Пепел

Команда разрастается. Все больше и больше новых инженеров, математиков, программистов, механиков прибывают в серию стерильно белых кабинетов Кейко. Им говорят — это будет всего-лишь машина, и платят невозможные, несоответствующие проектому замыслу деньги. «Сделайте так, словно эта машина — последнее, что вам будет позволено создать в этой жизни.» Взрослые невесомо усмехаются, прячут откровенные улыбки. Переглядываются. Обыкновенный лозунг перед заработком чуть больше обычного. Взрослые не знают, что создают бога. Никто кроме ребят из клуба Хикари — не знает об этом по-настоящему. Такое лихорадочное, агоническое народное оживление выглядит так непривычно для Кейко. Это выглядит как отчаяние. Взрослые специалисты всех мастей должны слушать ребенка пятнадцати лет как пророка, пусть их безликий бог — это по-прежнему и все ещё деньги Михару-самы. Ее официальное заявление об перспективах грядущей абсолютной роботизации Кейко всколыхнет население, что еще недавно возрадовалось бы тому, как глава предприятий, что принесла семьям пострадавших горожан слишком скромные компенсации за смерть рабочих и инженеров, будто бы теперь понимает всю упавшую на ее плечи ответственность, и наконец — заплатит по счетам. — Вот увидите, ничто так не поменяет Кейко как роботизация. — Михару не устает комментировать реабилитацию своей висящей на волоске репутации в каждом первом интервью местным газетам и телеканалу. Звучит как иллюзия. Звучит как желание накормить нищету мечтами. Однако, как и в прошлые эпохи — всегда найдутся те, кто уверуют в пустоту громких слов. Каким-то образом идеи юного Тсунегавы оказываются рабочими как и каждый из его бесчисленных чертежей, что до последней секунды не выглядят реальными. Лозунг, брошенный в пасть голодной толпы действительно отвлекает людей Кейко от громкого судебного расследования над Норимизу-старшим — главой клиник, названных в собственную честь. «Ну, убивал, да убивал, страшное дело — да житейское. Уж теперь точно — кому-то за решетку. А вот что будет с нами, теми кто еще в мире живых?!» Вот и все что интересует людей. И, конечно же, опасение усредненного, разумного горожанина будет правдивым: ведь покамест обещанный народу великолепный робот будет запроектирован всего один, и будет создан он при участии детей, то и ожидать от этого симбиоза чистой наивности и неосязаемой веры в чудо материальной перспективы — едва ли возможно. К тому же людям не нужно чудо, заменяющее насущный хлеб. И когда очередная стайка митингующих рабочих собирается на демонстрации под окнами ее штаб-квартиры — Михару-сама спокойна: — Они разойдутся, потому что им позволено спустить пар в отведенное для этого законом время. Если они превысят количество свободных часов, щедро уступленных мной для гражданского самовыражения, то уволены они будут еще до того, как угроза станет реальной. А если нет — заткнем их рты пайком и продуктовыми талонами. Денег у предприятий Михару осталось не так много. На такую-то мелочь как живой человек. Пока начальство не смотрит, каждый — в горизонте событий, по обе стороны баррикад — всего на единственный отведенный для паузы миг — заглядывает внутрь себя. Мальчикам клуба почему-то так же неспокойно как и тем, кто внизу, копошиться неразличимой чернью у подножья завода и исследовательских лабораторий. Вот и Яков отрывается от работы — сплавляя в неделимое целое какие-то сложносочиненные электронные микрочипы — и спрашивает Райзо: не его ли отец там, внизу, протестует против благоденствия их же кормушки. Грязный, встрепанный, в маслянисто тяжелых пятнах промышленной пыли. Яков любит низводить недосягаемо высокие материи — до самых простых, понятных, ведь все они расстворены в их юношеской реальности здесь и сейчас, и как говорил Зэра им ранее, до эпохи вознесения Канон, до взрослости так легко не дожить, если это и нужно. Пережить взрослость оказывается еще труднее. Зэра снова был прав, когда годом ранее утверждал, что не стоит влезать в это пагубное четырнадцатилетие. Сказал — и сам же опроверг, как и любой диктатор, которыми так пестрит их учебник по всемирной истории. Они все так заняты, что даже перестают перелистывать страницы. Будто догадываются о том, что будет после. Каким-то образом Яков и Райзо очень близки, их оба отца — работают за гроши, и свое вечернее пойло покупают за те же самые смешные, мятые йены. Оба юноши — тратят все до последней купюры на себя, так что не знают об этом их битые отцами, бессловесные матери. Тратят на глупости, пока догнивают их отчие дома. У обоих мальчиков плачут матери, когда те пропадают, однако, вовсе не потому, что жаждут видеть сыновей. «Ты уже достаточно взрослый, чтобы все исправить.» — Два разных женских горла произносят одним голосом. Все это заставляет более сильного Якова присматривать за Райзо, который и сам жаждал бы оказаться на месте матери, женщиной. Такой же, но только счастливой. — Хочешь, я пойду вниз? Прогнать твоего опустившегося старика домой. — Нет, ты обознался, — кривится Райзо, узнавая отца среди самых позорно громких крикунов, бегло отворачиваясь. Юноша шьет их богу над роботами и людьми прекрасное, яркое лицо из тончайшего шелка, без единого изъяна в золотом сечении идеальных пропорций. Он напоминает себе, что сейчас сам он — наверху, в поднебесной, и ему ничего не грозит. — Прошу, не ищи его там, Яков. Не надо. Голову Райзо занимают странные мысли: он никак не бросит эскорт, пусть новая работа в клубе Хикари оплачивает все сверх любых его нужд. Спустя слишком долгую паузу, заполненную бессмысленной школой, друзьями, которых он скорее терпит, чем принимает, Хикари клубом, который — не более чем черная дыра необходимых будней, затягивающая и давящая своей сверхмассой неизбежности ежедневных ритуалов, — Райзо снова видит своего первого заказчика. Теперь Райзо наверняка поймет кого-то вроде их опального обезумевшего Джейбо, или теряющего ради Канон все предыдущие нерушимые принципы Зэру. С тех пор как это произошло с ним, Райзо понимает, как это бывает и зачем. Поэтому он возвращается даже тогда, когда скорее всего его с позором погонят прочь — в ледяное осеннее никуда, домой, в который он мечтал бы никогда не вернуться. Райзо ждет его под дождем подле ресторана, где он уединенно обедает, и никто из его людей не посмеет сесть, окружая, подобно телохранителям, но не приближаясь более позволенного, и Райзо не способен отвести глаз от геометрически выверенного идеала этой субординации. Это что-то подобное Зэре, но — безграничное в своей власти. Взрослое. И взрослому ничего не надо изобретать, чтобы управлять всем. Райзо читает по губам его услужливых помощников: отвести ли маленькую шлюху куда подальше или подать милостыню? Но господин оказывается милосерден, как бог: «Это будет наша последняя ночь.» Райзо отказывается принимать деньги, но повелительная, облаченная в белую перчатку рука кладет на смятые гостиничные простыни вдвое больше. Райзо понимает, что покупают его молчание, он понимает, что может просить даже больше, но вместо этого — он опускается на колени и хватает мужчину за руки, как последняя жалкая бабенка из дешевых романов, которой даже не сочувствуешь, когда сценарий смеет бездарно повторяться вновь и вновь, из серии в серию. Как вся гребанная жизнь Райзо изо дня в день. — Возьмите меня с собой. Кем бы он ни был. Райзо плевать. Он готов уехать, не собирая вещи — прочь. В самый ад. Ниже. Взрослая ладонь повелительно гладит Райзо по голове, иногда медлит в задумчивости. И Райзо кажется, спинным мозгом он чувствует, будто мужчина размышляет, сломать ли шею этому опустившемуся подростку. Наверняка, это — тоже будет милосердным. Райзо просят не поворачиваться лицом, развернуться спиной, выключить свет. Нарисовать звезды черной авторучкой на безукоризненной коже белоснежных перчаток. Упасть на колени. И падать — правдоподобнее — будто в пропасть под ними, и Райзо — не страшно разбиться насмерть, и чтобы он даже хотел этого. У Райзо — не получается. Он плачет горячо прямо в эти созданные изо льда руки, размазывая чернильные звезды на перчатках, собственные лишенные изысков рисунки, за которые ему так хорошо заплатили… — Ты так шею себе свернешь, — Яков возвращает Райзо к реальности, требуя держаться крепче руками за поручни многометровой лестницы, по которой Райзо поднимается к своей творческой мастерской, на верхние этажи лаборатории. — Представляешь, что мне сказали? Лицо бога тебе придется переделывать. Взрослые смеются над твоими картинами. Взрослые хотят вечное лицо робота — на полотне долгоиграющего промышленного силикона. Им не нужны кожа, шелк и сатин. Слишком человеческое будет лишним. Райзо равнодушно опускает плечи, мелко подрагивая. «Неужели так трудно просто делать то, за что тебе платят?» Отцам тоже трудно — и потому их накрывает эта пьяная истерика едва не каждый раз когда они возвращается домой после рабочего дня. Яков напоминает, не придавая значения, думая, что он всего-лишь говорит правду, и Райзо — передергивает, словно от звонкой оплеухи. И снова раздается звонок — подобно тому, что у ребят из клуба Хикари в школе — тот, что голосит, объявляя окончание праздных разговоров и возврат к неизбежности. Следующая секунда настанет — неизбежно как наступит на пятки самая отвратительная из семестровых контрольных. И действительно: когда над головами отзвенит электронный колокол, оглашающий конец обеденного перерыва, штормящая черной кипящей магмой масса толпы рассыпается в стороны, послушно, словно бесправные насекомые-солдаты из разрушенного муравейника, прочь, подобно их собстственной, сгинувшей в затишье собственных кулуаров императрицы. Михару смотрит на них с высоты своего директорского кабинета. — А могли бы элементарно меня уничтожить. Своими человеческими руками. Ворваться и растоптать. — Это было бы быстрее и эффективнее, чем от всех этих обезличнных инспекций и расследований. — Это хорошо, что у Кейко пока нет бога. Бесконечно хмурое небо, глядящее на нее из окна, молчаливо и глухо к любому ее слову. Михару отчаянно не понимает, почему щедрая дьявольская рука, что до этого момента так ясно повелевала ею, сейчас совершенно очевидно направляет Михару глубоко под землю. — В чем дело? Разве вечно, стабильно прибыльное предприятие — не предел наших амбиций? Мы делили хорошую прибыль. — Она спрашивала абстрактно, не подозревая о скором крахе. Ей просто казалось, что вместе они могли бы заработать еще больше, выжав из Кейко последние соки. «Вечности не существует, Михару.» Сказал ей тогда этот страшный мужчина из ее прошлого. Ей, деловому человеку, такую неожиданно детскую, мечтательную чушь. Еще недавно, в осязаемом прошлом, десятилетием ранее, он разговаривал с ней по-другому. Глядя на него, она чувствовала, что смотрит в зеркало. Стеклами бликующих в полумраке очков он отражает каждую из нее надежд, вскрывая сердцевину каждой ее мечты, словно разрезая надвое задержавшийся в спелости, не сорванный фрукт, до хруста кости внутри. Он вернулся в их чумазый, запыленный Кейко из неоновой столицы на самом лучшем автомобиле, о котором Михару доводилось слышать, слухи о котором доползли до нее еще до того, так он навестил ее серый, как и все в этом богом забытом городе, кабинет — ее, Михару — самого рядового из инженеров разваливающегося завода. Посредственность. Он предлагает ей то, во что невозможно поверить, о чем не говорят вслух, но на бумаге он рисует слишком правдоподобные, логичные схемы. — Подпиши контракт и, я помогу тебе развалить предприятие, которое вскоре ты купишь за бесценок. Он поможет, конкурентов они уберут как мусор. Имена тех, с кем она разделит владения — скоро сотрутся как мел со школьной доски. Михару не понимает, чем заслуживает эту благодать: о таких как она не вспоминают, когда добираются до столиц и до самой вершины. Но еще немного — и она перестает думать. Если у нее получится, она — покончит с этой бесконечной бедностью, разведется со своим нелепым неудачником, за которого ей, умной дурнушке, угораздило на этом безрыбье отчаянно ухватиться. Она купит дочерям, Канон и Маюри, лучшие платья, все купит, всех купит, и они станут всем тем, чем она никогда не была. От волнения в ее руках сломалась авторучка. Одна, вторая. Перо третьей порезало ее пальцы. — Хоть кровью подписывай, Михару. Это ничего не изменит, кроме того, что вскоре ты станешь всем. Почти. Ладьей вместо пешки. Кому как не ей это знать и помнить? Вот только разве возможно, побывав на вершине в роли едва ли не самого бога, так просто признать, что начало времен произошло из руин, предложения дьявола и его произвола? — Нас снова вызывают в суд, — вырывает госпожу Михару из омута мыслей верный адвокат, и за его спиной целая свора, дотошных, высоко оплачиваемых и квалифицированных — молчат как стадо робких, не знающих человеческих слов овец, ибо каждый раз все сложнее прорваться к Михару со своей инициативой, многоголосием здравого смысла, что бы разрушил оковы этого подступающего к горлу удушающего бреда. Роботизация. Дети-гранты-боги. Побег от следствия и банкротства. Бежать вечность не получится — от закона, людей, из Кейко, от самих себя. — Пока что вас желают видеть — как свидетеля по делу Норимизу. Конечно же чтобы его преступления красной нитью вели к ней, к Михару. Выбора у нее нет. Бежать не возможно — только резину тянуть и играть в свои игры на чужом поле, надеясь на снисхождение более высокорангового зла. Или же… — А мы не явимся. Кто-то наиболее смелый обращается к ней, ступает вперед, не боясь расстрела на месте: — Поджечь ваш корпоративный архив было недостаточной мерой по уничтожению улик… Пока жив Норимизу-сама. Пока он под следствием и может сдать вас куда быстрее чем вы — его. Его слово — против нашего, и никакой бумажкой не прикрыться — как фиговым листом голое тело. К тому же — докумнты Норимизу изъяты давно и обработаны следствием: сомнений нет. Еще полгода раньее — Михару бы уволила этого дерзкого пионера от юриспруденции, послала бы к чертям, зная, что в Кейко он не найдет себе работы лучше. Все лучшие юристы — принадлежат ей. Она платит им так хорошо еще и потому, что они обязаны быть с нею самыми учтивыми в Кейко людьми. Но сейчас Михару согласна продать душу даже не дьяволу — а кому-угодно, первому, кто пообещает ей лучший выход, из преисподней — на поверхность. Чтобы просто набрать воздуха в легкие — там, на свободе. Она спрашивает, разыгрывая роль человека, у которого тысячи шансов и вариантов, но глаза ее — влажно краснеют, будто от смеха или передшествуя слезам: — Предложишь мне киллера нанять? У кого-нибудь найдутся связи с якудза? — и тут же добавляет с покорностью смиренно верующего. — Разумеется, ты понимаешь, что это было сказано, чтобы вернуть боевой настрой на ваши кислые лица. Мы же с вами — честные, хорошие люди, и методы наши — законны. Она единственная улыбается собственной шутке. Кейко изолирован от внешнего мира, как любой другой индустриальный город — варится в гнилом соку собственной замкнутой экосистемы. Мафия не купится на этот трюк (конечно же, уже куплена кем-то куда более вертким). Если бы только смочь закрыть один-единственный разговорчивый рот. Юрист отрезает ей и этот путь. -… Но и приближаться к Норимизу-сану вам не стоит, Михару-сама. Это похоронит вас вместе с ним. Михару вспоминает как все они: она, гребанный подонок, что превращает в руины все, к чему прикасается, и Норимизу — хоронили окровавленную девчонку в чьем-то заброшенном саду. Им было пятнадцать, и каждый просил дьявола о своем. Тогда с ними были еще ребята, стояли в стороне, слабые, готовые скорее закапывать, чем убивать. Вспоминая каждую из фамилий солдат их армии, Михару понимает, что ни один, кто прохлаждался за их спинами, уже не ходит по этой земле. Когда на закате этого адского рабочего понедельника ее взгляд падает на юного Тсунегаву, она думает, что он — единственный, кого стоило бы закопать сейчас. И тогда бы все закончилось. Для всех. Словно во всех комнатах ее предприятий разом выключили бы свет — по магии божественного щелчка. Наверное, если бы на ее месте был отец мальчика, дьявол, живущий среди людей, скрывающийся за кашемирами деловых костюмов,ему ничего не стоило бы поступить именно так. Завершить все одной единственной комбинацией. Шах и мат. Шея или макушка. Удар ножом для бумаг или выстрел в спину из пистолета. Почему-то Михару знает: стоило бы ей поступить с его сыном так, как поступил бы сам дьявол, Хироюки-старший отступил бы, признав в Михару хищника, равного ему. «Не сущестует врага хуже чем свидетель твоего сердца.» Вот что говорил сам Хироюки, бросая первую горсть земли на труп их первой ритуальной жертвы. Знала бы Михару тогда, что свидетелем их откровения был весь окружающий его Кейко. Юноша Тсунегава убеждает ее, что все хорошо, будто знает, как можно противостоять дьяволу. О его отце они с Михару не говорят никогда, будто его не существует. Тсунегаву не интересуют вопросы добра и зла, а остальные жизненно необходимые задачи вполне решаются его уравнениями, расчетами и чертежами. — Мы строим вечность. Вскоре будет произведен на свет робот, который изменит все. — Тсунегава слишком взрослый для своих пятнадцати. Он знает, когда нужно поторопиться. Сейчас он хочет показать Михару, во что она вкладывает свои последние деньги, которыми, в ином случае могла хотя бы попытать счастье откупиться от судов и напастей кредиторов. Но она доверяет ему, ребенку, будто все еще продолжает верить в чудеса, в ту самую вечность, которой не существует. — Хотите увидеть первые шаги? Каким-то образом его уравнения доказывают бога. Когда создастся то, что выше человека, сильнее машины, прозорливее богов, которые знакомы людям, все остальное вокруг потеряет значение в этом мире. Михару не знает, почему так просто доверяет ребенку. Почему ему так легко поддакивают все эти многочисленные инженеры и математики, столь критичные к любым проектам, в которые им ранее доводилось быть вовлеченными на ее предприятиях ранее. Возможно, потому что никогда никому не приходила в голову столь дерзкая идея о роботе, что не просто заменит рабочего, но и решит все проблемы, которые не догядели со своей высоты боги, ибо вечные серые небеса над Кейко застилают им взор. Михару отшатывается, когда видит. Фигурой, формой, очертаниями робот похож на самого красивого человека на этой планете, то ли женщину, то ли мужчину, но взгляд его пуст как стекло, а вместо кожи — вульгарно лоснящийся, обнаженный металл. Существо умеет думать — но пока, только как компьютер. И все же, несмотря на это, существо, которого никто из команды пока еще не решается одарить названием, создает самые точные вычислительные прогнозы для одного из заводов Михару, а еще побеждает в шахматы чей-то персональный компьютер. — Если бы у нас были еще средства, одного искусственного интеллекта этого робота хватило бы, чтобы вывести каждое из ваших предприятий из кризиса, — у ее главного менеджера подрагивают пальцы. — Вы только поглядите на этот бизнес-план. — С ним мы бы не совершили ни одной ошибки, — Михару складывает руки на груди, раздумывая о том, что этого недостаточно. И Тсунегава, такой взрослый, в белом халате исследователя, и так похожий на какой-то слишком ясный ей выцветший пятнадцатилетний призрак из ее далекого прошлого, предугадывает ее мысли, словно он сам есть эта великолепная машина — ее человеческая, бледная тень: — Вы можете исправить с ним любую ошибку. Они читают взгляды друг друга так просто, словно они в комнате одни — Михару и сын дьявола. «Робот может куда больше: он может убивать.» Эти мысли звучат так громко, что, кажется, эхом речитативных молитв отбиваются от пустых стен исследовательского центра, чьи потолки подобны высоким алтарным сводам. Но все присутствующие в зале — вероломно молчат. Михару улыбается: значит, настоящему богу под силу все. Отмотать время назад. Перечернуть все ошибки — как учитель, красной пастой — в дебрях неровного почерка плохого, утонувшего в незнании ученика. Перевернуть страницы и жизни — самых нежелательных действующих лиц отвратительно жестокой пьесы. — Оказывается, вся эта вселенская сила умещается в одно-единственное слово «убивать», — Михару шепнет на ухо Тсунегаве, когда они останутся наедине, все еще поглощенные созревающим на их руках феноменом машины. — Вот оно какое — лицо бога. Смерть. А сила бога — убивать, избежав наказания. Как не по-божественному, как же это по-земному просто. Словно она не знала. Ей противно от собственного блефа. Страшно от того, как в собственные пятнадцать она едва школьную юбку не обмочила, прикоснувшись к этой возможности, к ледяному металлу кухонного ножа. Она помнит, как сама повела за руку свою красавицу-сестру на заклание. «Ты ведь хочешь на выпускной, на праздник ко взрослым мальчикам?» И родная сестра, красивая, как ее Канон сейчас, потупив поблескивающие влажным ониксом глаза, прошепчет свое тихое согласие на смерть риторическим вопросом. «Мне будет хорошо? Ты ведь не поведешь меня туда, где мне будет грустно.» Тсунегава врывается в голову так же бесцеремонно, как это умел делать его отец. — Искусственный интеллект сможет принимать независмые решения лишь отталкиваясь от алгоритмов, из которых произрастало его научение. Убийство же в своей форме совершенного и независимого решения требует исключительно человеческого сознания… Убийство — самый сложный механизм, что зачастую требует наивысший уровень осознанности индивида. Здесь важно все — предмет, метод, оправдание, послушание, смешанное с долей свободной воли. Они снова сталкиваются взглядами, и Михару не страшно от того, к какому выводу он ее подталкивает, словно к пропасти. Сейчас их роботу не хватает элементов человеческих тел для того чтобы уподобиться настоящему богу. И если верить тому, что человек создан из частицы бога, то неужели и бога получится воссоздать, собирая его элементы, выкорчевав их из живых человеческих сердец? — Нашему роботу потребуется самый красивый человеческий мозг, — произносит Михару. Ее голос немного дрожит, ведь красивые, правильные мысли в их Кейко — настоящая редкость. — И самый чистый, — кивает Тсунегава, приглашая Михару к самому долгому ее падению вниз.