Пепел

Итак, Дафу жив. Он снова с ними, в мире живых. Тамия врывается в кабинет Зэры, ибо теперь тот предпочитает программировать обособленно, так, чтобы видеть перед собою исключительно лицо Канон. Девушка нехотя отрывает взгляд от своих уроков, от сотен, выведенных ею иероглифов какого-то слишком длинного текста, скорее всего — очередного сочинения о любви, с которой Канон только думает, что знакома. Теперь Тамия знает это точно, пускай он и не понимает, что забыл бесцветно красивый, как идеальный прозрачный хрусталь, образ Канон в его сегодняшних мыслях. На ее коленях теплится деталь робота Личи, поблескивая ртутью на черноте ее школьной юбки. Все никак не забудет своего настоящего принца. Иногда Тамии страшно представить что происходит у Зэры с Канон там, за кулисами: непроницаемо невинное лицо Канон — нечитаемо, словно лик свежего мраморного городского памятника. У Тамии есть новость получше, чем признаваться в элементарности собственных догадок, и он озвучит ее немедленно, когда отведет свой взгляд от влажно, будто слезливо мерцающего оникса в глазах Канон. Она словно не перестает чего-то от него ждать: в любом случае, если Тамия верен клубу Хикари, ему не стоит в этом копаться… — Дафу живой, Зэра. Он говорит, думает, узнает людей — одного за другим. Ходит. Совсем как их оживший вчера днями ранее робот: разве не чудо? Разве не все жизни равны? Реакция Тсунегавы не раскрывается по аналогии и от рационального тезиса, более того, неожиданно для Тамии, он вовсе не рад такому колоссальному результату собственного финансового вложения. Он ухмыляется краем губ, недовольно, словно его отвлекают от жизненно важных инженерных решений какими-то нелепыми безделицами. Словно спрашивают слишком часто и назойливо, будет ли он чай или кофе, прекрасно владея знанием о том, что он, Тсунегава предпочитает. Значит, очевидно, что рассудок к Дафу не вернулся. Это все упрощает и усложняет одновременно. Вернуть Дафу — было бы красивым жестом, но не более того, ибо Хикари клуб уже слишком далеко продвинулся вперед. Избеги Зэра подобного громкого обещания, ребята отказали бы ему в столь скором воссоединении, или их бы пришлось покупать еще дороже… К тому же, несомненно только и именно такие его поступки всегда приближали его к телу Канон. — Ясно… Это все, Тамия? — Тсунегава думает, как много проблем порождают для него все эти подарки для Канон: один изощренней другого. Эта ее благотворительность по размаху своего эгоизма имеет много общего с его, Зэриными, казнями. Тамия не успеет разочароваться вслух, ибо Зэра опередит его с новым вопросом, теперь уже таким, что требует абсолютно точного ответа. — И что же он помнит, твой дорогой друг? Тамия не помнит чтобы Зэра назвал кого-то своим другом, даже в эпоху Джейбо. И теперь не отвечает Тамия, с болью вспоминая отсутствующий взгляд Дафу, больничными вечерами напролет изучающий белоснежную пустоту стен перед собой. Глаза Тамии не могут врать, но у Тамии — некрасивая правда. — Дафу думает, что мы… я, он и Канеда основали клуб Хикари. Он думает, что нам одиннадцать, а ты только на днях перевелся в нашу школу из какого-то далекого большого города. А в нашем — тебя еще совсем никто не признает, кроме местной городской легенды из редкого богатого дома в Кейко. Зэра ненавидит воспоминания, и не только те, что возвращают его к Джейбо. Любая память — это шаг назад. Прыжок в пропасть, от которой бежал, поднимаясь на лестнице, собственными руками сооруженной из чужих трупов. Раньше — одно лишь подобное воспоминание могло сойти за измену принципам клуба Хикари, культу великой личности Зэры на троне. Но сейчас взрослому Тсунегаве смешно, да и то что происходит с Дафу — звучит правдоподобно, выглядит безопасно. Даже хорошо, что он более не вернется в клуб. Овцы целы, и волки — сыты. Почему-то Канон не рада исполнению своей мечты, что и доказывает лишь то, что большинство сохраненных жизней не красят историю правления лучших императоров. — Не благодари меня, Тамия. Я лишь сделал то, что должен был. — Он почти что смеется Тамии в лицо, с высоты собственного всевластия, отныне — капиталистического, но и эта власть не наделяет его подданых большей свободной. Лишь только слова становятся более приличными, а страх смерти заменяется ужасом от риска быть уволенным, выброшенным за борт от прибыльных дел. Все как у взрослых. Вот только то ли в шутку, то ли назло Канон Зэра завершает их разговор чем-то слишком привычным для себя. — Убедись, что большего он не узнает. Прогоришь — и вы оба ответите жизнью. В конце концов, именно Зэра и вернул ее Дафу, ну и Тамия — никогда и не покидал его юрисдикции, присягнув на верность всему тому, с чем он всегда был в корне не согласен. Реакция Канон бесценна — происходящее действительно обрывает ее гордое молчание. — Он шутит, Тамия. Короля определяет выжившая, пережившая апокалипсис свита, королева же — создает вектор всей королевской эпохи, выходя за комнатные рамки душной экосистемы тронного зала: было бы подобное произнесено устами Джейбо, во времена его бытности фаворитом — и его голова слетела бы с плеч. Руками того же бездумно верующего Нико. Легкий на помине, Нико входит в кабинет, задевая плечом Тамию, как нечто второстепенное уже по обыкновению. Нико терпит Тамию по вторникам, по старой памяти дружбы, которой, кажется, никогда не было. В остальные времена: вчера, сегодня, завтра — он принадлежит Зэре как пешка, на которую нацепили до смешного нелепо искрящийся орден «айнс». Орден, который не увидеть глазами. — Амэя Норимизу мертв. — Айнc протягивает оживившемуся Зэре свидетельство о смерти в голодно распахнутую ему навстречу костлявую ладонь. Самоубийство. Невостребованный труп. Крематорий. Все, что и должно случаться с такими как Джейбо. Зэра верит, потому и улыбается, впервые искренне за весь день. Он судит о собственном отце по себе, а сам Тсунегава не играет поломанными, уродливо покалеченными фигурами. Взрослея, Амэя действительно все более походил на парня. Опускать член в мужской рот означало бы каждый день расписываться в собственной несостоятельности, будто Джейбо — самое лучшее, что может предложить Тсунегаве тюрьма его жизни в Кейко. Как отвратительно и в то же время неизбежно логично. Нерушимые правила естественного отбора что так перекликается со всем тем, что создает Зэра. Машины, заповеди, принципы. Теперь он признанный юный гений, и теперь у него, разумеется, во владении — женщина. Канон не выдерживает его взгляда, его касания к ее нежной, белой щеке, и не слова не говоря, она с головой снова ныряет в свои пустые словоблудия на бумаге, в безвоздушное пространство школьного сочинения о любви, с которой она совсем не знакома. Канон все никак не допишет, будто не хватает ничего, кроме слов, которых — в избытке. *** И разве действительно произошло что-то плохое? Канеду не вернуть — это верно, но разве мир знал хоть единственную революцию, которая бы обошлась без жертв. Эта, последняя новость о смерти Амэи радует Зэру куда больше, а Дафу — словно и не поднимался на ноги. «Это ведь ты его убил. Ты поднял на него оружие — и расстрелял. Это был не я, верно?» Дафу сам опустился перед Тамией на колени, соглашаясь на все, что с ним сделают. То, что сказал Зэра — правда, и чище прозрения не существует. Это подобно игре в шахматы. Ты всегда найдешь фигуру, которой пожертвовать. У фигур есть общеизвестная иерархия — а это лучшая подсказака для твоего решения. А еще… ты всегда можешь встать из-за стола и закончить партию, сказав. «Ты все равно убил бы мою сестру.» Тамия скорее скулит раненным животным, чем аргументирует. Машет кулаками после того, как бой закончился. — Я не притрагивался к твоей Тамако. — Отвечает Зэра с готовностью терпеливого священника, для которого слушать скучные исповеди — обязательная часть работы духовного лидера. Тогда, годом ранее, Личи — как долго они уже обходятся без этого имени — поднял Тамако на своих механических ладонях вверх и застыл. Джейбо надругался над юной Тамако лишь потому, что Тамия был слишком занят выполнением приказов, в силу которых даже не верил. Ведь это была всего лишь игра и кружок по интересам — не более. Никто не запрещал Тамии взять за руку тех, кого он любил, и уйти. Однако, Тамия никогда не торопился поставить точку, и друзья его — тоже. — Но ведь если это только игра, то почему ты так в нее верил, Тамия? Зэра не задает ни одного вопроса вхолостую. Все пули ударяют прицельно. И это даже — не война. Это их обычные разговоры по дороге в школу. Еще полгода назад Тамия был уверен, что на этой же самой дороге убьет его, Зэру, Хироюки Тсунегаву, проткнув каменное, однако, на практике оказавшимя обыкновенным пульсирующим куском мяса, сердце, с одного удара — отцовской отверткой, кухонным ножом или садовыми ножницами матери. А сейчас они разговаривают почти как друзья. Тсунегава как самый настоящий старший друг, терпит ежедневное повторение наскучивших тем, хотя Тамия — старше его. Тсунегава говорит о жизни, смерти, боли и радости — словно везде побывал — и нигде ему не понравилось. Все оказалось понятным и потому — быстро наскучившим. Канон идет впереди, ведет под руку подросшую Тамако, в ясных глазах которой не осталось ни капли слез. Они разговаривают о чем-то женском, светском и допустимом. Словно в противном случае им что-то грозит. Мальчики не мешают им, не отставая ни на шаг. — Ох, понимаю я, к чему же ты клонишь, — Зэра обращается к Тамии, будто осененный прозрением. Нико следует за юношами по пятам, будто готовый оборвать любую деморализирующую инициативу Тамии. Нико замыкает колонну их утреннего ритуального парадного шествия. Нико действительно занял место единственного, безоговорочного айнс. Джейбо был прав. Но почему же это тишина в его голове настолько громкая? Почему-то у Нико не выходит из головы то, как замолчал Джейбо, вскрыв единственное и последнее письмо Зэры. Впервые увидев в осколке зеркала себя пятнадцатилетнего. Нико сам сбежал, ибо увидеть или услышать взрослого Джейбо означало бы… если бы Нико только знал, почему это так страшно. Почему эти хаотичные мысли так тяжело превращаются в живые, несущие смысл слова. Почему хочется кричать в ответ, но исторгается вслух все то же беспомощное, отчаянное послушание. Ему определенно нужна женщина. Нико приходит к этому выводу, потому что уже достиг своей единственной несбыточной цели — сейчас он действительно первый после Зэры, первый и лучший солдать для Зэры. Других целей у Нико не находится — и жить с этим оказывается на редкость тяжело. Крики матери становятся все более осязаемыми, ранящими что-то очень, неожиданно мягкое внутри. Заводские будни иссушают до пустоты. Проводы Зэры в школу, к которой Нико сам более никакого отношения не имеет, учащает его дыхание, будто в преддверии паники, что через минуту накроет Нико волной. — Я знаю, чего ты хочешь. — Зэра повторяет Тамии. — Ты хочешь компенсацию не только для Дафу, но и для своей пострадавшей сестры. Конечно, мы справимся с этим, ведь мы — взрослые люди. Чего ты хочешь? Если задуматься, Тамия может попросить что-угодно. Они вышагивают по дороге, которую знают, как собственные имена, наизусть, и говорят на взрослые темы, пусть они все еще продолжают быть детьми. Это будет всего-лишь их очередной день в школе, на шаг ближе к выпуску, после которого потеряется в хаосе бесконечного пространства будущего каждый из них, из Хикари клуба. Все, кроме Зэры. Нико сжимает кулак. Тамия не оборачивается, но чувствует. На справедливость нельзя отвечать злом. Не в их новом, справедливом мире, которые так желают видеть девушки, что идут перед ними, взявшись под руку, затаив тихое дыхание, делая вид, что они — счастливы. Во имя общего блага. Империя руин позади. Осколок кажется застрял где-то в горле Тамии, что с таким трудом произносит каждое мирное слово. — Я думаю, мы справимся сами. Я и Тамако. Зэра — прекрасный стратег и психолог — еще лучше. Конечно же, он знает, что милейшая сестренка Тамии будет все отрицать — перед родителями и для полиции, и даже подругам раздарит глупые небылицы о том, как по-смешному плох был ее первый раз. Ну, ничего — переживают все. И она переживет. Дело житейское, женское. Обыкновенное, как этот ежедневный ритуал их похода в школу… Женщины всегда находят из-за чего сойти с ума, и это тоже — в порядке вещей. — Вот и замечательно. — Зэра благосклонно кивает. — Я знал, что и ты когда-нибудь повзрослеешь Тамия… И добавляет. Я слышал, что у тебя появилась женщина. Это хорошо. Когда-нибудь ты мне расскажешь. *** — Да тут целый масонский заговор, — Маюри в своей манере, пытается шутить, сохраняя на лице непроницаемое выражение. — Ты должна увидеть. Я должен был бы отнести это полиции, но мне кажется, что я никому не могу довериться. Никому, кроме тебя. Если бы Маюри была бы по-настоящему его женщиной, если бы она была хорошим человеком, и ровесницей Тамии — ей бы польстили его слова. На правах сенсея она указывает. — Запри нас в этом кабинете, поверни ключ. У тебя есть пятнадцать минут. — Словно между ними никогда и ничего не было. Тамия сомневался — но однажды рука его не дрогнула — он принес Маюри на руки копию каждого из их чертежей. Допуск к подобному, помимо самой Михару, которая не смыслила в метафизике возвышающейся над технической частью, был только у Нико, и у Тамии. Тамия не понимает, почему Зэра до сих под доверяет ему. И зачем. Нико готов убивать ради Зэры, и, наверное, поколебался бы лишь секунду, прикажи Зэра Нико покончить с собой. А Тамия… Словно чем-то кем был для Зэры Джейбо, не способен заменить ни один человек, но на практике, оказывается куда более безопасным, если его натуру разделить на несколько равных частей. Канон. Нико. Тамия. Иногда Зэра говорит с Тамией о женщинах, и в эти минуты Зэра вновь кажется Тамии Тсунегавой. Слабым, уставшим старшеклассником, которого не любит та, которую любит он. Этот факт не колеблет безграничность его власти, нет, скорее наоборот, позволяет ему быть ближе к мальчикам из клуба. Как и раньше — они все нелюбимы и предоставлены сами себе. Наверное, что-то остается в человеке вечным, даже когда вырастаешь, внешне становясь чужим самому себе. А еще — в тоже время Зэра доказывает всем и каждому, что чудо возможно, если его подкупить — подчиняя простому человеческому страху. Чудо, сила, авторитет — старая фрейдистская формула успеха. Такие как Канон — идеалы — не исключения его правилам. Тсунегава говорит: — Исключений не существует. Поэтому я, можно сказать, даже счастлив. Наибольшее счастье — это когда самое сложное уравнение оказывается решенным, и больше ничего доказывать не приходится. — И задает вопрос, однажды, совершенно ему не свойственный, ибо в большинстве случаев Тсунегаве все равно, живые люди перед ним или выгоревший пепел. — А ты счастлив хоть немного, Тамия? Тамия вспоминает руки Маюри на своем теле. «Не волнуйся ты так. Я знаю, что сделать, чтобы ты был счастлив. Все же ты ученик, а я — твой сенсей.» Он вспоминает то, как плакала его сестра, когда узнала, что Хикари клуб не распался после всего того, что он сделал с ними, ей, Тамией, и теми единственными ребятами, кто и правда мог назваться его друзьями. Тамако улыбается сквозь слезы, словно ей не тринадцать, а далеко за двадцать, и она уже умеет жертвовать, как умеют лишь взрослые женщины. «Поступай так, чтобы ты был счастлив, Тамия. Мне кажется, иногда счастье одного стоит счастья целого города. И — наоборот. Я не хочу, чтобы ты был изгоем.» Неожиданно Тамия отвечает утвердительно на вопрос Тсунегавы. Они почти всегда говорят о чем-то несуществующем, когда готовятся к урокам истории в их школьной библиотеке. Зэра будто бы всегда знает, что Тамия думает о чем-угодно, кроме истории. — Врешь. — Зэра знает. — Но это простительно. И ты знаешь почему. Такое предательство я простил бы даже себе. Тамия даже не дожидается того, как он окажется у Маюри дома. Тамия настигает ее в учительской, и впервые она неласкова с ним. Он хочет предать Зэру уже сейчас, он хочет быть сейчас рядом с ней, а она — надела на себя это снисходительное лицо сенсея, и отталкивает Тамию за плечи. «Пожалуйста, давай не сейчас. Сначала — о важном.» Они не соприкоснутся губами. Она бегло прячет бумаги и чертежи, предусмотрительно свернутые Тамией вчетверо себе под блузку вовсе не учительским жестом. Маюри обещает, что изучит. Маюри клянется, что эту тайну она похоронит заживо, и только он даст ей добро, она расскажет обо всем полиции, и только после того, как поймет наверняка, как изложить факты следствию так, чтобы это не навредило Тамии. На самом деле, это значит — что ее миссия выполнена, и Маюри хоть завтра может отправляться домой, в свою холостяцкую квартиру в Токио. Тамия разбивает все ее мысли на сотни осколков, как зеркало, в котором слишком отчетливо видит как взрослеет. — Я бы хотел познакомить тебя со своей матерью. Мне все равно, что скажет моя семья, когда узнает, что ты — мой учитель. Господи, только не сейчас. Только не так остро. Маюри знает, что завтра сядет на свой поезд и потому клятвенно обещает ему, что они дождутся его выпускного и убегает, оставляя Тамию в пыльном полумраке пустоты учительской. *** Маюри отработала за десятерых. Как она и думала — Тамия не умеет молчать, и даже если не скажет прямо, то переведет стрелки на эпизоды мировой истории так, что Маюри будет понятно. Он этот мальчик превзошел все ее ожидания. Это хорошо, ведь можно будет убраться из этого отвратительного города, так и не столкнувшись лицом к лицу с собственной матерью и Канон. Маюри считает себя хорошим человеком. Она прислала Канон деньги на билет бизнес-класса в Токио, открыла сестре небольшой, однако, необходимый банковский счет, чтобы начать жизнь заново, чтобы ее мечтательная, утопающая в детских фантазиях Канон бы себе не нафантазировала. Маюри воспользовалась услугами личного посыльного, ведь встретиться с Канон так или иначе бы означало сдать с потрохами все собственные принципы. Канон сказала ей по телефону: — Ты обязана увидеться с мамой, точно также как со мной. То что ты делаешь — приносит боль всем, — говорит с Маюри, словно она — ее ровесница, и Маюри в свои двадцать с избытком не перешагнула ту черту, когда повелевать может она. Маюри ответила вежливо, давясь неприятным осадком, будто неожиданно тяжелым табачным дымом от плохих мужских сигарет. На единственный интересующий Маюри вопрос Канон неизменно отвечала. «Нет. Я не поеду в Токио. Невозможно бросить все, что ты еще можешь поменять. И пока все живы — шансы есть всегда.» Это самые бессмысленные пятнадцать лет, которые Маюри имела несчастье разглядывать со стороны. Канон врет или издевается. Маюри всегда обрывает эти чертовы проповеди на полуслове. Наверное, именно поэтому они с сестрой никогда не были близки, это было бы невозможно. Окажись они притом на одной территории, кто-то один из них уничтожил бы другого. Несомненно. Почему-то натренированным умом помощника следователя Маюри чувствует, что в убытке оказалась бы именно она, а не малютка Канон. Ну а то что делала в этом городе мать, Михару, представлялось Маюри чем-то еще более отвратительным. Будто бизнес лишенный веры и идеологически правильного начала мог купить любую человеческую душу без остатка. «Лишь потому что у них не существует альтернатив.» Заключала Маюри, искренне не понимая как такому исключительно серому, утрамбованному в бетон прозаичного прагматизма человеку как ее мать волею случая досталась подобного масштаба власть. Это очередной парадокс, который разрывает ее голову пополам, точно также как тот, что Канон, наделенная всевластием абсолютной красоты, чувствует себя рабой такого города как Кейко, думая, что обязанна каждому, кто не имеет по праву рождения священной привилегии выбирать лучшее. Вместе с четрежами Хикари клуба Маюри направляется к боссу — единственному человеку, кто подобно наркотику умеет притупить все чувства своих адептов. Тот кто точно знает, где его подопечным лучше находиться, так чтобы соответствовать своему месту и целям. Путаясь острыми каблуками в вязком пыли подворотен Кейко, Маюри думает, что снова поддается эмоциям, ибо не взяла такси. Она хочет снова напомнить себе как ненавидит Кейко — без лишнего вмешательства. С Тамией, этим запутавшимся подростком, ей было хорошо. Они то и дело предавались мечтам, на которые у нее, Маюри никогда не находилось времени, когда она была в его возрасте. Иногда, правда, он и вовсе скатывается в реальность, и говорил, прижимаясь губами к ее обнаженной шее: «Совсем скоро — мой выпускной. После — мы ведь сможем быть вместе вечно?» Хочется ответить словами босса, что вечности не существует, но она знает, что даже такой простодушный мальчик как Тамия найдет скрытый смысл в этих простых словах. В конце концов в Кейко невозможно не соприкоснуться с пороком. Все они варятся в одном котле вместе с промышленной пылью тяжелых металлов. В Кейко становится слишком тесно, плотность воздуха будто бы сгущается, переменные переплетаются в одно, словно совокупляясь. Маюри нащупывает пульс его мысли, спускаясь рукой ниже, целуя, а Тамия зарывается пальцами в ее волосы, отталкивая, словно она делает что-то неприятное ему. Он просит ее просто побыть с ним, и послушать его очередную историю о клубе Хикари. В его рассказах все всегда начинается слишком хорошо. Он, Дафу, Канеда. Никого больше. Они втроем боятся застрелить из рогатки крысу или таракана, играют в шахматы, поддаваясь друг другу. Так чтобы никому не было обидно. А еще допускают в свой клуб каждого, кому не лень стать его частью. Она слышала эту исповедь уже бесчисленное количество раз. Каждый раз — он говорит что-то новое, конечно же, выходя на новый уровень откровенности — правду, на этот раз отшлифованную, ограненную честностью их неправильных встреч. Он не рассказал бы ей ничего, не стань она его любовницей и не будь она его сенсеем одновременно. Для того чтобы Тамия предал ту единственную знакомую ему экосистему, нужно было чтобы случилось невозможное, чудо. И это происходит. Тамия уверен, что все это совпадение. Маюри не останавливает его, когда Тамия продолжает рассказывать свою сказку. Она останавливает его лишь когда он рассказывает о смерти Канеды и у него задрожали губы. — Я скажу тебе имя детектива, который пытался помочь родителям Канеды и Дафу разобраться во всем. — Тамия не понимает. — Почему ты мне помогаешь, Маюри? Он еще слишком юный, и не знает, как должна выглядеть настоящая помощь. Она улыбается. Он думает: она умная и честная. И наверное, лучше священника, которому он бы мог исповедаться, Тамия и правда не нашел бы. Она задает слишком правильные вопросы, и никогда не отвечает прямо на его собственные: она поклялась ему молчать, и потому не нарушит клятву, пока он не прикажет ей обратное. Словно она и не взрослая сама, а навеки застряла в чистилище между мирами, зная, что для ребенка есть тайна. И даже об убийствах можно смолчать, когда ты поклялся своему другу: я — могила, и никто никогда ни о чем не узнает. И о воскрешениях — тоже можно не говорить. «А Дафу, он — знает?» Это уже становится интересным. Мальчик, который застал диктатуру Тсунегавы, и проснулся так и не осознав смену идеалов, вернулся к жизни. Неуместные знания могут помешать им всем. Босс отныне не хочет вмешиваться в дела Тсунегавы — и это так странно, ибо Маюри отчетливо помнит, что в Кейко он ехал с твердым намерением разобраться с оскверняющим его безукоризненную деловую репутацию сыном. Таким образом, этот Дафу может здорово уничтожить всю эту филигранную паутину чужих стратегий, дав одно-единственное интервью независимому телеканалу или газетенку. — Дафу думает, что Зэра — проиграл. Она заливается смехом и поворачивается к подушке, желая задушить свой хохот. — Но… но почему? Что смешного? — Тамия оглаживает ее плечи, пытаясь снова увидеть ее лицо. — Зэра! — едва отдышавшись смеется она. — Все это время вы боялись мальчика, прозванного «зэрачином». Желатин! Бог ты мой! Из какого мусора только люди не создадут себе богов. Неуместно вспоминается, что у всех них в следовательском отделе, зачастую оказывались отвратительные глупые позывные. Она, Маюри, была — молью, а босса в документах внутреннего назначения называли — пепел. Когда требовался порядковый номер, он был нолем, «зеро». Никто из работников отдела особого назначения не знал его настоящей фамилии, не имел права посягать на неприкосновенность начальства. Тамия задает совершенно неожиданный вопрос (слишком ожидаемый для того, кто никогда не был богом): — Почему я не смог победить? И Маюри отвечает, как и подобает учителю истории, с высоты своих сугубо теоретических знаний: — Попустительский стиль лидерства. Люди ненавидят свободу, однако, в нашем обществе правилом хорошего тона считается к ней тянуться. Почему-то Маюри до сих пор кажется нормальным, обычным, то как мальчики, замкнутая экосистема, эволюционно избравшая тоталитарность собственных устоев, убивала все враждебное, что попадало в нее извне. Это часть человеческой природы. Это логично, потому и красиво. Неудивительно, что Канон врала ей тогда во время их редких разговоров, что попала в эпицентр этого ада, влюбляя в себя девятерых демонов — каждого по-своему. В ее возрасте Маюри тоже попыталась бы стать частью подобных игр. Маюри рискнет, задав Тамии вопрос: — А какова была цель у этого вашего робота? И да, неужели в вашем клубе не было ни одной девушки? Тамия ответит лишь на последний вопрос, бегло, отрицательно помахав головой. Она требует с него клятву — и получает ее. Маюри едва успевает в пункт назначения до ужасной грозы. Она стучит в бронированную дверь босса — и ей открывают двери. Она так увлечена тем, что впервые увидит его в столь неформальной обстановке, что мозг ее оправдывает багровые следы от запекшейся крови на стальной раме. «Это не может быть правдой.» Босс как всегда одаривает ласковой, понимающей улыбкой. Едва заметной — как смотрящий свысока бог — своему непутевому, но верному дитю. Как странно, Тамия говорил, когда Тсунегава стал его другом, и еще до того как провозгласил себя Зэрой — улыбался именно так. Скупо, редко, пронизывающе. Хотелось остаться, подчиниться, поверить. *** Как и ее старшая, опальная дочь, Михару — отправляется в путь. В конце концов ей могло просто показаться, что Маюри вернулась в Кейко. После того как дочь покинула ее много лет назад, Михару не получала ни одного письма от нее, кроме той записки, которую она оставила на столе. После прочитанного Михару бы точно не стала ее искать. Ибо то, что было сказано ею, разумеется, уничтожило бы единственный шанс Михару вознестись на самый верх этого богом забытого города. Детективы оказывались бессильны — она ведь хорошая мать и все же, не смотря ни на что — прошерстит столицу и близлежащие города. Полиция не предоставила никакого ответа — Маюри было шестнадцать, и это ее право начать жить так как она хотет, с абсолютного, взрослого нуля. Почему быть родителем оказывается сложнее, чем все, что она знает и умеет? Кажется, что даже стать одним из богов Кейко — легче. Михару понимает, что в ее колоде карт еще остается второй козырь — Канон. Вернее, вторая попытка доказать себе, что она — хорошая мать, а, значит, вероятно, и человек… И возможно деньги не купят титул лучшего родителя, но купят многое другое. «Я рада, что у тебя появился хороший жених, детка. В твоем возрасте я о таком и мечтать не могла.» В памяти Михару — Канон едва заметно кривит безупречное лицо, словно попробовала на вкус гадость, и из приличия отложила остаток на край собственной тарелки. В следственный изолятор оказывается не так просто попасть даже в часы посещения: Михару-сама вообще не ожидает, что у нее это получится, однако, особый великолепный цинизм столичной следовательской группы и заключается в том, что они честно следуют закону, до последней буквы. Со стороны всегда будет выглядеть, что именно Михару совершала преступления. И, конечно же, куда без Норимизу. Самой лучшей казнью для сорокалетнего Норимизу-старшего оказался бы позволение осмотреть себя в зеркале: он бы этого не пережил. Ночи, проведенные без сна, в бесконечных и унизительных допросах под горящей лампой, пронизывающий мозг сквозь расширенные зрачки, раз за разом выбивали из него остатки той моложавой красоты, которую он с таким инквизиторским огнем берег в себе, не считаясь со средствами, когда речь заходила о самых экспериментальных омолаживающих технологиях, в применении которых доводилось зачастую оказываться первопроходцем. Пока она идет по темному, опустошенному как разворованная могила коридору, надзиратель шепчет ей, что за доктора Норимизу взялись хорошо, и вряд ли Михару узнает его — в лицо, или по тому, что от этого лица осталось. Его били, и конечно, зная его, Михару, знает наверняка, что он и мать родную продал бы, только бы лицо оставили целым. Михару слышала, что он ненавидит своего сына: юный Амэя оказался еще красивее собственного отца в его юношеские годы, и еще безумнее. Говорят, много лет назад Норимизу-старший, уже став врачом, был не очень-то успешен на первых порах. Равнодушный к человеческой жизни, и страданиям, порожденными ею, он считал нужным ничто иное как испробовать на своих пациентах модные и экспериментальные препараты и оперативные методики лечения, которые не сулили Норимизу ничего, кроме голого заработка от медицинских корпораций, интересы которых он представлял. Со временем он сорвал настоящий куш, когда женился на деньгах полубезумной, но единственной дочери местного монополиста-хирурга, владевшего собственной клиникой, что так замечательно вписывалась во все потребности индустриально развивающегося Кейко, для которого несчастный случай на производстве стал обыкновеннее и привычнее болезни. Михару помнила, как даже получила приглашение на эту свадьбу, - то ли оскорбление, то ли глупая ошибка, учитывая, как они разорвали свое многолетнее общение, сведя все к бескровной пустоте деловых вопросов. Деньги и власть тестя, казалось, стерли все плохие воспоминания из голов горожан, словно уважаемый доктор Норимизу-сама заново родился. Когда он преподнес к пьедесталу тестя наследника-внука, скрепив этим чистые намерения своего брака, — последние границы природного недоверия к ошибкам прошлого были стерты, и Норимизу получил абсолютный фактический контроль над больницами тестя. А затем, неожиданно (Михару знает: насколько ожидаемо) — с арены исчезли все, кроме самого Норимизу-самы и его сына Амэи. Более складной истории для самой страшной городской легенды о династии преступников-рецидивистов и не придумаешь. Потому, конечно, когда его будут судить, когда вскроют, как гноящийся нарыв, всю хронологию его преступлений, его казнят. Что до деяний Амэи — они сотрясли город подобно грому. Говорят он признался в том, что убил одноклассника и школьного учителя. Разумеется, в письменной форме, так чтобы его чистосердечное не смог опровергнуть никто. Как-то Михару даже решила расспросить Тсунегаву, в сугубо неформальной обстановке, за их общим завтраком, как же получилось, что этот субтильный, женоподобный мальчишка Амэя Норимизу держал в абсолютном страхе и повиновении всю их школу. Михару даже не хотела допускать мысль, что это могло быть не так. Ведь в противном случае, виновен окажется кто-то другой. И это оказалось бы так неудобно сейчас, ведь предчувствие ответа отдавало трупной гнилью на поверхности. Тсунегава подливал кофе ей и Канон еще до того, как Михару успевала об этом попросить. Не смотря на то, чей он сын, она рада, что именно он — жених ее дочери. К тому же, возможно именно потому что Тсунегава под у нее под рукой, его отец не посмеет нанести решающий удар. — Амэя. — Протягивает Тсунегава, словно мазохистически смакует слишком плохое воспоминание. — Мы не были близки. Но если следствие определило преступником его — значит так и есть. Помнится мне, он любил набрасываться на одноклассников с хирургическим скальпелем своего отца… Канон останавливает, когда кулуарная история начинает подогревать интерес. «Довольно.» Он спросит, осмотрев свою любимую девочку: — Разве тебе не интересно, Канон? *** Михару возвращается взглядом к Норимизу — ужасно постаревшему и разбитому в тысячи осколков. Он сидит на ледяной железной скамье с острыми краями, об которые, наверняка, не раз стремился рассечь вены, он даже не поднимает на Михару глаза. Но говорит. — Думаешь, если бы я сдал тебя ему, я бы выглядел так как сейчас? — и добавляет. — Ты тоже знала это Михару, и потому — пришла. Цена залога? Такие суммы не произносят вслух. Они оба знают. Пусть Кейко беден, но закон уравнивает локальную нищету с уровнем общенационального богатства. Еще одна насмешка их общего знакомого, Хироюки. — Ты ведь понимаешь, что тебе — конец и я тебя не вытащу отсюда навсегда, — вместо приветствия говорит Михару, усаживаясь напротив Норимизу, вглядываясь, как осунулось его легендарно правильные, чистые черты за эти считанные недели заточения. — Ты бы видел себя. Будто она знает, что ему плевать на все, кроме этого. — Ты выиграешь мне месяц человеческой жизни. Наверное поэтому я вытерплю каждый из твоих отвратительных вопросов. — Они снова общаются как друзья, ибо каждый из них поступил как подобает другу. Общая кровь на руках роднит больше всего остального. Не разобьют эти связывающие цепи общих наручников былая вражда и ретроспектива молчаливой ненависти в десяток лет. Михару хочет воззвать к чему-то, глубоко спящему в нем, пока они все еще здесь, в этой отвратительной камере. — Не смотря ни на что, — она сама отводит глаза, будто ей по зрачкам резко ударил свет лампы, — Я все равно здесь. Ты знаешь, что твой сын — мертв? Норимизу смеется, откидывая поросшую щетиной, бритую голову. Без волос он неожиданно оказывается другим человеком: обыкновенным мужчиной. — Лучше бы он был мертв. Мы оба понимаем, о чем я. Не притворяйся, — внезапно его острый взгляд сменяется обычным льстиво-услужливым прищуром, и он надевает на себя привычную маску, в которой обращает свое лживое лицо людям. Он придвигается ближе, и она может разглядеть свежие ссадины на его лице. Кто-то целенаправленно жаждал выбить из Норимизу все, что делало его красивым. — Мы сможем воевать, если объединимся. Кто как не ты знаешь, что я — чист. И ты — чиста. Мы никогда не выходили за рамки Его слова. Никогда. И так с детских времен. И это значит, что они — невиновны? Пусть не перед законом, который Хироюки подчинил себя, а хотя бы перед богом. Когда много лет назад, в средней школе, что еще не была разделена новомодными образовательными законами на девичьи и мальчишеские, Михару помнит этого вызывающе красивого, женственного мальчика Норимизу-куна, что имел дар учиться лучше всех, управляя чужими талантами и руками как марионетками. Она, тихая отличница, что сходит с ума от каждой случайной посредственной отметки, не может налюбоваться на смелого, гибкого мальчика Норимизу-куна, которого любят все, от ровесников до учителей средней школы Кейко. Все смеются над его шутками, но не потому, что это смешно. Никто не может терпеть его грусть, и все вокруг стремятся его утешить чем могут — однако, вовсе не оттого что его горе страшно и глубоко. Впервые Михару понимает силу и значение красоты. Ее слишком красивая родная сестра учится на дому, ибо родители берегут ее для хорошего брака. Окажись ее сестренка в их общей школе — она бы наверняка составила бы самую логичную пару безукоризненному Норимизу-куну. Четырнадцатилетняя Михару пытается об этом не думать. Михару подходит первой и предлагает то, на что не решилась бы не одна другая его одноклассница, осмелев. Он не целует и не пытается уединиться, его как будто и вовсе не интересует, что должно бы волновать юношу. Он смотрит в глаза Михару, как в зеркало, изучая свое отражение, и вовсе не врет, лишь немного переставляя смыслы: — Ты прекрасна. — Нет, — Михару всего четырнадцать и она понятия не имеет, во что верить. Но она точно знает, что юноша говорит так, ибо страстно хочет, чтобы его любили, и точно знает, какие слова сказать каждому, чтобы человек продолжал кружиться вокруг него на орбите. — Это вовсе, совсем не так. Норимизу-кун не отрицает, и не соглашается, а лишь заливисто смеется своим прекрасным, не сломавшимся смехом, что на грани всего лучшего не дозревшего, мужского и женского одновременно. Он не целует ее, но щедро угощает и делится последними карманными деньгами, покупает ей смену хлопковых школьных гетр и новые школьные блузки — ведь ее воспитывает одна мать, и ее семья — одна из самых бедных в классе. Он знает, что сделать, чтобы все думали, что они с Михару — пара. Михару пытается не замечать, что ее прекрасный парень отсутствует рядом, даже телом находясь в принимающей, стыдящей близости. А затем, из параллели в их класс переводится Он. Хироюки-кун. Слишком умный мальчик из ниоткуда. «Мы не можем это пропустить, ведь это будет так интересно.» — Норимизу хватает ее будто в плен за оба рукава, будто требует от нее пойти с ним на лучший спектакль века. — «Правда?» Ей ничего не остается как согласиться, потому что теперь этот новенький за считанные месяцы зарекомендовывает себя новым лучшим учеником. Ее Норимизу смело уступает ему пьедестал, и ей вовсе непонятна природа этой щедрости, а временами — даже страшит. Она еще со многим не знакома в этом мире, но что-то инстинктивное, глубоко спрятанное в ее женской природе, подсказывает — эта дружба не должна была начаться. — Это же мальчики, дочка, у них свое царство, — увещевает ее мама, но иногда слезы, капающие вслед за тоскливыми мыслями не остановить. А затем, умный и молчаливый Хироюки предлагает мировую — и протягивает Михару свою ледяную руку. Как слишком просчитанный, логичный шахматный ход. «Я — не твой враг, Михару-сан», — оставляя за кадром, кто же окажется врагом. И это будет совсем неважно пока впереди целая жизнь, и дружить втроем кажется не так плохо — пока впереди целые миры непокоренных, недоступных детям горизонтов. Они клянутся исполнить свои мечты, возможные, и такие, что могут оказаться достижимыми целыми. «Я останусь прекрасным настолько, что смогу победить вечность.» — Норимизу падает, раскинув руки, распластав стройное тело на летнем зеленое футбольное поле подле их школы. Завтра закончатся их последние перед выпускным классом, долгие и детские каникулы. А после — ведомая одними богами неизвестность. «Я стану богатой, и куплю все, к чему руки дотянутся!» — она падает рядом с любимым, чтобы коснуться его руки и он бесполо обнял в ответ, как обняла бы ее сестра. Михару все равно — что останется за горизонтом, и к чему она не дотянется. Реально только то, что обозримо. Они не дожидаются озвученной мечты Хироюки-куна, пускай он и признается позже, что хочет: «Все. Мне нужно все.» Им обоим непонятны ответы замкнутого юноши, которому достается так просто все, к чему он не прикасается, кроме девушки, которая ему кажется такой нечитаемой. Сестра Михару, о которой все в городе знают лишь по слухам, как о невозможной легенде. В моменты, когда Хироюки пытается заговорить с Михару совсем не так, как он заговаривает с Норимизу, Михару понимает, что между закадычными друзьями пробегает черная кошка. «Просто приведи мне ко ее. Свою сестру, Михару.» Неожиданно их триумвират обрастает массовкой — девятеро или десять парней, которые обожают Хироюуки и побаиваются Норимизу. Им ничего не стоит ограбить магазин, расчленить чью-то бойцовскую собаку или убить человека. Хироюки обладает природным чутьем как это делать незаметно, пусть ничего особенного он впрочем и не делает. Его любимым предметом помимо сухой и понятной только ему математики, неизменно остаются права человека и японский закон. Михару это кажется до безумия необычным и увлекательным, до самого последнего дня. Все решится в день выпускного, когда вместо того, чтобы танцевать с любимым мальчиком в актовом зале школы, Михару прячется в подземельях школьных бомбоубежищ и молится всем богам так, чтобы не создать шум, перевернув что-либо, убегая. Она держит впервые покинувшую дом без взрослого сопровождения красавицу-сестру за локоть. «Ну, куда… куда мы бежим. Это же так весело…» Мальчики внезапно обращаются дикими хищниками, что как в сказке подменили вчерашних детей, друга и возлюбленного, и когда они наконец ловят ее, познав торжество своей безнаказанности, Норимизу заглядывает в глаза Хироюки: «Ну, а теперь ты доволен?» Теперь, связанная, уставшая от бесплодных попыток побега, растянувшаяся на земле, ее сестра догадывается, что все, что всколыхнуло их Кейко за последние годы — дело рук мальчиков, что были ближе семьи для Михару, что теперь разделили роль ее первого мужчины. У Михару не хватает сил уничтожить их хотя бы словами, когда Хироюки поднимается и медленно, разочарованно застегивает школьные брюки. «Красота — не может быть всем. По сути, это такое же ничто как и все остальное.» И Норимизу разражается настоящей женской истерикой, на которую не способная даже потерявшая свою честь Михару. Зачем-то она удерживает обомлевшую от ужаса сестру, а затем сама прикасается к ее поруганным окровавленным губам. Хироюки приходит в голову идея принести красоту в жертву дьяволу — и в обмен на это сбудется мечта каждого. Каждый из мальчиков их безымянной массовки соглашается слишком радостно. *** — Мы — ничто, правильно? — уже совсем взрослая Михару-сама напоминает погасшему, состарившемуся от пыток Норимизу, внося многотысячный залог, ибо деньги это то, что выторгует время даже у всевластия зла. Битый, как потерявшая ценность в игре карта, Норимизу теряет право своего голоса, беззвучно повторяя одними потерявшими свою красоту губами «ничто», и клянется, что проведет любую операцию, которую она потребует, ибо кажется, это их единственный шанс. — Неужели у нас еще остался хоть один шанс победить? Сбитые прямолинейная белая ладья, и конь, что умеет ходит замысловато красиво, и больше ничего кроме этого. Михару спросит, без капли издевки в голосе, хочет ли он проведать могилу собственного сына на местном кладбище, где его, Амэю, бывшего в абсолютном расцвете юношеской красоты похоронили подобно псу, среди нищих рабочих, вот только Норимизу-сама лишь ответит, что поскорее бы сменил твой тюремный наряд и принял бы горячую ванну, что так хороша для тонуса кожи. Он протягивает свой чудом уцелевший наручный «Ролекс», дабы доказать, что не останется в долгу. Что он — хороший человек, и Михару, так и быть, принимает дар, отмечая, что у Норимизу всегда был прекрасный вкус.