Пепел

Тамия отдает мятый, влажный от ладоней конверт со стипендией Тсунегавы матери Дафу. Женщина знает Тамию с его младенчества, но после того как ее сын впал в кому, она перестала пускать Тамию дальше порога. Тамия не видел ее слишком долго, чтобы слишком строго судить об изменениях во взрослом лице. Взрослые стареют быстро и просто будто за один день и однажды это ждет и Тамию, если он предаст идею роботизации, которая отныне, с новами возможностями Зэры перестает выглядеть чем-то между кошмарным, пьяным сном и далекой утопией. — Это твои деньги? — спрашивает женщина. На ней — старая затертая домашняя рубашка, которую Тамия помнит еще со своих детских лет: тогда она еще была праздничной. — Да, — врет Тамия и пытается не отводить глаза. Улыбнуться мягко, сочувствующе — будет более чем неуместным решением. Ранее Яков пошутил над ним, не зная от кого эти деньги и зачем, но смутно догадываясь, и сказал, что сбежал бы с такой суммой ко всем чертям из этого мерзкого города на первом же поезде. Интересно, а правда ли что вагоны поездов действительно разделяются на классы, и если попасть в первый, предназначенный для бизнес элиты и всех сортов богачей, то пассажиру предложат шампанское, и в нем можно растворить пищевую бумагу из печенья с предсказанием, предварительно написав свое желание — на обратной стороне — и все обязательно сбудется, когда ты прибудешь при полном параде на Токийский центральный вокзал? Почему же Тамия не спешит пояснять, что деньги эти принадлежали Зэре, и это он хочет вернуть Дафу обратно в Хикари клуб, потому что Зэра — бог, и богу не нужен повод чтобы быть щедрым? Завязывается первая взрослая драка в жизни Тамии — он едва ли не с цепи срывается, но затем он сам потом протягивает Якову руку, помогая подняться, тоже совсем как взрослый. Однако Яков пожимает плечами, мол, ничего, бывает, и не перестанет улыбаться, будто его собственная мечта уже почти у него в кармане. Боги-то щедры, как оказалось. Райзо смотрит на эту мужскую полувзрослую картину с настоящей женской скорбью. — Ты бы делом занялся, — предлагает Дентаку. Приказывать он не умеет, да и не требуется заставлять ребят думать и говорить о работе во время их частых внеклубных и ежедневных школьных встреч. Дентаку искренне не понимает их: как можно не утонуть со счастливой улыбкой на лице в этой определенности прозрачности чисел и последовательных перспектив, и зачем, зачем сопротивляться этому чистому потоку? — Я кажется влюбился, — внезапно заявляет Райзо всем, и никто не удивляется, ведь теперь — это можно, то бишь не запрещено влух. Зэра расшифровывает им ценность одного из последних уроков истории. Теперь когда у них появились новые риски как отражение новых перспектив в виде поддержки внешнего капитала, Зэра обещает, что жить отныне станет лучше, жить станет веселей, стоит лишь сконцентрироваться на работе, а уж в какие игры Хикари клуб пожелает играть вне стен лабораторий госпожи Михару — ему, Зэре, почти что наплевать. Однако, от этого оказывается проблем больше, чем счастья. Каждое новое чувство — будто бы появляется из-под земли подлыми преградами, что бросаются под ноги, как дикие звери под колеса скоростного автомобиля — становясь источниками все больших проблем. Такое впечатление, что еще немного — и юноши сами возжелают вернуться к заповедям из исполненного жестокостью прошлого, сами упросят своего Зэру говорить им то, что они слышали раньше. Райзо опускает голову, ему тягостно, что Тамия все еще зачем-то ждет у дверей семьи своего коматозного друга, ведь самого Райзо дома не ждет никто. — А меня вот не любят. Если задуматься — меня вообще никогда не любили. — Ну так навести этого своего короля-то. Кто из вас мужчина, в конце концов? — и снова, плохая, отвратительная шутка: как всегда Яков предлагает простое решение неразрешимым проблемам, разыгрывая анекдот. Глядя на ссадины на обозримых и доступных глазу частях тела Райзо, Якову становится ясно, что хуже идеи не придумаешь, чем снова Райзо попасть в эти платежеспособные, жестокие руки. Да и сама затея Райзо смешивать грешное с праведным — деньги с чувством — неминуемо уведет его в противоположном направлении от их светлой цели, что теперь сопрягается с богатством. Зэра обещает их вытянуть наверх, всех, без исключения, за собой. Его новая мотивация неизменна, в отличии от его новых методов, что, однако, также весьма логично порождаются Зэриным утверждением: "Потому что я - абсолют." Это и правда похоже на чудо, которое может сотворить только бог. Следствие не станет устраивать юношам очные ставки: вероятно, поднятая школьным директором паника — не более чем стратегия вымучить из них чистосердечное признание за неимением каких-либо улик. С какого счастья кто-то вообще из взрослых решил, что в подобных жестоких убийствах могут быть замешаны дети? Все это так. Прозрачно, логично, доказывается складными аргументами и здравым смыслом этих же самых взрослых. Вектор расследования будто бы враз отвернуло от группы учеников средней школы Кейко, и это выглядит в глазах местного народа куда более правдоподобней старой версии. Однако, если все настолько просто решается для взрослых, почему мать Дафу откажется от любой предложенной Тамией помощи? — Мы справимся, Тамия-кун. Я теперь уходи, пожалуйста, — и не возвращайся. Какая-то струна лопается внутри него, и он не выдерживает. — Вы так не хотите, чтоб он вернулся к нам живым? Он был плохим сыном? Вам что — совсем наплевать?! Хлопнувшая дверь едва не ударила Тамию по лицу. Когда-то, все детские годы, что он себя помнит, — эти двери только и пропускали его внутрь уютного, но крошечного дома, никогда не оставляя снаружи. Он, Дафу и Канеда играли друг с другом до полуночи, по очереди выпрашивая у своих родителей ночевку, а под утро они натирали зубными щетками горла, имитируя простуду, чтоб продлить свои каникулы еще на сутки, обманывая, лукавя, играя. «Впереди еще целых девяносто лет.»— мечтал Канеда. Тогда им было десять, всем, кроме Тамии, который на год старше. Канеда вспоминает, что не всем повезло как ему и смеется. — «Прости. Тебе, Тамия, останется восемьдесят девять.» Канеда умирает в неполные четырнадцать. Сейчас же Тамии останется жить — восемьдесят пять, если он будет паинькой. Он кладет свежие и чистые купюры в карман. Еще не так давно родители Дафу умоляли Тамию дать показания полиции, точно также как и родители Канеды. Тамия ведь не мог не знать совершенно ничего: мальчики были неразлучны. Тамия впервые посылает к черту взрослого, когда его родная мать принимает в их доме частного детектива, нанятого родителями его друзей на последние деньги, и конечно, львиная доля даже взята в долг у отца Тамии, равно как и у всех возможных знакомых обеих семей. С миру по нитке — голому рубашка. — Жизнь человека просто обрывается. Так бывает. … У пешек. Тамия не догадывается, как неправдоподобно, натянуто это звучит для мальчика четырнадцати лет. Для человека — не фигуры на игральной доске Зэры. Мужчина-детектив, сидящий напротив, внимательным добрым взглядом пытается достучаться до него. Кажется, какую-то работу он уже проделал, ибо его обознанность в происходящем поражает. Такое впечатление, что он едва ли не по пятам ходил за Тамией, но, благо, штаб-квартира их былого Хикари клуба была спрятана слишком хорошо. Любой взрослый спутает их царство с грудой бессмысленного металлолома, лабиринтом без входа и выхода, света и пространства. Настоящее измерение бездумного детства. Детектив протягивает Тамии пару фотографий, кладет на стол перед ним, и юноша чувствует своей спиной повзрослевший взгляд своей сестры Тамако. «Пожалуйста, поступи правильно.» Джейбо и Зэра. — Норимизу Амэя и Хироюки Тсунегава. Вы были дружны? Одно его слово и Тамия мог положить конец всему Хикари клубу: убийствам, казням, безграничной воле Зэры. Зло уничтожается одним простым ударом, подписью под нужным документом. — Вряд ли. Мы едва знакомы. Всего-то пожимают друг другу руки как одноклассники, и иногда едва ли не молча скучающей разношерстной компанией прокладывают похожий пусть по домам. — У нас разные интересы. — Особенно, с Норимизу Амэей, так? Детектив — не промах. Иногда взрослые оказываются не такими уж дураками и знают, во что вкладывают деньги. Отец Тамии хочет вмешаться, надавить, настаивает, что его сын — уже почти совсем взрослый мужчина и потому — он разрешает говорить с мальчиком жестче и честнее. Детектив будто бы знает, что последует за промедлением, но и Тамию он тоже видит насквозь. И сейчас Тамия скорее умрет — чем сдаст кого-то, кому дал слово, присягнул на верность. Неудивительно, что столько времени спустя родители Дафу не желают знать ни Тамию, ни кого-либо из его компании, в этот самый момент состоящей из Якова, Райзо и Дентаку за его спиной. — Говорю тебе — себе стащи, — бодрит его Яков, и снова — мимо. И когда Райзо снова напоминает от кого дары, Яков поспешит замолить грехи. — Ну, или вымоли себе в долг — не знаю. И Тамия почти уверует, что контрастируя с ними, пока еще детьми, некоторые взрослые бесконечно чисты, если бы только дверь перед Тамией не распахнулась снова, куда тише и робче, чем когда ее захлопывали ему в лицо. — Обожди, сынок, — отец Дафу ласков с Тамией по старой памяти, а может помешался и принимает его своего сына — Тамия уже и не знает, во что верит, и какая почва в этом мире все еще крепкая. — Мы возьмем деньги. Нет, к сожалению, отец Дафу все еще в своем уме. Он обращается к Тамии по имени, приглашая его зайти, но Тамия отшатывается, отказываясь. «Говорят, ты съехал в учебе,» — все что делает Тамия — на ладони у взрослых, которые хотят его понять, предпринимают усилия. Отец Дафу понимает все, и к ужасу Тамии — даже не осуждает. Он даже сам исправляет положение, как и положено хорошему отцу, что понимает детские ошибки — и прощает. — «Это ведь твоя спортивная стипендия, правда?» Спортивная — Тамия повторяет, понимая, что Зэра наверняка принял бы чистоту этой взрослой души за обыкновенную двойственность человеческой натуры. Процитировал бы очередного философа из своих бесконечных блокнотов для записей, и незамедлительно просканировал бы головы своих адептов: усвоили ли хорошенько? Тамия удрал бы подальше, если бы деньги не были так нужны Дафу, и если бы эти теплые взрослые, немного подрагивающие руки не приняли бы ровно сложенные всесильные бумажки. На уроках истории им повторяют, что зло — это действие, не слово, но как просто, незаметно перетекает одно в другое, и добро, то светлое, чистое, что называют в человеке добром также совершенно не однозначное определение, ведь возможно ли существования этого самого добра без должного финансирования? Тамия так запутался. В этом мире в чем не старайся — проиграешь во всем, понятна только школа с ее отметками, да Хикари клуб, что позволяет им работах, и затыкать этой работой любые возможные пробоины, оставленные внешним миром в их душах. Яков снова не унимается — наверное, он все же из тех, кто от лишних телодвижений только больше успокаивает себя — он предлагает им всем беспробудно напиться, ведь теперь у них куда больше карманных денег, чем было в прошлом году, и эта его шутка окажется, ко всеобщему удивлению, самым уместным предложением за весь вечер. *** — Кейко никогда не подчинялся чинам и не будет, — Михару-сама, мать Канон, всегда резка на пресс-конференциях от имени своего предприятия, на котором она прошла путь мечты — от самого карьерного подножия — до вершины. — С нами город ни в чем не нуждался — и не будет. Я — неизменный директор и основной акционер монополии Михару. Будущее за деньгами — и только, и плевать, кто держит эти деньги в руках. Михару-сама отрицает комментировать смерти, что так зачастили на предприятии, находящимся в ее руках. Это же обыкновенные несчастные случаи, вполне справедливые, оправданные в бизнесе такого масштаба. — Травмы на производстве, неминуемые потери при развитии экспериментальных технологий, естественной эволюции технологических процессов — неизбежны. Остальные вопросы стоит задать медицинским экспертам. Клиника господина Норимизу, кажется, занимается именно такими вопросами. Конечно, кто же еще кроме этого падальщика? Врач, сын и зять врача, непрекращающаяся династия, венчанная созданием первой в их городе вторящей современным едва ли не столичным стандартам клинике. Какому дьяволу он продал душу, чтобы так подняться? Конечно, кто как не Михару даже знает ответ: с этим дьяволом Норимизу закадычно дружил в школе, придумав и убеждая на словах смеющихся им в лицо одноклассников, что этим двоим товарищам — без пяти минут принадлежит целый мир. Удивительно, но столько лет спустя мир и правда сдался им в руки: Норимизу — единственный в этой дыре медицинский монополист, дирижирующий собственным скальпелем над судьбами рожденных здесь и умерших горожан, а дьявол — сейчас вот навестил их филиал покрытого смогом ада, чтобы сравнять с землей все человеческое, что Михару строила по кирпичам отданных труду простых рабочих жизней. Завидев волнение на лицах наполняющих аудиторию репортеров, секретарь позволяет себе одернуть госпожу директора за рукав пиджака, и стоило ей наклониться, в ее уши влили то, что она считала, аудитория способна понять самостоятельно, без ее меланхоличных причитаний. Однако, раз ее собственный коллектив настаивает, она не может поступить вопреки. — …Я также выражаю глубокие соболезнования всем пережившим утрату семьям. Расследования обязательно продолжатся. Кто-то из репортеров крикнул что-то о том, что далеко не все дела вяжутся в единую цепочку событий, и то что местные школьники, согласно одной из версий местного расследования могли быть причастны... Михару уже не может сдержать очевидное раздражение: «Какие, к черту, школьники, уважаемые господа? Мы ведь с вами — взрослые люди.» Михару ловит в толпе этот хорошо знакомый взгляд, так похожий на ее собственный, если отмыть ее глаза от этого тяжелого налета повелительной управленческой сосредоточенности. «Не выражаешь ты совсем ничего. Тебе плевать.» Будто специально для старшей дочери, чудесно объявившийся никак ни к домашнему очагу, а на самой нейтральной из всех территорий, Михару-сама подтвердит свои слова, и скажет, что компенсации семьям погибших были выделены более чем щедрые. Щедрее на десять целых и шесть десятых процента, чем у их конкурентов, растущей монополии из Хосико, если быть точными. — Маюри... моя дочь, — шепчет она ассистенту, чтобы он проверил списки зарегистрированных на конференцию гостей, однако, получает ответ, что девушка по имени Маюри Михару никогда не присутствовала в этом зале, как и в жизни собственной матери — и госпожа Михару едва упомнит когда они со старшей дочерью последний раз говорили хоть о чем-нибудь. Подобно призраку, Маюри блуждает по городу, который никогда не считала родным, в котором никогда не была способна дышать полными легкими. За все прошедшие годы — ничто не изменилось ни на йоту — лишь только небеса поглощаются в плен густого смога куда быстрее чем ранее. Индустриализация, казалось, не имеет границ, и стоило на этой земле появиться хоть единому свободному клочку — его сразу же займет очередное предприятие, начальство которого не планирует тратить бесценные средства денег и времени на повышение стандартов безопасности и следованию экологичным нормативам. Грядущие выборы мэра поменяют все. Жить станет легче и веселей, вторя Сталину, который так не к месту к вектору грядущей демократизации возникает как единственная ассоциация в голове Маюри. Возможно, когда-нибудь даже такая дыра как Кейко очистится и предстанет перед взглядами детей чем-то новым. Легкие на помине, пятеро мальчишек играют в мяч на углу местной центральной улицы, которую никак не облагородили даже появившиеся здесь за последний десяток лет магазины, с претензией на городской размах. Дерзкое, неспокойное детство не страшится расшибить своими играми витрины, ударить человека раззадоренной азартом небрежностью. Ведь можно все, пока за это не казнили кого-то равного тебе. — Может ограбим? Он — в дрова! — один из мальчишек подходит к сползшему к бетонному тротуару бесчувственному юноше. Сейчас эта пятилетняя пропасть между их детством и его отрочеством кажется такой незаметной. Все они понятия не имеют, как поступить с бесконечностью воображаемых лет впереди, и потому бездумно раздают себя всепоглощающей вечности, испытывая все ее возможные, потенциальные границы. — Хироши Тамия! — Маюри не забудет это честное лицо никогда, пусть сейчас Хироши Тамия похож на самого себя меньше всего. Он даже не способен сложить слово сенсей с первого раза, и будто бы совсем забыл, в каком городке он находится: с каждой минутой что он просидит здесь в таком состоянии, этот город будет презирать его все больше. Маюри помогает ему опереться на себя, и несколько раз их щеки едва ли не соприкасаются. Тамия что-то лепечет о друзьях, и о том, что они не оставили его, они вернуться за ним, обязательно. Маюри редко бывает хоть в чем-то уверена. Она — не ее босс, чтобы знать все подобно богу, не директор завода, как ее мать, — чтобы созидать или рушить судьбы своих верных рабочих, однако, одна правда останется неоспоримой: за Хироши Тамией никто не придет. Обнимая его, она думает лишь об одном: чтобы так кто-то был хорош с ее маленькой глупой Канон. Маюри врет себе: она думает и о том, насколько Тамия Хироши молод и красив. Совсем как взрослый, только что сбросивших позади себя оковы незрелого нескладного тела молодой мужчина, с чистой душой мальчика — внутри этой новой и возрожденной из пепла юношества клетки из плоти и крови. *** Кажется, что это было так давно — не менее целой жизни назад. Школьные будни не могут закончится — кажется, не дотянуть до следующих каникул. Не дожить, пусть все вокруг идет даже слишком по плану: Канон пленена, занимает его трон, Личи готов убить для них целый Кейко, если потребуется. Казалось — в данном уравнении уже найдены все неизвестные переменные. Зэра — абсолют. И дальше — лишь только вечность. — Нет, подожди, — Амэя напрашивается к Тсунегаве домой, не позволяя закрыть двери. Если бы Тсунегава только бы захотел: всего лишь резкий хлопок, удар с самыми минимальными затратами сил и собственной ответственности, и эту красивую и тонкую, обманчиво женскую руку раздробит на части от удара. — Я зайду, хорошо? У Амэи длинные пальцы — вряд ли такие же Тсунегава найдет у девушки. Джейбо вытягивается и в рост. То что было хрупким, бесполым, обретает свою силу и назначение. То что не сломаешь сам — обязательно сломает тебя. Тсунегаве давно пора опробовать на практике еще и вот эту гипотезу. Как и положено мужчине, Амэя не дожидается ответа Зэры. Можно просто войти внутрь дома, в который он так грезил попасть, с первого взгляда оценив десятилетнего Тсунегаву как то, что для него нужнее воздуха. Амэя находит красивым все, даже если оно уродливо. Он прекрасно знает наперед, когда, в какие редкие часы они с Зэрой могут остаться вдвоем, без присутствия его семьи, пусть против них Амэя бы даже не возражал. Он может быть самым обходительным, самым приятным юношей на этой планете, и это лишь самое ничтожное и маленькое чудо, которое он может продемонстрировать своему любимому. Но даже если повести Тсунегаву за руку в уединение его крошечной комнаты, это не расположит его к честному разговору, который так нужен Амэе спустя все эти четыре года создания империи из руин чужих судеб и желаний. Еще немного — и им обоим четырнадцать. Тсунегава ненавидит свой дом, если бы новый мир пришлось начинать со вселенского пожара, то Тсунегава с уверенностью бросил бы первый горящий факел в окно собственного дома, и в огне наверняка бы вновь разглядел отблески своего великого будущего, и счел бы это очередным знаком. — Я никогда не был у тебя раньше, — Амэя проводит ребром подрагивающей ладони по лицу Зэры, и совсем не врет. — Мне нравится. Здесь хорошо. Твое присутствие озарит любой ад. Почти любой. Канон, девушка которую они украли, и которая отомстила им, украв сердце Зэры, только уродует императорский трон, ибо если раньше к нему было приковано лишь безграничное внимание подданых, то сейчас мысли адептов клуба не занимают другие мысли, кроме как кончить у женских ног. Из идеальных солдатов они вновь обернулись обыкновенными мальчиками. Сказка закончилась. Неужели этого Зэра хотел? Простой человеческой грязи, хорошо утаенного обмана под праздничной фольгой чуда, что имитирует стальной покров идеальной машины. — Что ты сделаешь с завоеванным миром, когда тебе будет тридцать? Вопрос, ответив на который честно, можно мгновенно умереть. — А что бы сделал ты? — спрашивает Тсунегава. Они раскроили бы взглядом потолок, если бы могли. Тсунегава понимает, что его палач с неизменным скальпелем в руках никогда не остановился бы на территориальных границах штаб-квартиры клуба Хикари — их руины, в которых можно быть всем: самому стать руинами, или на руинах построить что угодно, возводя из пепла новый мир. Затем все можно разрушить и построить заново. И если Зэре когда-нибудь исполнится тридцать, то все те годы, что до тридцати, ему придется упорно метастазировать в целый ненавистный мир, отравляя его собой, своей правдой и желаниями. Амэя смотрит на него: «Я бы просто разрушал.» Сейчас, однако, это удается вовсе не так хотелось бы. Потолок последнего этажа, смешная импровизация сверхсекретной исследовательской лаборатории в его квартире, и ничто Тсунегаву не заберет, не выскобит отсюда, даже если разверзнутся небеса. Ливень немилосердно, будто стремясь добраться до его тела грешника, пытается разбить крышу над над их головами. Через неделю ему исполняется четырнадцать. Ему нужен другой план. Джейбо, Норимизу Амэя, лежит рядом с ним на полу, пока семья Тсунегавы далеко. Он знает как подобрать время, чтобы застать Тсунегаву одного. Он знает о Тсунегаве больше, чем сам Тсунегава когда-либо знал о себе. Тсунегава отказывается спать с ним у себя дома, и Амэя довольствуется тем, чем может, и пытается держать себя джентельменом с застегнутой рубашкой, с пуговицами, врезающимися в горло как его собственное убийственное лезвие скальпеля. Вот только сейчас на Амэе такая неформальная одежда. — Ты никогда не ответишь мне ни на один из моих взрослых вопросов, а я — уже знаю все ответы, представляешь? — говорит Амэя, наваливаясь сверху, медленно, дразняще следуя пальцами по пути пуговиц рубашки Тсунегавы, все ниже и ниже — в самую пропасть. Амэя бы оставил бы их единственными людьми на планете. Амэя убивает легко. Зэра держит в плену и контролирует нечеловеческой силой созданного им робота. Кто-то оцепляет, кто расстреливает, а кто-то закапывает трупы. Они могли бы стать хорошей командой. Если бы только не одно, маленькое, плотское «но», которому Зэра не способен сказать нет более дипломатично, потому что лето — их последнее детское лето — закончилось. И больше нельзя оставаться бесполыми, молодыми, как Элагабал, что опрометчиво нарек свое четырнадцатилетие вечностью, заплатив за это слишком высокую цену. — Тебе не стоит раздеваться, — Зэра не хочет смотреть на то, как Амэя становится мужчиной у него на глазах, как Амэя вырастает во что-то более важное чем бестелесная идея, что всегда приходит вовремя в худшие времена, и только. Когда они вне заброшенных территорий Хикари клуба — Зэра становится на редкость немногословным. И тогда Джейбо тоже — совершенно нечего сказать, кроме этого безумного влюбленного лепета. Юноша глотает слезы, смахивает проступившую на глаза воду, оставляя в покое застежки собственной одежды (в миру, где он не Джейбо — на нем уютный полосатый свитер и пара узких темных джинс — и ничто более не прибавляет ему ни чести, ни величия). Такой затеряется в толпе — не отыщешь. И только длинные волосы густые волосы цвета черной искусственно выведенной в лабораториях розы напоминают о времени, когда Джейбо был не похож ни на что в этом мире, кроме как на прекрасный, застывший в молодой вечности цветок в склепе из ледяного стекла. — Не стриги их, — ледяные пальцы держат его пряди будто десяток поводков одновременно. Джейбо остается красивой женщиной только и именно так. Губы Джейбо охватывают член Зэры как делали это всегда, он берет его глубоко внутрь, так чтобы подавиться, задохнуться, умереть счастливым. Но затем, добившись от своего императора нужной ему отдачи, Джейбо выпускает Зэру из горячего алого заточения собственного рта, но лишь для того чтобы опустится жадными губами, напряженным языком, ниже и глубже. Тонкие пальцы приподнимают чужие бедра и более Джейбо ничего не мешает взять Зэру собственным ртом так чтобы проникнуть, взять силой то, что ему никогда не предложат. И в первые секунды тело Зэры и правда берет верх над разумом, потому что не существует лжи ласковей, чем та которой способен проникнуть Джейбо внутрь него — влажным горячим языком в самые постыдные, срамные места. Реальность возвращается, когда Джейбо тянется руками к своему ремню с голодной нетерпеливостью мужчины, что сойдет с ума пока не получит свое. Ледяные пальцы обернутые в белый сатин перчатки вождя оттягивают черные поводья ониксовых прядей, и Джейбо приходится отстраниться. Не долго думая, он набрасывается на Тсунегаву, обхватывая его лицо ладонями, орошая его острые и злые, как лезвия, черты слезами, целуя всюду, куда Джейбо может дотянуться в созданных для него новых условиях мертвой хватки. Тсунегава касается его лба, словно покойника своими губами, что минуту назад он до крови закусил от удовольствия, дабы не вскрикнуть: — Этого не произойдет никогда. Скорее ты все разрушишь. Вздрогнуть, проснувшись головой на сомкнутых коленях Канон, окажется приятней обычного. Обычно, засыпая таким же образом рядом с Джейбо, очнуться от охватившего голову Тсунегавы кошмара, оказывалось почти невозможным, ибо в плену этих рук можно было не задумываясь пойти ко дну и только. А ладошки Канон отводят челку с его лица, будто так ей яснее читать его черные мысли, она помогает ему надеть очки, и он убеждается, что перед ним ее лицо. — Мне приснился кошмар, — Зэра произнесет то, что должна была сказать она, если бы болела за него своим сердцем. Канон опускает голову, и ее лица не разглядеть за тяжелыми черными прядями. — Ты не знаешь, что это такое, Тсунегава-кун. — Зэра, — поправляет он ее, приникая ледяными пальцами без перчаток к ее теплому лицу, маленькому и нежному, как у статуи мраморного ангела над могилами детей. — Никогда не называй меня другим именем. Благотворительный вечер ее матери оказался слишком утомительным, настолько, что ночь, проведенная в саду, подле ее дома, на теплом пледе поверх насыпи из желтой и бронзовой мертвой листвы, покажется единственным шансом успокоить мысли. Взрослые без конца и устали спрашивали юного гения Тсунегаву о том, как он собирается создавать бессмертного механического человека, из каких материалов, а главное — зачем, ибо это ведь значило забрать работу у богов. И что еще хуже — оставить безработными людей. — Это бесплатная рабочая сила — роботы, — спасет положение своей топорной взрослой рациональностью Михару-сама, и она, пожалуй, единственный взрослый, которому Тсунегава благодарен. — В перспективе — люди стоят куда дороже. Этот мальчик спасает нас, открывает дверь в будущее. — Пожалуйста, выпей со мной, — Михару-сама попросит у четырнадцатилетнего ребенка, что остался ночевать у ее дочери. Стол Михару похоронен в ворохе бесконечных документов и бухгалтерских отчетов, но она упорно не желает верить в происходящее: ее заводу грозит ревизия, лишь только потому что во время рабочего процесса умирали люди. Кто-то умирал очевидной смертью обыкновенного потерпевшего, а кто-то просто исчезал с лица земли, будто его и не было. — Знаешь, они были сущими посредственностями. И при этом была бы моя воля, я бы жаждала, чтобы каждый из них прожил свою вечную жизнь в труде. Это правда. Тсунегава молча разделит с ней выпивку, а Михару не подтвердит и не опровергнет гипотезы местной полиции и репортеров. Михару наливает ему саке, словно взрослому, но лишь затем, чтобы не отказать себе в новой дозе необходимого для усердной работы ночного топлива. Комиссии и инспекции навалились вслед за следствием как падальщики над гниющей, но еще подающей признаки жизни плоти, забрасывая ее официальными письмами и требованиями — одним за другим. — У тебя будет все что пожелаешь: любой университет, спонсорство и благотворительные взносы, — ей тяжело сохранять с ним взрослый, уважительный тон, однако, после результатов, которые приносит каждая решенная им инженерная задача, Михару наступает на горло своей гордыне взрослого человека. — Потому, если вздумаешь уничтожить меня, ты предашь себя в первую очередь. Тебе ясно, Тсунегава-кун? — Разумеется, — Тсунегава не сводит взгляда с незашторенного окна за согнутой спиной Михару, и единственным огнем, горящим вдалеке, окажется не менее красивый, приглушенный свет от изысканной настольной лампы в соседнем доме. Высокий теневой силуэт равняется с Тсунегавой и возвышается над ним во всем — в высоте этажей, позволяющей оппоненту смотреть сверху вниз, в росте и силе собственной фигуры. Присмотревшись, удается заметить, что высокий накрахмаленный воротник окутанного тенью незнакомца лежит так, словно никогда не будет застегнут, обнажая шею. Тсунегава отгораживается от всего потустороннего, леденящего его изнутри, тяжелым бархатом цвета ночи, закрывая себя в длинном, во весь рост, французском окне. *** Когда Амэя узнает, что его, в часы посещения лечебницы, ожидают гости, он бежит по коридору, едва ли не подпрыгивая от счастья. Он легкий, худой и воздушный, и несмотря на то, что к нему неумолимо подкрадываются бессердечные пятнадцать лет, что совсем скоро украдут у него последние безусловные женские черты. Теперь он останется всего-лишь красивым, однако, никогда более — женщиной. Этого так мало, недостаточно для всего, о чем он мечтал. В коридоре лечебницы никто не удивляется хаосу этих диких движений, ибо ни в каком другом месте на этой планете это бы не оказалось более уместным. К тому же, отец юноши, Норимизу-сама платит так щедро как, пожалуй, не стал бы никакой другой благодетель и спонсор. «Это была последняя капля, Амэя.» И Амэя знает — что окончательно убедило его отца. Эта психиатрическая больница должна оказаться для его сына нерушимой крепостью, что спасет его от большего, куда более страшного зла. — Нико… — Амэя тормозит, едва не сбивая кого-то на пути встречный полосы. Он счастлив и несчастлив одновременно. Нико никогда не может сказать наверняка. Амэя будет и смеяться как ребенок, и рыдать на разрыв, и проклинать как одержимый, ибо весело и все так осточертело, и разливать яд сплетен, ибо грустно, и шагать в пропасть — ибо жить по-другому невозможно. Лучший выбор — не жить. — Я рад, что ты пришел, Нико, нет, правда-правда. Ты ко мне с сигаретами, да? — Амэя схватывает все детали, улавливая неуловимое, едва обозримое, и то, что между строк. — Но ведь это — не тюрьма, Нико, сними с себя это свое надзирательское лицо. Кейко — больше тюрьма, чем это. Тут — стерильно, разувайся. Нико не знает, что сказать. Когда дело касается того, что не связано с исполнением приказов и до миллиметров прорисованного Зэрой госплана, правильные ответы оказывается добыть настолько сложно, что их, кажется, и не существует в природе. И все же, Нико не мог не прийти, потому что это единственно возможный эмпирический способ выведать степень опасности Амэи для их воскрешенного клуба. От Амэи не скроется и то, как Нико пытается не смотреть ему в глаза, ибо, пожалуй, существует вопрос, который портит жизни Ишикавы-куна намного больше. Лишает сна каждую ночь: потому что жарко под одеялом и тошно глубоко в горле, будто беспокойный, бредовый сон никак не может закончиться и температура никак не спадет, ни та что в теле, ни та, в которой пылает ее разум. «Я скажу Зэре, что убил его. Джейбо сейчас и так — будто живой труп.» Амэя хватает Нико за руку, и это первое их прикосновение, по собственной воле Амэи. «Ты должен увидеть эту крышу, я знаю, знаю, как туда добраться.» Лестницы пролетают как порталы в несуществующие измерения в снах. Без сомнений, юноши снова нарушат все административные уставы — точно также в коллаборации Хикари клуба. По-другому с Амэей просто не бывает. Падает в пропасть распахнутого окна какой-то замок, ключ отправляется в больничный вазон с цветами, схорониться в земле до нового всплеска Амэиных идей. И он снова будто сам подбивает Нико на преступление, дает абсолютное, бескомпромиссное одобрение на любой беспредел, на который Нико… не способен? Десять полных этажей свободного полета, и Амэя больше не угрожает никому. Десять этажей вниз — и Нико навсегда останется неоспоримым айнс. Эти мысли не принадлежат Нико, не с ними он приходит в этот стерильный храм полной изоляции от Кейко. Крыша — единственное место, где побег от Кейко остается невозможным. С высоты этого птичьего завода Нико видит свой завод, принадлежащий к монополии Михару. Распластаться на безлюдном, идеально гладким возвышением над всем миром, лежать всего в метре от хищника, которому природа не придумала название, — уже не кажется Нико чем-то невозможным. — Здесь, на такой высоте, небо не принадлежит Кейко, — Амэя затягивается сигаретой и передает Нико, будто даже знает, что в случае Нико — деньги на деревьях не растут, и чтобы закупиться целым блоком, Ишикаве пришлось целую неделю своей жизни отдать этому безликому, уродующему душу и тело его юности заводу. Нико плевать на небеса. Как долго в них не всматривайся, ничего не поменяется. И даже единственный день от этого не станет лучше. — Скажи, я правда, едва не убил тебя в ту ночь? Нет, не тот вопрос тебя интересует. «Просто скажи, что мы не были близки.» Амэя поворачивает к нему свою красивую голову, коронованную венком из цветов, что Амэя украл из вазы другого пациента. Вода из переполненных влагой стеблей продолжает стекать по его безумному трупно бледному лицу. Амэя всматривается в глаза Нико так долго, что Нико начинает жалеть, что оставил выбывшую восьмерку клуба зрячей. Такие глаза и душу выедят, оставляя грязную человеческую оболочку без единого смысла. Джейбо (теперь уже нет, теперь только Амэя-кун) читает Нико, блуждает огневым взглядом по лицу, будто осязает все, что Нико по неосторожности и волнению выпускает наружу. Страх, отчаяние, боль. — Ничего не было, — Амэя затягивается и картинно кривится, снова обращая все внимание к небесам, понимая, что Нико не уйдет, пока не очистит совесть от деталей случившегося. — Ты плохой художник, так что я дорисую все за тебя. Ты напился, и повалил девчонку постарше за стенами своего завода. Ты хотел убить, возможно, но не было кого, а, возможно, в твоих руках просто не было скальпеля. «К тому же, я знаю, кому принадлежит твое сердце и тело. И, конечно, да: ты не продаешься, у тебя нет желаний и похоти, о да!» — ...И понимаешь ли, когда я не провожу время здесь, отец запирает меня дома на все замки. Ха-ха... Совершенно ясно, что когда перед ним возникнет замок, Амэя обернется водой, или ядом, и просочится, под настроение казня или милуя свои преграды. Больше Нико не задает вопросов. Совершенно ясно, что кроме него Норимизу Амэю не посещает никто. — Канон все также красива? — Нико боялся этого, однако, он не из тех, кто соврет даже во благо. Это самый безобидный из всех возможных вопросов Амэи. — Да, очень. — Жаль… А Зэра? «Мой Зэра.» «Нет, не твой, но и не мой тем более тоже.» — Пожалуй, он любит эту девушку. Не знаю, как это еще назвать по-другому. — Что? — То что он позволяет ей. То что он стал позволять нам, клубу Хикари. — Нико удивляется, почему его ответы не порождают апокалипсис. Амэя сгорел. Амэя — пепел, и наверное, глупо ожидать от него реакции пламени. — Нам теперь можно любить, ненавидеть, играть роли живых людей. Нико знает, что может зарезать Амэю без ножа, рассказав, что Зэра подставил его, записав имя Норимизу во время школьного опроса. Даже руки марать не придется. Джейбо приглашает его к удару, смотря на Нико невидящими потухшими глазами мертвеца. Нико вспоминает, зачем пришел, так чтобы услужить клубу, он хочет задать вопрос про банкет, который совершенно очевидно пришелся на выходные, на которых Амэя, согласно его собственным словам, все же допущен домой, но рассчитав все умом, Нико понял, что не готов услышать честные, да и любые другие, ответы. — Не думаю, что у Кейко есть шансы, если это то, за чем ты пришел на самом деле… Вскоре — выборы нового мэра. — Амэя делает свой первый ход. Это его подарок для Нико. Один из многих, поверх очищенной совести и аргументированного вранья во благо. Амэя смеется внутри, как дорого же ему обходятся эти мужские и грубые, совсем не подходящие для его эфирных легких, сигареты. — Огонь покроет все. Да и сам ты все знаешь. Этот инспектор — очень старый папин друг. Как говорит отец, дружбы после четырнадцати — не существует… А им — в начале времен было как раз и именно — четырнадцать. А потом все просто катится к чертям. Прямо как у нас. — Он хочет продолжить, но Нико зачем-то останавливает его, даже не понимая, почему и зачем, ведь правда может оказать прямо у него на ладонях. — Тебе страшно? Хочешь убежать? Рука Нико в кармане держит сворованный у Амэи скальпель. Сейчас самое время. Кажется, что пожар уже горит. — Нет, — Амэя попытается оставить Нико на крыше самого, когда полуденное солнце будет готово сжечь их в прах. Время принимать таблетки, согласно расписанию его новой стерильной преисподней. Нико не пускает его локоть, готовый к удару. — Страшно тебе, Нико. Амэя прерывает минутное молчание, вонзая в Нико все большую скорбь, что наточенней скальпеля. — Я подарю тебе его, Зэру. Хочешь? Рука Нико расслабляется: он хочет, правда. Вот только разве что-то еще осталось во власти этого Амэи? Амэя шепчет на ухо Нико все свои секреты. Они — до предела просты. Чтобы завоевать Зэру, Зэра должен всего-то остаться ничем. Всего-то оказаться Тсунегавой снова. Нико не верит, качает головой, проверяя реальность как может. Сейчас — вопросами без смысла. «Чем тебя пичкают, что ты все никак не сойдешь с ума окончательно?» «О, Нико-Нико, растешь ты, растешь. Твои вопросы старше самого тебя.» До чего доводит детей этот клуб света и молодости, ах! Амэя улыбается, и кладет рядом с все же распятым на земле Нико несколько белых таблеток, выуженных из кармана больничных брюк. Разделяй и властвуй, преломив хлеба. Нико кладет на язык все залпом, будто хочет сотворить с собой, что еще минуту назад бы решился сотворить с Амэей, и Амэя растворяется перед его глазами, словно его никогда не существовало. Именно так теряет свою целостность все самое реальное перед глазами Нико, будто мир — это раскаленная, белая, вечная пелена облаков смога, что от легкости собственной сути имеет свойство подниматься все выше. И Амэя снова тянет его за рукав, едва не разрывая шов, утаскивает обратно, вниз, в мир, с охваченных огнем небесами, на нижние уровни преисподней. Где-то вдалеке и правда горит склад металлургического завода, изрыгая из окон свирепо ломящейся на свободу подобно демону тяжелый и черный дым. Вот только в голове становится совершенно пусто и легко оттого, что Амэя Норимизу не причастен к этому бессмысленному и взрослому, земному аду. — Он будет твоим, правда, — говорит что-то размытое, темноволосое, знакомое, вдалеке, а затем добавляет, все больше теряя человеческую форму. — Вот только ты проклянешь его сразу же после этого. Знаешь, Зэра — очень плохлой любовник. Осторожней спускайся по крутой больничной лестнице, а не то — свернешь шею. Боги и не посмотрят, какая она у тебя уже грубая, мужская, рабочая, Ишикава. Ишикава снова не поймет — что же к черту произошло с ним опять, пока он был наедине с этим Амэей?! Все они закончат одинаково, рано или поздно, глубоко в земле, отчужденным, безымянным пеплом. Это последнее о чем он думает, покидая больницу, и руки его снова почему-то в запекшейся, отдающей запахом металла, крови. Все это кажется такой очевидной истиной, когда Амэя смотрит в окно, завидев, что завод Михару-самы горит так ярко будто вспышка небес, гнев богов, упавший с неба неудержимым метеоритом. Психов в соседних палатах успокаивают: по этажу бесконечно снуют медсестры, стенды капельниц скрипят четверней колес, кого-то забирают домой, и никогда по мольбе самих пациентов: телефоны им иметь недозволенно. Амэя знает, что за ним не приедут никогда — он здесь навечно. Сейчас для его отца и его врачей — пора кровавого, осеннего урожая, что не собрать, если отвлечься на что-то второстепенное хоть на лишний миг. Амэя раскладывает перед собой украденные у одной истерички карты таро, и перед ним выпадает маг и правосудие, а император все никак не найдется в колоде, и когда Амэя судоржно отыскивает единственно важное, он целует это и кладет в карман грубой больничной рубашки, обещая себе, что когда раздобудет иголки с нитями, обязательно пришьет возлюбленную карту к обнаженной груди. Что-то подсказывает ему, что более Амэя никогда более никогда не увидит Тсунегаву. — Клинику Норимизу-самы оцепили. По слухам, именно он объявлял ложные причины смерти погибшим на предприятии Михару… Если его обвинят, то не отмоют, — медсестрам не хватает ума вспомнить, что за дверью — сын уважаемого господина Норимизу. — И пожар-то, пожар, как говорят рабочие, разыгрался снова именно в дефектных блоках, неужели и сама Михару, снова заметает следы? — в этом городе скорость слухов быстрее пожаров. Амэе плевать, подводит ли его слух. Со смирением отбывающего наказание, павшего и пойманого на горячем демона, он принимает лекарства, даже чаще чем требуется, путая день и ночь в его голове, мешая и тасуя, как игральные карты в нечестной игре, которой он не управляет, но зачем-то еще пытается. — Ничего, пусть этот Амэя знает, что вскоре за него перестанут платить. Остается лишь молитва. Им всем, пациентам, кладут эту бессмысленную Библию на столы. Амэя тоже молится, но молиться Зэре — бессмысленно. Он не придет. Между ними ничего не было полгода и воспоминания выветриваются из памяти вслед за ощущениями. И сколько бы не пытался Амэя касаться своего возбужденного члена, вспоминая, приходится додумывать, дорисовывать каждую чертову деталь. Придумывать глупые сказки, сочинять как руки Зэры, как его язык и губы, как его член, его мозг признавали в Амэе право быть юношей. Правда отвратительна: чем дальше они взрослели — тем выше заканчивались касания Зэры. Грудь, плечи, шея, губы. Последний ледяной поцелуй коснулся лишь мраморно белого лба и мягких прядей густой челки. А затем — настала эра Канон. Амэе плевать, что в его комнате, как впрочем и у каждого пациента, установлены камеры, и с его разыгравшейся похоти не спускают глаз. В конце концов, его считают безумцем — он не разуверит их в этом никогда, раз им хочется в это верить. Он думает, как если бы он мог застрять в своем женственном детстве, оказавшись чем-то вроде Канон, он отпустил бы волосы до талии, пока это не поздно. Стягивал себя в корсете, пропускал завтраки, обеды и ужины еще чаще, чтоб и вовсе перестать вытягиваться в рост. Красить губы в алый, когда проклятый пубертат ворует все оттенки детского румянца с его лица, оставляя лишь бледность и пепел от выгоревшего огня — снаружи и внутри. Он двигается, закрыв глаза, застывая в собственном кулаке, так, как Зэра бы мог держать его, если бы любил, если бы перед ним, вместо юноши оказалась безупречно красивая и чистая девушка вроде Канон. «А если продать свою душу дьяволу — неужели и он не ответит? Как Зэра или как эта сложносочиненная книжка в черном переплете сухих нравоучений?» Когда за его закрытыми дверьми начинают толпится незнакомые своими грубыми шагами люди, Амэя знает, что игры закончились. Это за ним, и это — конец. Быстро и понятно — все как у взрослых, которых он ненавидит настолько, что приучил себя подчиняться им. Нико все же пишет ему письмо о том, что он, Амэя, виновен. Такова воля Зэры. Зачем-то Нико даже оправдывается, точнее оправдывает Зэру, будто уже делает свой первый шаг к его присвоению себе. «Его можно понять. Ты — единственный из нас, кому скостили бы срок. Ты ведь болен.» Нико будто бы знает, что Амэя никогда не использует это письмо как улику, и никогда не повторит поступок их императора. Амэя помнит заповеди: они — пешки. Все. Когда-то Амэе было интересно, сколько закон человеческий отведет ему, ребенку, наказаний, за то, что он мог сотворить своими или чужими руками. Оказывалось неожиданно много, если верить этим бесчисленным умным книгам на полках их больничной библиотеки. Вот она — и вечность, которой не существует, что смело перешагивает взрослость, которой так боялись они с Зэрой. Оказывается имя ей — тюрьма. Штатный священник спрашивает Амэю, хочет ли он покаяться, найти опору в христианском боге, но тюрьма, если подумать, кажется куда более надежной почвой под ногами. После этих слов с Амэей-Джейбо более никто не заговаривает серьезно в больнице. Он снова поглощает таблетки день за днем, как элементарный паразитарный организм зла, и иногда совершенствует самодельный алтарь сатане на своем окне — из высушенных костей по счастливой случайности пойманных им и убитых птиц. Однажды, Амэя опускает голову, улыбаясь, зная, что совсем рядом, за этой дверью его палаты — участники следовательской группы из столицы, те самые, что так беспечно пировали за его семейным столом всего пару месяцев (дней или лет?) назад, что мастерили на собственных лицах самые честные из улыбок, и уже с первой своей минуты в Кейко догадывались, что и отец, и сын Норимизу — окажутся самыми простыми подозреваемыми, под которых подоткнется каждое из существующих доказательств. Что делал, чем занимался его отец — Амэе никогда не было до этого дела, пусть слишком многое происходило на его глазах, доказывая, что возможно все. Когда-то Зэра говорил Амэе, что их мир — зло, потому что политика идет впереди науки, а методы — опережают цель. Амэе снова все понятно, и он рад, что еще остается что-то за что можно поцеловать мысли о Тсунегаве на ночь. — Значит, он здоров? — Будет так, как скажете, — доктор, что ранее утопал в десятках сложносочиненных диагнозов, от подростковой шизофрении до психопатии, попросту умывает руки от благородной врачебной клятвы, спасая свой честный бизнес. Амэя протягивает перед собой худые, изящные, тонкие как у принца из сказочных иллюстраций ладони. — Мы вяжем его, босс? — ясно, что и права Амэи не будут зачитаны, будто их никогда и не существовало. Денег более нет, чтобы защитить его, нет даже скальпеля, чтобы спастись в единственную из известных Амэе вечную детскую вселенную. И металл наручников и правда звенит где-то неподалеку. Видимость закрывают шторы, театральный занавес из собственных ониксовых волос, и, пожалуй, это к лучшему. Амэя с ненавистью рассматривает свои длинные нервные пальцы уже совсем взрослого юноши, и надеется, что каждый из них переломают к черту, настолько это уродливо. Однако, его белую ладонь накрывает другая, еще более холодная и взрослая чем его собственная, заставляя Амэю удивленно и безмолвно вздрогнуть. — Разумеется, нет. К нему никто из вас не имеет права прикасаться.