характерным хлопком…       Предположение звучало безумно, но у Ханако задрожали руки. Ведь если это правда, то складывая печати одной рукой, нужно всего лишь перенаправить поток чакры — не прямо, а так, чтобы он закручивался, смешивался с потоками из других чакроканалов.       Она прикрыла глаза, сделала глубокий вдох и сложила первую технику, что пришла в голову — Клон. Сил оставалось мало, и ожиданий тоже. Ханако не надеялась даже на слабое подобие успеха.       Но вдруг раздался хлопок.       Она распахнула глаза — рядом стоял клон. Косой, кривой, почти прозрачный, но клон.       На секунду Ханако показалось, что она потеряет сознание. Мир будто раскачнулся — между радостью, потрясением и какой-то пронзительной горечью. Одногруппники хихикнули, решив, что техника у неё не вышла. Но они даже не поняли, что произошло на самом деле.       Если бы она догадалась об этом раньше… Если бы эта простая, лежащая на поверхности мысль пришла ей хотя бы год назад — она смогла бы стать ниндзя даже без правой руки.       От одной этой мысли по спине побежал холодный пот. Девочка чувствовала, как в груди сжимается от стыда. Замкнутый контур… Всё ведь было так очевидно. Так просто.

***

             После занятий Ханако, не чувствуя под собой ног, почти бегом направилась к Какаши. Она не видела его давно, но мужчина, кажется, ничуть не удивился, когда увидел её — с повязкой на лбу и глазами, горящими восторгом. Наверняка Сакура уже успела рассказать ему о выписке.       — Я смогла! Представляете, я смогла! — Ханако запыхалась, подскочила ближе, вцепилась в его рукав.       — Я знаю, — Какаши мягко улыбнулся, положив руку ей на плечо. — Ты молодец, что стала ниндзя. Обязательно продолжай тренироваться…       Девочка замотала головой, сбросила его руку, даже не стала ничего объяснять. Завела правую руку за спину и, сложив печать только левой, перевоплотилась — в него.       — Я смогла!       Какаши удивлённо выдохнул, моргнул несколько раз, даже зажмурился — будто проверяя, не мерещится ли ему.       — Ого… — протянул он, подходя ближе и внимательно рассматривая её руки. — И правда получилось. Но… как?       Ханако гордо вскинула подбородок, выпрямилась, выставив грудь вперёд.       — Оказывается, всё просто! Я бы даже сказала — элементарно! — она торжествующе улыбнулась, уперев руки в бока. — Всё дело в замкнутой цепи! Нужно создать условие замкнутости протекания чакры, иначе ничего не выйдет!       Какаши приподнял бровь и, слегка склонив голову, посмотрел на неё с непониманием.       — Это как?       Девочка самодовольно покачала головой, будто он не понял самую элементарную истину — вроде того, что трава зелёная, а небо голубое.       — Разве вы этого не чувствуете, когда создаёте дзюцу? — она говорила с азартом, глаза блестели. — Чакра, выходящая из левой и правой руки, сталкивается и смешивается — так и рождается техника!       Какаши нахмурился, нахмурился ещё сильнее, потом вдруг замер — в его взгляде мелькнуло понимание.       — То есть… при использовании одной руки ты заставляешь чакру смешиваться насильно, сталкивая потоки?       Ханако довольно кивнула. Какаши, всё ещё немного ошеломлённый, попробовал повторить её способ — но техника получилась криво, расплылась, будто не хватило нужного баланса. То ли дело оказалось труднее, чем она описала, то ли сам принцип требовал особого чутья.       — Понимаете теперь, да? — с неприкрытой гордостью воскликнула Ханако. — Ну это же очевидно!       Какаши вздохнул и перевёл на неё усталый, но мягкий взгляд.       — Если это настолько очевидно, — произнёс он лениво, — почему ты поняла это только сейчас?       Ханако надулась, фыркнула, скрестив руки на груди. И ведь прав же, чёрт возьми. Наверное, стоило догадаться раньше.       — Ну, может, не так уж и очевидно… — пробормотала она, чуть обиженно опуская глаза.       Какаши усмехнулся, протянул руку и взъерошил ей волосы.       — Ты молодец. Реально молодец. Придумала здорово, даже объяснение логичное есть. Правда, для такого нужна филигранная точность. Наруто точно никогда не освоит, а вот Сакуре будет полезно узнать.       Ханако улыбнулась, прикусывая губу от радости. Какаши, довольный её находкой, настоял, что открытие нужно закрепить практикой. Они тренировались до самого вечера: она складывала печати то правой, то левой рукой, а между подходами отжималась и бегала по площадке, ловя дыхание.       Осень уже вступала в силу. Воздух пах листвой и холодом, но солнце ещё ласково грело. Ханако пинала кучку пожелтевших листьев у скамейки, наблюдая, как они взлетают и медленно опускаются обратно на землю.       Всё время, пока они тренировались, в голове вертелся один-единственный вопрос.       — О чём вы говорили с Учихой? — тренировка подошла к концу, но эта дурацкая мысль вертелась в голове всё время. Не успела пройти и секунда, как Ханако пожалела, что вообще задала этот вопрос.       Какаши, кажется, улыбнулся, а может, чуть скривил лицо. Маска на его лице натянулась, он тихо вздохнул и покачал головой.       — Думал, может, смогу отговорить, — ответил он спокойно. — Как видишь, не вышло.       Ханако кивнула, задумчиво прикусив палец.       — В конце концов, это было бесполезно. Он никогда не менял принятого решения. Баран.       Какаши тихо рассмеялся и похлопал её по плечу.       — Что поделать, — сказал он. — Все Учихи такие.       — А он… ну, ваш этот Учиха, тоже таким был?       Какаши пожал плечами, задумчиво глядя в темнеющее небо.       — Возможно, даже хуже. Обито… был немного особенным, понимаешь?       Ханако нахмурилась и медленно подняла взгляд.       — Не хочу оскорблять ваши воспоминания о друге, но вы ведь знаете, что так обычно говорят о немного… не самых умных людях, правда?       Какаши усмехнулся под маской.       — Ну, Наруто тоже особенный, но не глупый ведь.       — Давайте будем честны, — Ханако вздохнула, скрестив руки на груди. — Наруто — альтернативно одарённый. Не глупый, просто талантливый… немного не в ту сторону.       Мужчина покачал головой, чуть неодобрительно цокнув, но промолчал. Его взгляд потускнел, стал задумчивым, устремился куда-то в небо, где последние лучи солнца тонко прорезали облака. В этот момент Ханако уже не могла понять — сказал ли он это нарочно, с намёком, или просто вырвалось само собой. Но спрашивать она не решилась.       Учихи и для неё давно стали больной темой. Когда-то — просто воспоминанием, теперь же — почти раной, которую не хотелось бередить. И, пожалуй, единственным, при ком она всё ещё могла позволить себе произнести это имя, оставался Хатаке.       

***

             Вечерело. Какаши почти силком выгнал Ханако домой, и она медленно брела по улочкам, теребя пустой карман. Как назло, сигареты закончились. Ещё днём, на парах, она договорилась, что за свои «фокусы» получит пачку от одногруппников, но, сорвавшись к сенсею, напрочь об этом забыла.       Теперь же горько жалела — тянуло выкурить хоть что-то, и зуд от этого желания будто чесался где-то глубоко в груди.       И именно в таком состоянии Ханако узнала бы его из тысячи — сенсея десятой команды, Асуму. Он сидел на скамейке, вертел в руках простенький букетик, с сигаретой, лениво зажатой в зубах. Если бы не это лёгкое подрагивание пальцев, она бы и не догадалась, что он нервничает.       Но ей хотелось курить куда сильнее, чем анализировать чужие эмоции. Ханако подошла и села рядом, наклонилась, щурясь на букет.       — Вы же так букет задушите, — заметила она.       Мужчина не сразу понял, что это обращение к нему. Стряхнул пепел, взглянул на цветы, будто увидел их впервые.       — Ого… такие хрупкие? — пробормотал он, туша сигарету.       — Долго ждёте? — Ханако болтала ногами, стараясь скрыть нетерпение.       Асума кивнул, но промолчал. С букетом в руках он выглядел почти растерянным — слишком взрослым, слишком серьёзным для подобной сцены.       — Если поделитесь сигаретой, — протянула она с хитрой улыбкой, — скажу, что с этим букетом делать.       Асума усмехнулся, бросил на неё оценивающий взгляд, полный лёгкой насмешки, но всё же протянул сигарету.       — Спасибо, — она не закурила сразу, встала и критически оглядела букет. — Ромашки, маргаритки… миленько, хоть и простовато. Сами собирали?       — Нет, купил… Что-то не так? — Асума нахмурился, будто испугался, что ошибся с выбором.       Ханако снова плюхнулась на скамейку, закурила и, выпустив тонкую струйку дыма, чуть усмехнулась.       — Всё так. Просто букет устал, — она покачала сигарету между пальцами. — Вот представьте: вы этот букет высушите, потом купите новый — похожий по смыслу, только поярче. А через пару недель подарите ей тот первый, высушенный. И скажете что-нибудь вроде: «Этот букет — как мои чувства, он всегда будет с тобой». Сушёные цветы дольше живут, знаете? Намного дольше обычных.       Асума задумался. Кивнул, затянулся, глядя куда-то поверх крыш домов.       — А вы, — он перевёл взгляд на неё, — девчонки, правда обращаете внимание на смысл цветов?       Ханако прищурилась, глядя на него сквозь дым, будто немного удивлённо.       — Просто поблагодарите флориста и попросите что-то с похожим значением, — лениво ответила она.       Асуму, конечно, едва ли когда-то интересовали такие тонкости. Разве что слышал их от Ино — болтливой, вечно рассказывающей о символике цветов. В Конохе, пожалуй, не нашлось бы другой куноичи, знавшей «язык цветов» лучше неё. Хотя, честно говоря, вряд ли Асума хоть раз всерьёз прислушался к её объяснениям.       — А что значит этот букет? — наконец спросил он, чуть хрипло, словно опасаясь услышать что-то не то. — Не хочу дарить, не зная смысла.       Ханако улыбнулась. Вся сцена показалась ей удивительно нежной. То, как он перекладывал букет из руки в руку, нервно постукивал пальцами по колену… Мужчина, сильный джонин, с зажигалкой и замятыми лепестками — и такой растерянный. Возможно, именно потому что такая любовь была ей не знакома, она почувствовала к этому почти трепетное восхищение. Сидеть на скамейке и ждать женщину с букетом. Так просто. Так по-человечески. Так больно-сладко, что даже завидно.       — Ну, значит он о правде, — Ханако лукаво приподняла бровь. — Чистая, искренняя любовь. Самые нежные чувства, без фальши.       Асума смутился. Пальцы его чуть дрогнули, и он отвёл взгляд, будто боялся, что она прочитает всё, что он прячет за внешней небрежностью. В нём было что-то почти мальчишеское — неуверенное и оттого особенно живое.       Ханако встала, стряхнула пепел и затушила сигарету.       — Я пойду. Удачи вам на свидании, сенсей, — сказала она с лёгкой насмешкой, но по-доброму.       Уходя, она насвистывала что-то напевное и беззаботное, раскачиваясь в такт шагам. Ей было тепло. Сладко. Радостно — пусть даже радость эта была не её.       

***      

             Ханако всё чаще проводила дни на тренировочной площадке. Утром — учеба до головной боли, днём — изнурительные тренировки, вечером — занятия. Близился выпуск, контрольные усложнялись, одногруппники нервничали и срывались, а она — напротив — оставалась удивительно спокойной. Каждая минута, доверху забитая делами, приносила странное удовлетворение. Ей нравилось это чувство — прогресс, движение, постоянное улучшение. Вероятно даже что она одна осталась такой спокойной, наслаждалась каждой забитой минуткой, наслаждалась прогрессом.       Она становилась быстрее. Выносливее. Гибче. С каждым днём тело слушалось всё охотнее, а в голове становилось тише.       К тренировкам часто присоединялся Какаши. Он не жалел её — заставлял работать до изнеможения, пока мышцы не горели, а дыхание не сбивалось до хрипа. Но именно в этом, в этих коротких паузах между сериями упражнений, и было то, ради чего она возвращалась. Пять минут отдыха, когда они просто сидели рядом, молчали или говорили о пустяках — о погоде, о деревне, о том, как быстро летит осень. Рядом с ним всё становилось просто. Без лишних мыслей. Без боли.       — Почему вы больше не тренируете Сакуру? — вдруг спросила Ханако, обняв колени. Этот вопрос вырвался сам собой, неожиданно даже для неё.       Какаши помолчал. Секунду, другую. Вздохнул и посмотрел куда-то в сторону, будто вспоминая. В его взгляде было что-то отцовское, тёплое и немного грустное.       — Она стала ученицей Пятой, — тихо ответил он.       Девочка замерла. Удивлённо перевела взгляд на мужчину, несколько раз ошалело моргнув. Он ничего не добавил, и от этого внутри у Ханако всё неприятно сжалось.       Стыд — за то, что не знала. Зависть — за то, что это оказалась не она.       Ученица Пятой…       Когда-то Ханако представляла, каково это — быть рядом с Цунаде Сенджу. Такой же сильной, уверенной, несгибаемой. Лечить, спасать, защищать. Мечта казалась детской, нелепой, и тогда она постаралась забыть о ней.       Но сейчас, услышав эти слова, желание вспыхнуло с новой силой. Если Цунаде взяла Сакуру — значит, могла бы взять и её. Разве Ханако хуже?       Да, Сакура умная. Усидчивая. Усердная. Но Ханако тоже. Она пережила боль, от которой другие ломаются, и встала. Значит, заслужила хотя бы шанс.       «Я тоже смогу…» — подумала она, сжимая кулаки.       Мысленно уже представляла, как встанет перед Хокаге и попросит обучать её лично.       Но Какаши оборвал поток мыслей — привычно спокойно, но настойчиво:       — Перерыв окончен. Десять клонов. В темпе.       Ханако тяжело вздохнула, стряхнула с себя мечты и послушно встала. Она привыкла, что желания придётся отложить. И всё же внутри тлел маленький огонёк — уверенность, что однажды она добьётся этого. А пока… тренировки помогали не думать. И за это она была благодарна.