Пепел

— Считай, что больше у тебя уже нет отца. Если все пройдет хорошо, он сядет — на пожизненное. Очевидно, что и имущество его, нажитое нечестным способом, более не принадлежит ему. Доказательства — дело лишь бюрократическое. А бюрократия — вопрос времени. Иначе говоря, вопрос взрослых, к которым Норимизу Амэя пока не относится. После таких слов, произнесенным этим жутким взрослым, — прилично было бы сойти с ума, упасть на колени, молить. Совершенно ясно, что Амэе отныне не принадлежит ничего. Он должен схватиться за любой острый предмет, бороться за себя, или против всего мира — и вонзить острие прямиком в свою шею, ибо именно таким он был бы остался от клубе Хикари после восхождения Канон и потеряй он все. Однако, почему же он так покорно плетется вслед за тем, кто уничтожит его так, что камня на камне не оставит во всем, что возводила династия Норимизу в своих воздушных замках амбиций и перспектив в этом городе? «Скорее всего и ты сам не будешь существовать, понимаешь, Амэя? Понимаешь, зачем это нужно?» — взрослый сделает все, чтобы мальчик раскололся на части. Этот риторический вопрос не проясняет ничего, кроме того, что Амэя больше не хочет бороться за жизнь. Амэя лишь кивает в ответ, он понимает все, прилежно располагаясь в новой квартире, что для него сняли по такому важному для госплана случаю. Весь его мир остался в школьной спортивной сумке, тем что ему было позволено иметь c собой в больнице — ни за какой более из вещей ему не позволено будет вернуться в собственный дом, ибо дома у Амэи больше нет. Но юноше вполне хватит и того, что с ним: несколько книг Тсунегавы, которые он украл из его дома, что-то о богах, монстрах и дьяволах; школьная форма средней школы Кейко, которая уже никогда больше не пригодится юноше, да несколько вещей, в которых его в лечебницу приняли и в которых выпустили бы. Фотографии матери и ее флаконы с любимыми духами, и совсем ничего из того, что напоминало бы об отце. Взрослый господин инспектор не может оторвать взгляд от белых, исцарапанных алыми иероглифами запястий Амэи, когда тот так просто раскладывает всю эту маленькую бесцельно прожитую жизнь перед собой, на столе и в первом же попавшемся на глаза комоде в гостиной, будто эта чужая и взрослая квартира — и правда может быть его домом. Можно сказать Амэе, что у него будет все, что он пожелает, но глядя на выточенный из мрамора скорбный и белый юношеский профиль, так похожий изваяния мертвых скульптур святых, созданных гением для человечества, господин инспектор понимает, что стоит еще повременить с каждым из объяснений. С каждым из лишних телодвижений в сторону юноши. Ведь кем бы он ни был, господин инспектор, и что бы не видел он за свою жизнь, он и сам, как ему казалось, понятия не имел с чем столкнулся, нарушая в данный момент каждый из человеческих и государственных законов. Нет, скорее наоборот, он слишком хорошо понимает, к чему прикасается — и это куда более страшно. Амэя все еще ребенок. «Я возьму почитать.» — Взрослый требует одну из книг, ранее принадлежавшую Тсунегаве, протягивая руку перед собой, и Амэя щедро делится последним из того, что у него осталось своего, и бледные, как все его повзрослевшее лицо, губы теперь трогает такая же синеватая, морозно снежная улыбка. Юноша не представляет, что господин инспектор лукавит: к этой книге он не раз возвращался в годы самого Амэи, когда умел мечтать, жил в Кейко и понятия не имел как устроен мир, однако, все же какой-то врожденной уверенностью зная, на чем же все происходящее держится. Он сам подарил эту книгу Тсунегаве, собственному сыну, много лет назад. — Хочешь чтобы тебя судили? Голос, который оглашает юноше страшные приговоры, мягок, но строг до бескомпромиссности, как и положено голосу архангела страшного суда, или бога, который рассудит всех смертных. Для него человеческая жизнь — ничто. Совсем недавно Амэя в этом сам убедился: что боги и правда обитают на земле, среди жалких, беспомощных людей. Это не мечта, и не игры разума, и не имитация человеческих империй от Хикари клуба: ведь разве обычному смертному под силу срубить под корень сразу столько человеческих жизней, сметая смерчем будущее целого города. Ведь если убрать с шахматной доски белую королеву в виде госпожи Михару да белого ферзя — отца Амэи, то что стоит для этого инспектора стереть с лица земли все остальное? Амэя чувствует, что даже в таком хаосе (особенно в нем) Тсунегава — жив. Знает, что любимый останется всегда, даже если целый мир вымрет. Однако, был ли он когда-то черным королем? Зэры нет на шахматной доске точно так же, как сейчас не существует и Джейбо. Сладостное воспоминание о Хикари клубе — не более чем бредовое видение, сон, в котором возможно все. Так никогда не получится у живых и взрослых. — Тсунегава сказал следствию, что виновен — ты. А что ты скажешь, Амэя-кун? — лукаво уточнит взрослый, когда Амэя совсем устанет. — Ты можешь подписать встречное обвинение. Ему даже услужливо протягивают ручку с бумагой. Амэя скажет: — Я виновен. И взрослый не сумеет надеть на него наручники. Дни во взрослой квартире тянутся резиной, плавленной черной смолой, темной материей космоса. Ни к чему не ведут — словно они оба решаются на смертельный прыжок в черную пропасть. Они живут вместе: взрослый следователь и ребенок — маленький, помешанный убийца-рецидивист. Как Зэра рассказывал про собственного отца — тот никогда не застегивает деловые рубашки на верхние пуговицы. Это все что он помнил о нем хорошо. Этого знания достаточно для Амэи, чтобы сдаться впервые в жизни. В конце концов, едва ли не впервые в жизни кто-то из взрослых так часто заговаривал с ним, кто-то из людей — замечал каждый его вздох как свой собственный. «Ты играешь?» — спрашивает всесильный взрослый, когда Амэя склоняется над шахматной доской, совсем не такой, простой и грубо вытесанной из дерева, как в старой штаб квартире Хикари Клуба. Эти же шахматы выточены из несокрушимого камня, такого, из которого, наверное, сделан сам инспектор, если сковырнуть ножом покров этой ледяной бескровной кожи. Амэя так и не узнает. «Я не умею.» — Амэя опускает голову. Ему отвратительно от самого себя. Зэра мог научить его, но Джейбо никогда не хотел ничему учиться, опрометчиво считая себя идеологией, которой достаточно лишь несколько закрепляющих ее влияние казней. Амэя пройдется по собственной скуле оплеухой, ведь ему вовсе не так стоило бы вспоминать Зэру. Как человека, всуе и по-мирскому с ненавистью. Это он, Амэя, сам должен был хвататься за каждое чужое проявление разумной мысли, отрезать себе член или научиться играть в игры, что увлекли бы господа. — «Научите?» Губы Амэи не дрогнут, но если и так, об этом не узнает никто, ведь его лицо все же зашторено небрежно отросшей за месяцы в больнице челкой. Амэя не заметит, с какой болезненной судорогой сожмется взрослая ладонь в кулак за спиной, так, чтобы мальчик не увидел. Амэя слишком ребенок, чтобы понять, почему этого взрослого ломит так, словно он неизлечимо болен и бредит тем, что не должно произойти в мире, где царят лишь справедливые и логичные законы взрослых. — Что волнует тебя? Напоминаю, что все что бы ты не попросил — будет исполнено, кроме того, чтобы покинуть эти стены. «И меня, в мантии из удушающего неба Кейко.» — Мне надо подписать что-нибудь? Чистосердечное или что там полагается в таком случае… — Амэя понятия не имеет, чей именно смертный приговор благословит: свидетельство против самого себя, или против отца. Ему все равно: умрут ли они, и как это произойдет. Он понял лишь то, что идеальное убийство дается куда тяжелее вне темных кулуаров клуба Хикари. — Я сделаю это, когда вы мне скажете. Если это единственный способ, чтобы Кейко поглотила преисподняя, то Амэя пойдет и на большее. — Я ведь не повзрослею никогда, если умру, правда? «А если сяду в тюрьму — повзрослею и стану отвратительно уродливым, верно?» Ледяное ребро тяжелой ладони без нажима проходится по его раскаленной щеке, ласково, бережно. С трудом удается обернуть всю черноту своих мыслей в следующее, до ужаса непонятное, но по-взрослому простое, практичное, как все что их окружает в этой квартире: — Ну что ты, Амэя. Просто поживи здесь, пока все не закончится. «Пускай планета расколется надвое, если кому-то вроде тебя не исполнится шестнадцать.» Инспектор должен думать о сыновьях, но думает о том, как красив ребенок, стоящий перед ним. Это лик ада, ни на что не похожий, картина собственной погибели, застывшая в своем юном, презирающим все настоящее и стоящее нигилизме. Пулей в затылок, даже не в лоб. Именно так подло, незаметно уходит человеческая молодость, а сияние рассвета сменяет первые вспаханные борозды кожи с кровью заката, уходящего в космическую пустоту смерти. Амэя-демон — пожалуй, и есть то, чем мог быть инспектор, если бы предпочел не взрослеть много лет назад, и чем никогда он не будет, даже если расколет надвое мир и эту сочную, как спелый личи, юношескую голову в придачу… Каждую ночь Амэя не запирается в своей комнате, хотя поселен он нарочно в спальне, в надежных дверях которой есть замок. Сквозь скважину всегда, неизменно, горит свет, круглые сутки, и льется тихий юношеский смех и быстрые-быстрые вздохи, достаточные для того, чтобы честный человек никогда не посмел бы зайти внутрь. Вопреки молчаливому приглашению — инспектор не войдет. Дни текут как беспокойная река, в пустое чужое для них обоих никуда. Прошел месяц, а может быть — год. Амэе все еще плевать, что происходит с миром вокруг. Телефон никто не отключал, провода не оборваны, инспектор чего-то ждет. Когда они еще оба были на свободе, отец издевательски спрашивал у Амэи: «Ты знаешь, чей он отец, этот мой хороший друг детства, а ныне — уважаемый столичный инспектор по особо важным делам?» Отец какого-то очередного бесславного подонка из средней школы Кейко. Или двух. Амэя выучил эти черты на память, как ненавистные школьные стихотворения, которыми их насилуют приучая к дисциплине, и как любимые, которые зазубриваешь, чтобы использовать по назначению после, признаваясь в любви. Мальчик Тсунегава — маленькая точная копия господина Хироюки, только лишенная лоска дорогих деловых одежд, что делали бы его безликим образом унаследованного достатка. Господин Хироюки — бог-отец, утративших раскаленную человечность горящих глаз. Амэя все же взрослее, чем полагал себе старший Норимизу. Амэя знает истинную природу таких речей отца. Мальчику кажется, что им двоим с отцом, было бы уместнее родиться матерью и дочерью и без конца враждовать от горького женского одиночества, изредка прерываемого случайными связями. То что отец мог позволить себе быть всем, всецело позволяло Амэе быть тем, кем он не был никогда на самом деле: неуправляемым, безумным мальчиком, которому никогда не будет позволено покинуть Кейко. Отец еще был вполне молод: так взрослые всегда говорят о том роковом промежутке между сорока годами и пятидесятью. То как провоестественно произошло все течение брака с душевно больной матерью Амэи, разумеется, подсказывало, что женщины были для господина Норимизу не более чем единственным возможным способом заполучить себе наследников. Амэя всегда знал, что однажды к ним вселится одна из наиболее удачливых любовниц отца, и все закончится. Для него, Амэи, и все повторится в точности — для кого-то еще. «О, нет, сынок, люди не умирают так просто. А дети вот вырастают. Даже такие как ты. Это просто. Ты вырастешь, женишься, возненавидишь себя.» Еще многое случится. В мире существует даже то — о чем ты, ребенок, не догадываешься. Отец не ошибся. Взрослые, как оказывается, вообще редко ошибаются. «Я ненавижу тебя, отец. Создай себе другого сына.» Раньше от этого всего и многого другого позволял бежать Хикари клуб, придавал эфемерность лживого ускорения, подобно дозе наркотика. Зэра убивал, убивал и Амэя, и первоначальный хаос этих процессов подчинялся честной логике молодости и жизни, которая никогда не достучится до тридцати (так хотел Зэра), или, что лучше, не перешагнет четырнадцати. В это верил Амэя, которому четырнадцать исполнилось уже тогда, когда Зэра был свято уверен в том, что его Джейбо — один из самых младших. И желанный телом — именно поэтому. Но сейчас… На окнах квартиры взрослого следователя — решетки. Зато вокруг — множество книг, из тех, что Амэя никогда бы не стал читать в прошлой жизни. Что-то внятное об устройстве этого мира, без сантиментов и меланхолического восприятия гениев и богачей. Науки пишутся победителями, детьми, что проиграли богам времени, и потому вряд ли Амэе стоит во что-то верить из познанного им здесь. Будто Амэе еще предстоит учиться в школе да и жить вообще — словно будущее обязательно настанет и для него. Это невозможно. Возможностей у взрослых, в их замкнутом пространстве одержимых демоном логики и разума скучных квартир, не существует. Достаточно поглядеть молодым незамутненным глазом вокруг себя… Ничего острого, ничего из того, чем можно убить себя легко и без боли, однако, в целом, если еще иметь намерение пожить — для комфорта — всего куда больше, чем требуется. Вот и Амэя располагается — падая в объятия огромного кресла, вытягивая позвоночник, продолжая мечтать о том, как инспектор сломает его самолично или со щедрой помощью взрослой жестокой руки справедливого судебного процесса. — Я вернусь, — поощряют его запоздалый конформизм с высоты свободного падения осознанности будней. Взрослый обещает. Взрослым пора на работу. — Ты обязан дождаться меня, Амэя. И когда дверь за его тюремщиком прикрывается, не щелкнув, Амэя бежит за ним вслед, выглядывая на бесконечные лестничные пролеты снаружи. Если Амэя помолчит, пересидит тихо еще с минуту, он может сбежать на волю. И даже если идти ему некуда — это совсем нестрашно. В мире полно таких бестолочей как Тамия Хироши и блаженных дур как Канон Михару, которых оберешь до последнего гроша, а они еще и спасибо скажут грешнику, что он схватился за протянутый палец, оторвав руку до локтя… — Вы должны запереть меня, — шепчут бледные губы Амэи. — На все существующие замки. Ну, вот. Сценарий человеческой судьбы так прост — остается только нажать на нужные кнопки, но господин инспектор не воспользуется своей властью в этот переломный, решающий момент. Мужчина останавливается, не поворачиваясь, меланхолично улыбаясь так, чтобы Амэя не увидел: — А ведь ты и не знаешь, что если бы ты не произнес это вслух, мне пришлось бы застрелить тебя на месте, словно ты затеваешь побег. И никто никогда бы тебя не нашел, мой дорогой Амэя. Он не врет. Как у любого другого следователя, у него на поясе — пистолет. То, чего никогда не будет у Тсунегавы, и то почему настоящая взрослая власть никогда не окажется в его руках в сатиновых перчатках с черной звездой. Господин Хироюки — взрослый, и он выстрелит, когда будет нужно. Амэя закрывает глаза и отводит голову. — Так сделайте это прямо сейчас, когда я повернусь к вам спиной. Именно так взрослые и умеют, когда все в их руках. — Я не буду. Хотя бы потому, что попросту могу оставить тебя в живых. В этом есть — широта моей власти. Амэе до сих пор сложно понять: какой же он чистый, непорочный мальчик, даже так, когда шепчет что-то, улыбаясь краем обветренных кровящих губ, провожая своим обычным взглядом убийцы — прочь. Взрослый уверен: Амэя красив как боги, когда убивает. Взрослый шагает прочь, пока не превратился в дьявола сам. Почему-то Амэе совсем, ни капли не страшно, пусть и единственное чувство, что он когда-либо мог в себе отыскать собственным разумом, не сердцем — был именно страх. Ведь это было действительно страшным, когда Тсунегава оказался неспособным полюбить его, страшным было и то, что Нико не смог убить Амэю, столько раз, сколько Амэя позволил бы это ему. Было страшно, когда в твое тело входит что-то (кто-то) еще, помимо того, кого ты любишь, когда Нико разрывал его, срывая всю накопившуюся трагедию мужской невостребованности. Приходится снова и снова идти на жертвы, когда твое пятнадцатилетие неумолимо приближается уже вовсе не абстракцией, а реальной черной пустотой, от которой не убежать. Мир предает, когда взрослеет — снова и снова, падая на колени перед новыми идолами. Когда Амэю запирают на несколько замков, он оборачивается назад, чтобы понять, что у него еще осталось. И если подумать: здесь так красиво — в это приглушенной монохромной четкости линий интерьера. Квартира обставлена по-новому, но обжита, дорого, но без праздных, извращающих на еще большую праздность деталей. В шкафу — до неприличия одинаковые командировочные взрослые костюмы и ни одного галстука к каждому из них. Начищенные до блеска туфли из натуральной кожи стоят рядами неотличимых солдат на нижних полках… … так похожи на этих бесполезных ребят из армии Хикари клуба. В одной единственной папке с документами, которую удается раздобыть Амэе в ящике для бумаг, он находит то, что словно само желает быть найденным Амеэй. Все связанное с управляющей мозговым центром Кейко — госпожой Михару, есть и многое, что позволит посадить отца Амэи за решетку так надолго, чтобы тот более не увидел солнечного света. Это прозрачно и ясно даже для Амэи, который всегда ненавидел факты и точные науки больше любых других знаний. На молодых фотографиях Норимизу-старший даже имеет так много общих черт с юным сыном. Амэя тем не менее понимает, что сам он в свои тринадцать — куда изящней, очеловеченная красота, возвышающаяся над всем миром, и никакая другая человеческая земная миловидность или простая гармония черт не сравнится с ним. Что-то чудовищное проясняется для юноши в эту секунду. Вот почему он здесь, а не гниет в тюрьме, как заслуживает. Он даже прервется, чтобы поцеловать собственное отражение в огромном зеркале напротив его новой кровати, но закрывает глаза за секунду до того как увидит себя. Ему более не тринадцать. В зеркале он увидит монстра. Когда Амэя находит среди документов, принадлежащих взрослому, еще одну фотографию, которая возвращает его на пять лет назад до настоящего апокалипсиса, Амэя целует ее, и говорит десятилетнему Тсунегаве на ней, что впервые не знает как спасти его. — Я люблю тебя, Зэра, мой Зэра. «Если ты все еще хоть немного — Зэра.» Почему-то Амэя не уверен более. До этого момента Зэра был его позвоночником — это держало осанку гордо и прямо, будто знание о философском камне — спину алхимика. Однако, теперь юноша сгибается пополам, обнимая колени, не способный подняться и собрать свое тело воедино, в то, что еще недавно он мог назвать Джейбо. Он подумал, вспомнил, как сжег рощу личи, лишь только для того, чтобы купить то, что не продается, у владыки с самодельными сатиновыми перчатками с черными кляксами чернильных звезд. Он подумал, что стоило сжечь их обоих — и больше ничего в этом мире— и заплакал так громко и безответно как умеют одни лишь дети.