Мольба о выживании

      Ханако осторожно протиснулась в кабинет Хокаге. Дверь за спиной закрылась чуть громче, чем хотелось бы, и от этого её и без того напряженные плечи ещё больше напряглись. В комнате пахло бумагами, чернилами и усталостью.       Цунаде сидела за столом, утонув в стопках отчётов, и с явным раздражением перекладывала бумаги с места на место. Ханако на секунду замялась, потом всё-таки постучала по косяку, хотя уже стояли внутри.       — Добрый день, Госпожа Цунаде… — голос предательски дрогнул, стало жутко неловко. — Можно ли вас спросить…?       Женщина оторвала взгляд от бумаг и лениво, почти по-кошачьи сузила глаза, опираясь подбородком о кулак.       — Чем могу быть полезна?       Ханако глубоко вздохнула, почувствовала, как воздух застревает где-то между горлом и грудной клеткой. Она шагнула ближе к столу, сжала кулаки так, что ногти впились в кожу.       — Не могли бы вы… Не могли бы вы взять меня в ученицы? — девочка прикусила язык, панически вглядываясь в её лицо.       Выражение Цунаде слегка изменилось. Брови на секунду сдвинулись, но потом её лицо снова стало спокойным и ровным.       — Нет.       Ответ был почти пощёчиной. Внутри что-то не просто треснуло, а развалилось тихо на кусочки. Даже не надежда, а что-то более личное и хрупкое.       — Могу ли… Могу ли узнать почему? — выдавила Ханако, чувствуя, как язык чуть не заплетается.       Женщина пожала плечами, чуть передвинулась на стуле и выпрямилась, под столом явно закинув ногу на ногу.       — Ну что же, можешь…       Цунаде поднялась и подошла к стеллажу, где одна на другой стояли папки. Уверенным движением вытащила одну, с глухим стуком бросила её на стол. Потом достала ещё одну, поменьше, вернулась на место, открыла и начала листать.       Ханако увидела обложку и поморщилась. Личное дело.       — Ханако Гимна, 13 лет, единственный ребёнок в семье торговцев. День рождения — 12 декабря… — женщина цокнула, пролистала несколько страниц. — Контроль чакры — 4.5 баллов. Не идеально, но чтоб стать ирьёнином достаточно. Объём чакры скудный, элемент — стихия молнии… Ну, даже так — поправимо. — Хокаге подняла на неё взгляд, доставая листочек и протягивая ей. — По характеру — вспыльчивая, непостоянная. Зарекомендовала себя как неуважительная и ленивая, училась в основном на оценки «удовлетворительно».       Глаза Цунаде стали чуть холоднее. Не с осуждением — скорее с тем самым безразличием врача, который просто зачитывает результаты анализа. Ханако хотела возразить. Сказать, что она… ну… изменилась? Что травма выбила её из колеи, что она специально вела себя вызывающе, чтобы хоть как-то о себе напомнить. Но даже в голове это звучало глупо и жалко. Она сама это понимала.       — Удивительно, но с курсов, кстати, другая характеристика, — продолжила Цунаде и снова опустила глаза в бумаги. — Усердная, на лекциях вовлечена. Оценки — в основном «отлично». — Она постучала ногтями по столу, немного быстрее, чем раньше. — Но при этом отмечают, что ты агрессивна и нелюдима. — Лист отправился обратно в папку, та захлопнулась. — Ханако. Я знаю о тебе достаточно, чтобы понимать: ты не глупая и можешь работать. Но в ученики я беру только тех, кто не просто будет стараться. Мне нужны те, кто готов «рыть носом землю», пока не добьются результата. В тебе, — она чуть качнула головой, — я в этом не уверена.       Челюсть у Ханако напряглась. Она знала, что ради такого шанса рвала бы себя на части. Училась бы, тренировалась до ночи, пока руки не перестанут поднимать печати… но как это объяснишь? «Я буду стараться, правда» — взрослые такое слышали тысячу раз.       Девочка поднялась. Колени дрожали, как будто она только что пробежала кругов десять. Её вдруг сильно накрыло стыдом — и за то, кем она была раньше, и за то, что вообще сюда пришла с этой просьбой. В конце концов, Сакура, которую она постоянно ставила себе в пример, не бросала тренировки только потому, что сложно и больно. Она ведь была слабее Наруто и Саске, но всё равно тянулась.       — Я поняла вас… — тихо сказала Ханако и развернулась к двери.       Она уже потянулась к ручке, когда за спиной снова прозвучал голос Цунаде:       — К слову, клановое собрание назначили через неделю. Ты явишься?       Ханако замерла. Медленно обернулась, приподняв бровь.       — Прошу прощения? У меня нет клана.       — Я про клан Учиха.       На секунду мозг просто отказался работать. В голове проскочила совершенно дурацкая мысль — может, какой-то её дальний предок был Учихой? Ну да, они с Саске называли друг друга братом и сестрой, но это было детской игрой, а не чем-то официальным.       — Ты не знаешь? — Цунаде слегка приподняла бровь. — Учиха младший, Саске, написал на тебя доверенность. В случае чего всё его имущество переходит тебе. Сейчас он признан преступником и не может распоряжаться кланом, поэтому ты временная глава клана Учиха.       Ханако резко выдохнула, а к горлу подступила тошнота. Это звучало как полнейший бред.       — Охренеть… — тихо пробормотала Ханако, а после резко прикусила язык, опасливо поглядывая на Хокаге.       Цунаде едва заметно хмыкнула, достала из папки документы и протянула один ей. На бумаге красовалось несколько печатей.       — Теперь, как глава клана Учиха, ты можешь присутствовать на клановых собраниях. Они проводятся ежемесячно. Саске на них не ходил, так что решай сама нужно ли оно тебе.       — Я… подумаю, — пробормотала Ханако и кивнула, даже не совсем понимая, что говорит.       Сжимая бумажку, подписанную Хокаге и советом, она посчитала что это, наверное, какая-то извращенная издевка. Она и глава клана Учиха? Бред! Ханако ненавидела эту фамилию больше любого в Конохе и теперь эта фамилия могла принадлежать ей?       — Я пойду, доброго дня…       Девочка бросила бумажку на стол, поклонилась и чуть ли не вылетела из кабинета.       Коридор показался ей слишком ярким, воздух — слишком густым. Казалось, за пару минут её жизнь перевернулась через голову. Хокаге отказала ей в ученичестве. И параллельно объявила её главой клана, который она ненавидела всей душой.       Глава Учих. Без единого Учихи.       На улице она почти машинально дошла до скамейки, опустилась и упёрлась пальцами в виски. Голова гудела. От обиды, от стыда, от злости. От ощущения, что всё, за что она цеплялась, резко разъехалось в стороны.       Эмоций было столько, что она физически не могла их «переварить». Внутри у неё всё кипело. Хотелось кричать, бегать, швырять всё подряд, лишь бы сделать что-то.       Хотелось разбить посуду, выбить дверь, орать на мир.       Но сильнее всего хотелось свернуться где-нибудь в тёмном углу и просто тихо, без звука, выть. От обиды. От того, что одна маленькая наглая мечта снова оказалась выше её возможностей.       Ещё смешнее было то, что когда-то Ханако была готова на всё, лишь бы ей вернули руку. Тогда ей казалось: вот будут две руки — и всё, проблем не будет. Сможет всё, покорит мир, никаких мечтаний «выше головы».       Но руку она вернула. Печати складывала, тренировалась сколько хотела, стала ниндзя.       А мечты никуда не делись. Только добавились новые.       — Ханако? — тихий, мягкий голос прозвучал рядом.       Она даже не успела выпрямиться, как рядом кто-то опустился на скамейку. По лёгкому шороху одежды, по запаху шампуня и лекарственных трав она сразу поняла, кто это.       — Всё хорошо? — Сакура наклонилась, пытаясь заглянуть ей в лицо.       Ничего хорошего не было, но Ханако всё равно кивнула. Она уже автоматически это делала — кивала, когда на душе было всё наоборот.       — Не ври мне, — спокойно, но твёрдо сказала Сакура. — Я же вижу, что тебе плохо. Может, я могу чем-то помочь?       Её ладошка легла на плечо Ханако. Тёплая, живая. От этого почему-то стало только больнее.       Ханако фыркнула и всё-таки подняла глаза. Зелёные, яркие, до абсурда искренние глаза Сакуры смотрели на неё с таким вниманием, будто она была единственным человеком на свете в этот момент.       — Я попросила госпожу Цунаде взять меня в ученицы, — призналась она. — Она отказала. Сакура охнула, нервно облизала губы, наверняка не зная что и сказать.       — Ох… — она осторожно взяла её за руку, переплела пальцы. — Может, мне поговорить с леди Цунаде? Если я попрошу, она точно хотя бы выслушает!       Ханако резко выдернула ладонь. В груди вспыхнула злость, смешанная с обидой. Конечно. Её всё ещё видели той самой девчонкой, которую надо жалеть, спасать, толкать вперёд.       — Харуно, не надо меня жалеть! — она почти сорвалась на крик. — Я не бездомный щенок! — девочка вскочила, дернулась почти как от отвращения. — Она отказала, и, возможно, она права! И, скорее всего, не стала бы тебя слушать, если уже решила. А даже если бы и послушала… — Ханако скривилась. — Ты представляешь, кем я себя буду чувствовать, если всё, чего я добьюсь, будет потому, что за меня кто-то по кабинетам бегает? Да я как ребёнок, который сам даже поесть не может без мамы!       Сакура дёрнулась, сжалась, но быстро взяла себя в руки. На пару секунд в её глазах мелькнула боль, а потом — злость.       — Да почему ты всё время отвергаешь помощь? Я просто хочу помочь! Это как раз и по-детски отвергать помощь только потому что это заденет твоё эго! Ты… Да ты совсем как Саске-кун!       Ханако почти передёрнуло от этого сравнения. Она возмущенно посмотрела на Харуно и её потряхивало от злобы. Да как же! Как же сравнивать её с этим Учихой? С неблагодарным мальчишкой, растоптавшим каждую частичку заботы из-за своих идиотских планов?       Сакура продолжала зло глядеть на неё. Она сидела закинув ногу на ногу, скрестила руки на груди.       — Ты совсем как он, — упрямо повторила она. — Отталкиваешь заботу как будто быть слабой иногда — преступление. Как будто позволить другу помочь — это позор. Если только… — голос на полуслове сбился, она отвела взгляд, зацепилась пальцами за край кофты. — Если только ты не считаешь меня подругой.       Ханако замерла. Она перевела взгляд на Сакуру — и увидела, как та побледнела, как опустились плечи. Кажется, Какаши говорил, что Сакура была последней, кто разговаривал с Саске перед его уходом. Но она ни разу не спросила, как она сама пережила всё это.       — У меня постоянно чувство, что я… — слова сами вырвались. — Бесполезное существо, которое ты перманентно спасаешь. Словно я не твоя подруга, а какой-то проект: «вечно нуждающаяся, без тебя ни на что не способная».       Сакура выдохнула, развела руками, но молча. Искала слова так, что даже на её красивом лице было видно мыслительный процесс. Сев на скамейку, девочка выглядела потерянно. Она покачала головой.       — Я же просто хочу помочь! Если я могу, если мне не сложно… Ханако присела рядом, посмотрела внимательно на её руки и взяла ладошку Харуно. Тонкие пальцы, ладони в мозолях, мелкие шрамы. Она знала, сколько Сакура вкалывает на тренировках.       — Сакура, — Ханако говорит твердо, сжимает запястье и смотрит в глаза, стараясь донести мысль прямо в чужую душу. — Говоришь, хочешь дружить? Вот мои условия: у меня есть свой рот, я могу попросить помощи. Не спасай меня против моей воли. Мы либо будем подругами на равных, либо не будем.       — И что, мне теперь не предлагать тебе помощь?       Девочка скривилась, отвела взгляд на секунду, а потом снова вернула его к этим честным, до смешного открытым зелёным глазам, полным заботы.       — Предлагай, — выдохнула она. — Помощь, а не готовое решение. — Ханако на мгновение прикрыла глаза, словно собираясь с духом. — Если так хочешь помочь… сходи со мной в кафе сейчас. Мне дико хочется чего-то сладкого.       Сакура буквально расцвела на глазах, сразу стала какой-то светлее и живее.       — Пойдём! — быстро кивнула она.       В этот момент Ханако вдруг подумала, что, может быть, вот это маленькое, тёплое «сейчас» стоит всех их ссор. Да, Харуно иногда была навязчивой. Иногда — раздражающей. Но такая искренняя, что от неё исходило ощущение тепла, как от тёплого пледа, которым накрывают с головой, даже если ты упираешься.       Сакура умела всего парой фраз заставить человека почувствовать себя важным и любимым. Вспоминая лицо Саске, Ханако внезапно поняла, что он, скорее всего, тоже это чувствовал. Маленький гадёныш мог сколько угодно плеваться на её привязанность, говорить, что это глупо, но внутри цеплялся за эту заботу. Прятал симпатию под маской раздражения, может, даже от самого себя её спрятал… Спрятал свою раздражающую любовь к её болтовне, к её вере в него, которую нельзя было выбить ничем.       Точно ли его бесила Сакура, а не то, что он чувствовал рядом с ней?       Разбирать его Ханако не хотела. Но, к своему раздражению, после того как Учиха ушёл из Конохи, она поняла его лучше, чем за все годы до этого. И как назло — именно тогда, когда вообще не хотела о нём больше ничего знать.       Они сидели в кафе. Ханако неторопливо ковыряла ложкой пломбир, слушала, как Сакура рассказывает про свои дни, про тренировки, и никак не могла перестать думать о нём.       Зачем он оставил клан ей?       Она смотрела, как белая масса мороженого цепляется за ложку и стекает обратно, смешиваясь с растаявшим клубничным шариком. Всё превращалось в розовую жижу. В голове была примерно такая же каша — только вместо сливок там были мысли и паника.       — Ты совсем меня не слушаешь! — Сакура обиженно надулась, протянула слова почти по-детски капризно и отправила в рот ещё одну ложку мороженого, очевидно украденного из её креманки. — Точно всё в порядке? Может, я…       Она не договорила, потому что уже тянулась за следующей ложкой — на этот раз в остатки кашицы, которая когда-то была мороженым Ханако.       — Саске оставил мне клан, — просто сказала Ханако, даже не поднимая глаз. — Теперь я глава Учих.       Ложка выпала у Сакуры из пальцев и глухо шлёпнулась в тарелку. Глаза у неё стали такими круглыми, что Ханако даже слегка качнула головой.       — Что?! Как?!       Та только пожала плечами и ещё злее начала мешать мороженое, превращая два полурастаявших шарика в одно бледно-розовое месиво.       — Не знаю, — буркнула она. — Мало того, что сбежал, так ещё и ответственность на меня скинул. Козёл.       Сакура несколько раз замотала головой, нервно вздохнула, глядя то на неё, то на мороженое.       — И что ты теперь будешь делать…? — осторожно спросила она.       — Понятия не имею, — честно призналась Ханако.       Первая глупая мысль была — всё продать. Или вообще сжечь к чёрту. Формально-то теперь это её имущество, да?       Но стоило ей представить, как она что-то уничтожает, как всплыла в памяти та женщина. Тёплая, мягкая. Та, что протянула ей платок и утерла слёзы. Та, что сказала ей бежать. Та, что умерла от руки собственного сына.       Вспомнился мальчишка, который потерял смысл жизни и рыдал у неё в объятиях, вцепившись как утопающий. После этого сжечь что-то, что к ним относится, казалось предательством.       Ханако, если бы могла, просто вырезала бы это всё из своей памяти. Хотела забыть сильнее, чем чего бы то ни было.       Но каждый день в Конохе напоминал о нём.       Каждая улица. Каждая привычка. Каждое знакомое лицо.       Саске был в каждой тени, и сердце каждый раз неприятно заныло, стоило о нём вспомнить.       Она очень хотела сказать себе: «Я забыла. Я пережила. Его в моей жизни больше нет». Хотела — но не могла. Они слишком крепко срослись. Так крепко, что однажды, глядя в зеркало, она поймала себя на его ухмылке. Своей. Но его.       Особенная, чуть кривая, «учиховская».       Ханако не удержалась — усмехнулась так же. Прикрыла рот скрещёнными пальцами, совсем как делал он. Перевела взгляд на Сакуру…       — Хочешь, поженю вас? — спокойно бросила она. — Я ведь теперь глава клана.       Сакура уставилась на неё, потом ещё чуточку больше округлила глаза и моментально вспыхнула до корней волос, прячась за своими розовыми прядями.       — Не смешно! — возмутилась она, хотя больше похоже было на смущённое нытьё. — Злюка!       Ханако тихо хмыкнула. Для неё это совсем не звучало как шутка — если бы Сакура пришла и сказала: «Я хочу», она бы, наверное, действительно смогла что-то провернуть.       — Ой-ой, — Сакура резко посмотрела на часы. — У меня скоро тренировка, мне нужно бежать! Ханако, давай ещё раз сходим в кафе, ладно?       — Ладно, — кивнула та.       Они расплатились, распрощались. Сакура почти бегом выбежала из кафе, оставив Ханако наедине с растаявшим мороженым и роем нудных, липких мыслей, которые не отставали ни на шаг.       

***

             Наверное, в Конохе было только одно место, где она могла хоть как-то разобраться в голове.       Квартал Учих.       У ворот Ханако остановилась. Просто стояла и смотрела на них, то сжимая кулаки, то расслабляя. Ноги не двигались. Воспоминания о той ночи сидели где-то под кожей, как мелкие осколки.       С тех пор в её жизни случилось ещё кое-что, не менее ужасное. И всё равно именно эта ночь цепляла сильнее всего.       Она не могла понять, вообще имеет ли право сюда заходить. В место, где когда-то жил клан, который она ненавидела и который теперь формально принадлежал ей.       Самозванка. Девчонка, которую по бумажке назначили «главой Учих», даже если она сама против.       В конце концов она коротко выдохнула, сжала зубы и всё-таки шагнула через ворота.       Квартал встретил тишиной и запустением. Дорожки заросли травой, где-то между плитами торчали сорняки. На некоторых домах крыши просели или обвалились, а из этих провалов тянулись к небу деревья.       Здесь уже давно не было крови и криков. Резня осталась в прошлом. Руководство деревни сделало всё, чтобы уложить трагедию под ровный слой «убрано и забыто».       Если прикрыть глаза, Ханако легко представляла, как это всё выглядело «до». Свежеокрашенные стены, не облупившиеся от солнца. Целые сёдзи, не порванные, не провалившиеся. Живой район.       Черноволосые женщины, бегущие по делам, перекликающиеся через двор. Детвора, несущаяся в Академию. Мужчины, уходящие на службу. Обычная, нормальная жизнь.       У мысли о том, что всё это оборвалось за одну ночь, было какое-то физическое — тяжёлое — ощущение. Хотелось сесть прямо посреди улицы и просто опустить голову.       Главный дом найти было несложно. Самый крупный, самый когда-то ухоженный. Ханако помнила его плохо — день резни в голове стоял отдельной вспышкой. Красный глаз — вот что она помнила лучше всего.       Двери, казалось, рассыпаются от одного прикосновения. Внутри было пусто. Ни обуви, ни вещей, ни каких-то штучек, которые обычно валяются по углам в любом живом доме. Только пыль и старый перекошенный комод в прихожей.       Она прошла внутрь, медленно, почти механически. Кухня. Хозяйская спальня. Две детские. В одной ещё оставались старые, покосившиеся игрушки — по ним безошибочно можно было понять, чья это была комната.       Кабинет главы выглядел так, будто здесь всё перевернули вверх дном. Шкафы пустые, полки голые. Никаких бумаг, никаких книг. Всё, что хотя бы теоретически могло пригодиться, давно унесли.       Ханако не удивилась. Будь она на месте тех, кто всё это забрал, поступила бы так же. Но её интересовало другое. Ей были нужны не секреты клана, а следы людей, которые здесь жили. Что-то, что могло бы рассказать о том Саске, который погиб вместе с семьёй шесть лет назад. Не буквально, но по сути.       Она вернулась в хозяйскую спальню, открыла шкафы, выдвинула комоды. Пусто. Никаких платьев, мужских кимоно, детских вещей. Словно кто-то аккуратно выметал из дома всё, что могло напомнить, что здесь жила семья.              Тут она уже не просто удивлялась — злилась. Это было похоже на то, как если бы кто-то выкинул всех её лично дорогих вещей и сказал: «Тебе это всё равно больше не нужно».       Она ударила кулаком по комоду. Тот жалобно скрипнул, верхний ящик чуть перекосился, правая стенка уехала, а дно едва заметно съехало.       Сдвиг был смешной — миллиметр, два, — но Ханако его заметила.       Её сердце как будто на секунду споткнулось. Во рту стало сухо, словно она проглотила горсть песка. Дрожащими пальцами Ханако попробовала поддеть дно ногтями, но оно упрямо не двигалось ни на миллиметр. Тогда она вытащила из набедренной сумки кунай и осторожно просунула лезвие в щель. Дно всё-таки сдвинулось ещё чуть-чуть, но сил это заняло кучу, а кунай едва не погнулся.       В итоге она просто рванула ящик на себя, выдернула его из комода и опустила на пол. Внутри ничего не зазвенело, не зашуршало — никаких коробочек, никаких тайников с двойным дном, как в дешёвых романах. Но стоило убрать ящик, как она почувствовала это — слабый, затёртый отпечаток чужой чакры.       Кто-то когда-то поставил здесь печать, скрывая то, что было спрятано снизу. Шесть лет никто к ней не прикасался, никто не подкармливал её чакрой, не обновлял — и она начала «сыпаться».       Ханако не была мастером фуиндзюцу, вообще ни разу. Но и кому она могла доверить это место в Конохе? Правильный ответ: никому.       Она опустилась на корточки и осторожно коснулась рукой того места, где, по её ощущениям, должна была быть печать. Прислушалась. Стало казаться, что перед ней старый, перепутанный узел из ниток: дёрнешь слишком резко — всё разорвётся.       Она аккуратно, по чуть-чуть влила чакру, пытаясь нащупать структуру, разобраться, что к чему. Время растянулось — непонятно, сколько прошло, минута или десять. И вдруг раздался тихий, но очень приятный хлопок, как будто лопнула мыльная плёнка.       Дно ящика легко поддалось, съехало в сторону. Под ним лежали бумаги — какие-то отчёты, записки, просто аккуратно сложенные листы. Ханако мельком глянула на них и решила, что разбираться во всём этом будет уже потом. На сегодня с нервами и открытиями хватит.       Она прошлась по дому ещё раз, проверяя другие комоды и шкафы — там, где могло быть двойное дно. В большинстве случаев там не оказалось ничего интересного, а если печати и были, то всё ещё держались слишком крепко, чтобы она могла без риска в них лезть.       В прихожей, разбирая старый, перекошенный комод, она вдруг нашла носовой платок. Небольшой, выцветший, с пятнами плесени. Но стоило взять его в руки, как Ханако сразу его узнала.       Тот самый платок, который ей дала мама Саске. Герб Учихи уже почти стёрся: вместо ярко-красного он стал рыжевато-жёлтым, белый потемнел. Чёрная ткань посерела. Время не пощадило его, но платок всё ещё держался, не рассыпался в руках.       Ханако аккуратно сложила его и убрала в сумку к другим находкам, упрямо говоря себе, что это тоже «улика». Будто она собирала материал для какого-то расследования, а не прятала в сумку кусок чужой, и своей тоже, жизни.       Разбирая следующий комод, она наткнулась на ещё одну печать. На этот раз она чувствовалась иначе — не как замок, а скорее как… ключ. Странная конструкция, которая явно должна была что-то открывать, а не прятать.       Но, обойдя всё главное здание, Ханако так и не увидела ни одного места, куда этот «ключ» мог подойти. Ни одной подходящей печати, ни одного подозрительного угла.       Хотя, если подумать… Кто вообще хранит ключ и то, что он открывает, в одном доме? Тем более Учихи — гордые, осторожные и не глупые люди.       В доме Саске на сегодня не осталось вещей, за которые стоило бы ещё цепляться. На улице уже стемнело, тени стали густыми и вязкими, как грязь. Ханако решила, что остальные дома квартала будет осматривать в другой раз. Если вообще решится сюда вернуться.       По дороге домой она то и дело трогала карман, где лежала та самая печать-ключ. Пальцы сами сжимались вокруг края пергамента, будто проверяя — на месте ли.       От чего она?       И где, чёрт побери, та печать, которую этот ключ должен открыть?