Пепел

Инспектор хотел бы увидеть квартиру разрушенной к собственному возвращению. Какие бы руины его не ожидали — оно того стоило. Однако, у Амэи — чисто и убрано как у прилежной девочки, он смиренно поглощает книги, растянувшись на длинном подоконнике. «Наука логики.» «Феноменология духа.» Какой-то упорядоченный взрослый библиотечный хаос из бесчисленных Ницше, Гегелей и Шопенгауэров. Не имея перед собой другого пламени, иного океана, в котором можно утонуть, Амэя ныряет в беззвучную глубину царства книг. Это почти также как препарировать — только трупов позади себя не оставляешь. Инспектор едва ли не жалеет, что дома его ожидает что-то кроме пустоты. До тех пор пока он не услышит внезапное человеческое... — Будете ужинать? — мальчик удивляет всезнающего взрослого своим вопросом. В смиренной пустоши одинокой квартиры Амэя обнаруживает, что очень скучал за проявлением человеческого, за простой и понятной рутиной, ведущей человека к неизбежности. Он увлеченно проводил дни за готовкой в просторной кухне, к которой он бы никогда не был допущен в отцовском доме. Никто не разрежет мраморное мясо лучше чем хирург, думал Амэя, с каким-то увлеченным упоением сравнивая мертвую и живую плоть. «Любое мясо — одинаково.» Зверь, человек. Возможно, однажды, если выживет, он приготовит себе человека. Смотрел ли Амэя хоть единожды на вспыхнувший в очередной раз пламенем цех предприятий Михару за окном, провел ли хоть одну бессонную ночь, пытаясь уследить за судьбой своего родного отца по местным телеканалам? Почему он хотя бы не спросит о судьбе Тсунегавы? Амэя спинным мозгом чувствует, что любой вектор их разговора приведет к разрушению: инспектор еще не решил, что с ним делать. За ужином он читает все его чистосердечные, и почему-то впервые в жизни господин инспектор настолько уверен, что сейчас его не отравят и ему не соврут. Разве что... — Ты никак не мог возглавлять этот Хикари Клуб, Амэя. Разве ты можешь, что-то построить, уж прости? Разве что разрушать. Юноша не спорит, даже улыбается, и его губы подобны подрагивающим розовым лепесткам. — Ваша правда. — И твой Тамия Хироши тоже кадр интересный, но как и ты — лишь на орбите. Я понимаю, кого ты покрываешь на самом деле, и зачем. — Вы вернулись в этот город уничтожить себя, а ваш сын — часть истории, о которой следует забыть, а потому хорошо бы, чтобы всего, что связано с вами в Кейко — исчезло. — Пытаешься убедить меня, что ты — умен? — взрослый иронично вскидывает брови. — Убедил. Но что важнее, ты думаешь, что любишь его, но это не так, в противном случае, ты понял бы, что я никогда не причиню зла собственному ребенку, тем более — не убью его. В твоей голове есть лишь то, как ты поступил бы с Тсунегавой сам. — Амэя беззвучно открывает алые уста, думая над тем как противоречить, когда инспектор решает продолжить мысль. — Любовь заставила бы тебя позволить Тсунегаве прийти к собственной цели, однако, ты лишь хочешь чтобы вся его цель была сведена к служению тебе. Это не любовь, Амэя. К тому же, любой неуправляемый, чудовищно далекий от тебя ребенок становится куда более разумным, если припугнуть его перспективой уголовного дела. Это выглядит настолько правдоподобным, что Амэя верит, пусть правда эта звучит из уст взрослого, она даже, кажется, не поменяет собственной сути. Инспектор улыбается. Он может озвучить мысли, вытянуть их из головы Амэи — по одной, выложить каждую перед ним, словно выставив на продажу. — Он великий, а я — нет. — Это уже ближе, теплее. Я дополню: Тсунегава великий, а мы — я и ты — и все, что в Кейко — никогда таковыми не были. Ты ведь знаешь, что с ним будет? Инспектор вернулся в квартиру к Амэе спустя неделю своего отсутствия, и он правда готов ответить на любой интересующий юношу вопрос, но вместо этого задает каждый — сам. Обычная подростковая наглость и налет туманной поволоки безумия на глазах юноши стирается за эти недели. Амэя опускает глаза и избегает встречи их взглядов. Лишь бы не увидеть в стеклах очков взрослого собственное отражение — господин инспектор понимает это сразу, еще до того, как обнаруживает, как надежно завешено каждое из домашних зеркал. Юноша не вынесет, если увидит, как повзрослел. Как изменился. — Тсунегава не умрет? — Амэя говорит непривычным для себя шепотом, только бы не слышать, как голос его стал другим. На шее его и щеках — неглубокие порезы. По-видимому, старую затупившуюся бритву он все же нашел, и даже использовал ее по назначению, по наитию, без участия зеркала в этой непривычной для себя процедуре. Инспектор смотрит на Амэю глазами затаившегося в уверенном спокойствии хищника, но отвечает теплым голосом разумного, доброго взрослого. Инспектор снимает очки, чтобы Амэя случайно не разглядел в стеклах свое лицо. — Тсунегава будет жить вечность, переживя нас с тобой: тебя и меня. Если только ты не убьешь его. Более никто не посмеет. Взрослый дарит ему иллюзию контроля — и это срабатывает. Амэя встряхивает длинными женскими волосами, и внезапно начинает противоречить собственным планам. "Не убью." Ведь это окажется так неправильно, если Тсунегава умрет, не затащив Амэю под землю, вслед за собою. Амэя настойчивей всего прочего хочет рассказать о заповедях клуба. Но по правде говоря, господину следователю уже — наплевать. Теперь у него на руках все нужные бумаги, а также Маюри, его агент, неплохо продвигается в расследовании, раскалывая надвое Хироши Тамию. Осталось протянуть линию расследования к Михару к финалу, вещественно доказать несомненную вину Норимизу-старшего, и, разумеется, наконец, взять Тсунегаву, сына, под арест. Закрыть два крупных дела нашумевших в Кейко сразу, с одного прицельного, меткого удара, показать токийскому начальству, что и сына собственного посадить — не предел для того, кто знает, что он делает во имя государственной службы и абстрактного понятия справедливости, за которым не прячестся ничего кроме сметрно тяжелого греха гордыни. Оказаться самым добросовестным из карьеристов-посредственностей... Или все же... Если создать собственные правила. Если позволить Михару довести все свои преступления до конца, используя Тсунегаву для этого, возможно — инспектор сбивает белую пешку своим черным ферзем — если так, он может и вовсе сфабриковать одно из самых громких расследований префектуры. Именно громких, до оглушения шумных дел хотят токийские боссы, дабы смена Михару на своих, управляемых карманных политиков — выглядела необходимой мерой справедливого вмешательства исполнительной власти. "Они занимаются созданием искусственного интеллекта. Никто не верит, думают, что Михару занимает местных нищих детей благотворительным грантом..." - отчитывается агент Маюри. - "Однако, их расследования слишком масштабны и позволяют ей списывают сумасшедшие суммы, уклоняясь от уплаты налогов... Иногда кажется, что Михару и правда верит в то, что они делают." Разумеется, на пару с Норимизу-старшим, выпутываясь из сети собственных же игр и кадровых рокировок, она теряет львиную долю собственных активов: свободные средства возможно спасти лишь проводя финансовые операции через пока еще тлеющие, охваченные огнями бунтов и судебных тяжб, корпорации и прочие юридические лица. Не примени Михару такой выход — ей пришлось бы неминуемо объявить себя банкротом. Эти случайно подвернувшиеся в своем экзистенциальном кризисе дети с их глупыми мечтами — лишь хороший повод выиграть время перед тем как сесть за решетку надолго. Следователь делает шах сам себе, и тут же отводит пешку от собственного, белого короля (иногда, под определенное настроение — он начинает играть белыми). — ... каждый подобен шахматной пешке, — последняя заповедь, но Амэя хочет начать именно с нее, потому что инспектор поймет. Именно так, как понимал Зэра. — Для нашего первого робота мы использовали части человеческого тела. Я — дурак в технике, и не знаю, была ли эта прихоть Тсунегавы или необходимость. — Какая глупость, — улыбается взрослый. Однако, человеческий глаз не разлагался, пока робот по имени Личи жил, функционируя на полную мощь. А еще робот был способен любить, и убивать, не задумываясь, хотя мыслить умел. И умел скрываться на улицах Кейко так, что не был замечены никем и никогда. Они, группа обыкновенных детей, уже создавали робота, способного на человеческое убийство, с применением божественной силы. Хикари клуб. Все чертежи у Тсунегавы в голове. Так сказал Амэя. А теперь в эту формулу философского камня добавляются деньги отчаявшейся, загнанной в угол, подобно дикому зверю, способной на все — Михару. И теперь — они снова распотрошат чье-то тело, чтобы начинить их сверхробота ... человечностью? Как наивно, как буквально, гротескно, как... очевидно, что после такого громкого дела в Кейко господину следователю будет позволено сделать самую глобальную зачистку из возможных, вплоть до нижайших городских чинов. Несомненно, молниеносное повышение не заставит себя ждать. Но... — А сам ты видел этого робота живым? — спрашивает взрослый. Амэя кивает, видел. — Он и правда убивал. По первоначальной задумке Тсунегавы, робот был должен расправиться со всеми ребятами, или целым Кейко. Сейчас Амэя уверен в этом: ведь как иначе Тсунегава был бы способен остановить разложение в головах горожан, и неминуемое взросление — в крепнущих телах юношей Хикари клуба. Ловко. Взрослый смеется над очевидной детской хитростью. Очень ловко. Пусть поиграет в свои игры еще немного. И совсем скоро — Амэя исполняется пятнадцать. — И почему же тогда Тсунегава не сделал этого? — инспектор не может не согласиться с наполеоновским замыслом сына: если человечество и можно остановить, то только истребив всех, кроме, возможно, разве что себя, у которого не опустится рука после первого услышанного детского плача. — Почему отступил? — Он влюбился, — Амэя отвернется. — И, наверное, хочет семью. Слов более не найдется, как и сил — продолжать. На этот раз — у них обоих. Заповедь номер дьявол-знает-ее-какая: красота не является недостижимой мечтой. Красота — это истина. Филигранный идеальный бес с шелковыми волосами до плеч и улыбкой жестокого ребенка и раскаленными черными глазами архангелов всех революций. Каждое утро он собирается сервировать стол будто все так просто, что он может покинуть свою тюрьму, когда пожелает. Как будто он — всего лишь человек. Как будто они вдвоем с инспектором — могли быть семьей. Будто он, юноша, здесь хозяин. При этом Амэя подписал каждое из требуемых признаний, ведь уже достаточно взрослый, чтобы свидетельствовать против кого-угодно. Его не пугает то, что после конфискации семейного имущества он окажется нищим. Как все те юноши, властелином судеб которых он так уверенно считал себя, во время этих детских ролевых игр в Хикари клубе. Амэю, кажется, вообще ничего не пугает так как взросление. «Деньги — пепел, люди — пепел.» — Говорит этот юноша в ответ на пояснения взрослого, который поломает его вдвое в любой момент, когда захочет. — «Если после четырнадцати жизнь существует — то какая разница, какой она будет.» Амэя похож на серийного убийцу на суде, который вымолвит все, что подсказал бы ему умница-адвокат, будет послушно и честно кивать и соглашаться, и иногда в раскаленном блеске его глаз мелькает что-то похожее на жажду жизни: ленивая игра приглушенного комнатного света. Всего-лишь игра. Следователь может считать себя профессионалом, только если всматриваясь в глаза подсудимого — не найдет в них ни капли раскаяния. Господин инспектор видел такое не раз, не раз таким ублюдкам он на допросах ломал кости, уродовал лица, и срывал маски этих приклеенных улыбок с черепа вместе с криками, вырывающимся из глубин раскаленных легких, словно из самой преисподней. Инспектор помнил, как наведываясь в Кейко, встречаясь с Норимизу по рабочим и не слишком вопросам, видел, как растет этот мальчик. Как распускается эта черная роза на его взрослых глазах, день за днем, слишком красивая для того, чтобы возвышаться над этим человеческим мусором Кейко всепоглощающим серым солнцем — черной дырой из смога и пыли. Собственные дети как и тысячи-миллионы чужих детей были объяснимы, чужой, расцветвающий в поле обозрения Амэя — никогда. Норимизу-старший говорил, что мог бы отправить Амэю в достойную частную школу, в какой-нибудь крупный соседствующий с Кейко город. «...Но он беспросветно болен, безумен как его дрянная мать. Придется запереть его в лечебнице.» Оба мужчины наблюдают за мальчиком Амэей, резвящимся в саду, с высоты второго этажа поместья Норимизу, и сейчас Амэя — разрывал в клочья пойманную в сачок птицу. Ему было весело. Он убивал. А потом до господина следователя доходят слухи, что Амэя начинает занимать своим обществом Тсунегаву, сына, который всегда будет лучше собственного отца. Господин инспектор ненавидит детей, но он понимает, что готов ждать. Десять, пятнадцать земных лет — ничто, чтобы дождаться Амэю, увидеть как он превращается во взрослого, как наливается черной кровью пылающего ада каждый из его лепестков. Это похоже на безумие: всякий раз в Токио господин инспектор обнаруживает себя в дорогих магазинах, в которых совершает покупки, одну — бездумнее другой. И безумнее, словно рядом ребенок-Амэя, который хаотично указывает тонким указательным пальцем, что он хочет сегодня. Очередные часы и перстни — несомненно взрослые, вульгарно дорогие — он вручает Норимизу-старшему, в память об их старой дружбе и днях, когда все было иначе. «Помнишь, когда мы были детьми, мы решили призвать дьявола и продать ему свои души?» — Почему ты вспомнил? — Норимизу-старший возвращает всего на секунду своему лицу давно позабытое оттаявшее выражение лица, словно чудо еще могло произойти в Кейко. — Иногда мне до сих пор кажется, что у нас почти получилось. Ложь. В тот день их свечи погасли, изнасилованная девственница на пару классов младше их, учеников средней школы, сбежала прочь. И кровь порванной ими в клочья кошки — оказалось так не просто отмывается от белой рубашки, скрытой под черным ученическим кителем. Заклинания черной магии оказались глупыми и жалкими, сразу после того как были произнесены. Затем — каждый из их группы посредственностей, пять или десять юношей, неожиданно выросли, а нерушимые узы мужской дружбы распались — каждый убежал в будующее, уничтожать свою жизнь самостоятельно. Хироюки ушел учить законы, по которым устроен их отвратительный мир, на юридический, а Норимизу — отправился познавать природу жалкого человеческого тела — на медицинский факультет. — Я вспомнил о том, что бога нет. Нам пришлось убить эту девочку, помнишь? И нам не было за это ничего. Но и дьявола, друг мой, тоже нет. Он не пришел к нам тогда... Что же есть тогда у человека, вместо бога и дьявола? Прошло столько лет, но Норимизу почему-то не хочет находить ответов, даже для последнего человека, связывающего его с настоящей жизнью, в которой можно было все. Переводит тему. — Пожалуйста, останься. Я сойду с ума в этом огромном ненавистном доме один. В этом городе, Кейко, — у них обоих есть жены. И дети. Есть недвижимость и автомобили, о которых они и мечтать не смели, будучи детьми. — Однажды тебя погубит твое неумение играть по правилам. — Инспектор смеется над почти сорокалетним Норимизу-саном, смеется в голос. — И правила сыграют против тебя. Но сейчас его увлекают в поцелуй, и распитый крепчайший виски — едва ли не их ровесник и молчаливый свидетель их игры — напоминает, как это легко может быть, падая в пропасть, отключая уставшую голову. И когда инспектор впервые ночью едва не сталкивается в Амэей в коридоре, мальчик заканчивает забавляться с каким-то очередным из своих бездыханных одноклассников в собственной комнате. В его ладонях — пустой окровавленный шприц, и скоро Кейко узнает, что прячется за стенами богатого дома: мальчик проверяет действенность отцовских транквилизаторов, и возможно, уже мечтает кого-то убить, просто потому что это весело, и свои бесконечные детские дни надо бы чем-нибудь занять. Амэя никогда не закрывает двери в свою комнату, когда пытается показать взрослым, что способен причинить кому-то вред. Завидев фигуру следователя в халате отца, он прикладывает тонкий белый палец к губам, и инспектор замечает, что детская фигура — не отбрасывает тени. Как не отбрасывает тень состоящий из теней дьявол. Возможно, и правда, у них получилось. Однажды, Господин инспектор увлекает Норимизу-старшего в деловой разговор о том, как преумножить богатства и позволить клиникам заработать еще больше. Бездарно пустые взрослые дни надо бы чем-нибудь занять. Хироюки-старший слышит, что его Тсунегава блестяще учится, что он без преувеличения — гениален. Хироюки-старший высылает сыну очередной безликий банковский чек со значимой суммой. Видеть гениального сына — он не хочет, господину следователю нечего сказать гению. Видеть младшего, посредственность — не интересно, это все равно что взглянуть в глаза собственному поражению, нырнуть в глубину смертельной раны. Когда Амэе становится тринадцать, Норимизу-старший говорит, что так и знал, чем все это закончится. Попустительское воспитание, побег в бесконечные рабочие часы, любовницы, одна, сменяющая другую. Все бессмысленно. «Амэя возвращается домой в крови. Снова и снова.» «За воскресным ужином он открыл свой грязный рот и сплюнул в стакан из богемского хрусталя, как мне кажется, … настоящую человеческую сперму. Раньше — он всего-лишь хамил мне.» На этих словах господина инспектора режет медицинским скальпелем — словно сам Амэя подкрался незаметно и всадил ему в шею наточенное лезвие. Норимизу-старшего уже не заткнуть. «Кажется, мой Амэя убил человека. Но я не знаю наверняка. К тому же — дочь Михару пропала, и я не могу представить, чтобы этой абсолютной красоте навредил кто-то кроме этого маленького дьявола.» Вызвать на разговор отбившегося от рук ребенка — не получается, за каждый скандал — он платит таким долгим побегом из дома, что безопаснее — не замечать происходящего. — Дьявол. У них — получилось? Инспектор пишет на листке имена и числа — и тут же сжигает бумагу в пламени от свечи во время их с другом ужина, отвлекая. Пора бы захлопнуть эту мышеловку, и покончить с Кейко, прогревая обстановку, и ввязывая всех тех, кто не побоится замарать руки по локоть. По старой памяти, господин следователь помнит имена их всех. И его друг, Норимизу-старший, возглавляет список. — Так ты в деле или нет? Норимизу не отказывается от наживы, даже не вслушиваясь в детали. Что-то связанное с тем, чтобы кого-то подставить, и этим же кому-то помочь, кажется, даже государству. Хорошо звучит, добротно. Доходно. — Из твоих рук — даже яд. Как раньше, — он пожимает руку следователю Хироюки, так торжественно по-деловому, словно они не спят вместе время от времени, от бесконечных и скучных ночей, которые все никак не закончатся. Господин инспектор лишь улыбается, потягивая скрепляющее их контракт вино, алое, как губы Амэи, а затем продолжает гнуть свою, только ему одному известную линию. — Вот только никому не говори о безумии своего наследника. Повремени с лечебницей. 
Быть человеком публичным в маленьком индустриальном городке вроде Кейко — всегда подразумевает абсолютную прозрачность. Душевнобольной сын лучшего врача — неужели эти темные люди, их горожане, поддержат подобное? Заповедь очередная: у клуба Хикари нет права на неудачу. Вместо этого можно лишь оступиться или ненадолго отступить. Инспектор исправно продолжает вести свои дела, понимая что лучшим исходом было бы не оставлять на свободе никого. — И что бы ты делал на свободе? — Просто так, гипотетически. — Не знаю, — сейчас Амэя так странно, жеманно и немного дико смеется, как маленький хищник, которому причиняют боль, а он продолжает бороться, но только потому что у него не существует других инстинктов кроме маскируемой под спектр человеческих чувств умение ненавидеть и бить. — А что я умею? Наверное, буду убивать. И… путешествовать. Я так давно хотел увидеть хоть что-то кроме небес Кейко. Разумеется, отец никогда не выпускал его из этих трущоб — маленького, дикого, безумного Амэю. Все ломается, трещит по швам и бьется стеклом, сминаясь под подошвой взрослой обуви во что-то бесконечно жалкое, детское, когда мужчина вручает в руки Амэе охапку алых роз. — Тебе пятнадцать сегодня, забыл? — Аха-ха. Представляете, я бы и не вспомнил, — он не врет. Не вспомнил бы, возможно, даже беззвучно зарыдал бы, проснувшись ночью, но вслух не признался бы себе — по какому поводу. Взрослеть — значить гнить заживо. Следователь пускается в формальные, ненужные объяснения, что сейчас, пока в городе хаос, Амэю выпустить невозможно, однако, вместо этого господин инспектор купил что-то, из дорогого изысканного алкоголя, который мальчику по закону, уже даже почти что можно. К удивлению, Амэя не жаждет вусмерть напиться. Вместо этого он не может оторвать взгляд от роз, которые теперь обнимает хрусталь вазы в центре стола. Он целует открытым ртом один из распустившихся бутонов. Это, наверное, его первый букет. «Это красиво. Красиво.» Испачканные темной кровью дорожные кожаные перчатки падают в один из бумажных пакетов, в которых минутами ранее была принесенная инспектором ресторанная еда. Амэя улыбается, словно следующему разу — быть: — В следующий раз наденьте белые перчатки. Белые, с черной звездой. — Ты ведь загадаешь желание на свой праздник, Амэя? — Зачем он, к черту, предлагает это. — А можно? — юноша смеется звонко, сквозь его уже взрослый голос еще до сих пор иногда пробивается детство, будто не знает, что в любую секунду он может лишиться всего. По щелчку чужих жестоких пальцев. После одниго неверного непослушного шага. Это как с Зэрой, только жестче, больнее, глубже, и вместо члена в его глотку всадят кухонный нож. «Все, что пожелаешь.» Взрослый лжет как дышит, ждет, затаив дыхание. Амэя перегибается через обеденный стол, чтобы сложить ладони лодочкой вокруг взрослого уха, и что-то зашептать во взрослое сознание быстро и горячо. «Неужели это все, что тебе нужно? Я бы в твоем возрасте попросил…» Целый мир. Он и правда просил у дьявола, чтобы ему, Хироюки-старшему, принадлежал целый мир. Не сбылось. Амэя же хочет, чтобы этого мира — не было. — Это просто, правда? — у Амэи появляется аппетит и он едва ли не набрасывается на одно из дорогих блюд с сырым мясом в центре картинной композиции. — Но вы же сможете перерезать мне глотку? Знаете ли, мои пальцы дрожат лишь тогда, когда поднимаются к моему собственному горлу. У вас тоже — так? Инспектор понимает его лучше, чем кто-либо. Тсунегаве снятся кошмары. В них он видит отца. Он видит Джейбо. И то как никто из них все никак не победит. Кто из них чудовище более страшное? На кого — сделать свою ставку? Конечно, Амэя сдаст его, Тсунегаву. Прямо сейчас сдает с потрохами — его отцу, рассказывает о клубе Хикари и роботах, о вечной жизни и заповедях, и о том как они были первыми людьми, кто сыграл в богов, и выжил, вдохнув душу в механического робота. Вопрос в цене, и во времени, которое у него, Тсунегавы, осталось. Такие как Амэя не умирают от единственного удара, такие как его отец — не исчезают, словно их и не существовало, словно он не воспользуется шансом затащить весь мир с собой в ад, когда снова туда направится. Тихое, ровное дыхание Канон рядом могло бы отрезвить. Тсунегава может все. Он создаст такую машину, которая не под силу ни одному взрослому. Он знает, что повзрослев — все будет по-другому. Канон спит рядом, и она красива настолько, что заменяет ему всех богов. Они спят в особняке ее матери — с ее позволения и благословения. Тсунегава — без пяти минут жених Канон, и стоит им дождаться выпускного, как ему будет позволено сделать ей предложение. Все обязательно наладится. Однако, Тсунегаве придется заплатить цену. Тихо, он выскальзывает из постели Канон, и подходит к ее рабочему столу. Берет ее авторучку и первый подвернувшийся блокнот с веселыми рисунками на полях. Амэя поймет сразу — думает Тсунегава, проклиная все, на чем свет стоит, и находит все же пустой и чистый лист где-то в альбоме для живописи. «Мы снова начнем — это было неизбежно.» «Ты, конечно, простишь меня.» «Люблю тебя, Джейбо.» Нет. «Я люблю тебя, моя черная роза. Мой Джейбо. Моя... императрица.» Так — может и выслушает. Тсунегава оборачивает лицо к ангельски спящей, озаряемой лунным светом Канон, которой снятся долгие сны об их разговорах с роботом Личи. Канон ведь и сама, можно сказать, благословила Тсунегаву на подобное, говоря: — Стоит быть милосерднее к Норимизу Амэе, — или как там она говорила — ...потерянному, запутавшемуся мальчику?.. Не монстр, не чудовище. За стенами империи Хикари он — ничто. Вот и даже такая как Канон, хрупкая девочка, его не боится. Тсунегава думает, как подготовить себя к этой встрече, без которой, кажется, вся его мечта пойдет к чертям. И в этой игре не они — черти, впервые за долгое время. Тсунегава расстегивает пуговицы хлопковых пижамных брюк, представляет повзрослевшего, возмужавшего Джейбо, и у него — предательски не стоит. Он даже пытается помочь себе ладонью, а другой рукой хватается за школьную блузку Канон, небрежно брошенную на спинку стула. Проклятие. Он едва ли не плачет, закусывая губу до крови. Так, и никак по-другому, его бы целовал Джейбо, разрывая, разрушая, уничтожая все, чем мог быть Тсунегава, если бы не повстречал его. Если бы не Джейбо, только бы не Джейбо, и Тсунегаве никогда не пришла бы в голову мысль убивать. Никто бы не пострадал от рук ребят из клуба Хикари. Он никогда бы не попал под это криминальное следствие, и его ждала бы светлая и понятная судьба великого ученого. В его ледяных руках член по-прежнему слишком мягок. «Не могу. У меня не получится.» Это будет последнее убийство клуба Хикари, правда. — Ты не спишь, айнс, я знал. — Тсунегава снова Зэра. Холоден, властен, спокоен как дьявол. Он и его приказы — это абсолют. Он набирает единственный номер того, кто еще продолжает гореть принципами прошлого, на какой бы эволюционной ступени, в шаге от рая в обозримой близости, не оказался бы Хикари клуб. Нико-айнс, это что-то вроде Амэи, но — нищее, уродливое, лишенное привилегий богатства и харизмы. Нико справится. Более того — именно Нико и любит такие дела, а Амэю, как Тсунегава помнил, Нико ненавидит сильнее всех. Нико бы желал быть Амэей, в какой-то другой, более справедливой, следующей жизни. — ...Ты всегда делишь со мной все мои чувства и мысли, и именно поэтому никто никогда не сможет стать айнс вместо тебя. — Вот он — ключ зажигания. И Нико уже горит синим пламенем. А Нико — думает, что сбывается пророчество Амэи, Зэра становится и правда ближе. Нико догадывается, что нужно, после того как Зэра рассказывает о том, что Амэя попал в руки следователей, что обманом выудили его из лечебницы. По-видимому, этот город нуждается в сенсации, или конкуренты госпожи Михару готовят против нее заговор. Зэра предлагает разные варианты, и посвящает в них только Нико, и никого более... Повторяющимися ритуальными междометиями, бессмысленным заговором звучит: «Ты — айнс. Ты, Нико, и никто кроме тебя.» Зэра прощупывает, пока не находит нужную точку. Нико вспоминает, о том, что говорил ему Амэя в больнице: скоро грядут выборы мэра Кейко. Вероятно, поменяется вся правящая верхушка, включая тех, кто продвигает интересы монополий госпожи Михару. Это и правда опасно. Нико вспоминает лицо Амэи. Нико помнит тело Амэи, вьющееся в руках плющом, царапающее руки садовыми розами. Голос, заползающий в мозг змеями через уши. Истекающий раскаленной смолой, горячий смех. Нико думает о всех их странных, ненужных встречах, и одиночестве Амэи, которое могло настигнуть и Нико, окажись он на месте самого близкого человека Зэры первым... Канон говорила, то ли умоляла. «Ты не можешь убить человека, Нико.» Потому что ему не приказывали этого. — Ты ведь убьешь его во имя нашей мечты? — спрашивает, нет, утверждает Зэра, словно Нико и так согласен. Нико теряется и с минуту молчит, запутавшись в словах, когда Зэра поправляет форму своего приказа, оборачивая подлую суть обыкновенного убийцы в чинную упаковку честного посыльного, который приносит плохие вести. — Постарайся справиться без рук. Ты мне нужен живым и невиновным. Зэре приходит в голову прекрасная мысль, когда видит себя в отражении зеркала в гостиной Канон. Он вытянулся в рост, черты его стали четкими и резкими, как злая, уверенная роспись диктатора на пакте о разделе мире. Теперь — он уже совсем взрослый мужчина. Вот и Амэе пятнадцать. Он не сможет пережить этого. Он должен увидеть это. Он должен взглянуть на себя. В день, который скажет ему Тсунегава, Нико вором проберется мимо консьержа в элитный многоэтажный дом, подсунув под нужную дверь вовсе не лезвие и не излюбленный Амэей скальпель, а нечто куда более страшное — крохотное зеркальце, с острыми, лишенными обрамления краями. Нико упрячет его в обыкновенный конверт для писем. — Неплохо устроился, сволочь. — Нико пытается настроить себя на нужный, деловой лад. Нико не верит, что Амэе проводят настоящие, жестокие допросы. Был бы Нико на его месте, ему бы, без сомнения, этот следователь переломал бы каждую из его грубых костей некрасивого, огрубевшего мужского тела. Амэя перебивает мысли Нико. Он совсем погрузился в безумие. Уже и вовсе шепчет, боясь услышать собственный голос. Бронированная дверь между ними кажется такой прозрачно легкой. — Снова ты единственный, находишь меня, Нико. Я всегда узнаю твои шаги. Грубый марш офицера-смертника. Внезапно, у Нико перехватывает дыхание, он надеется притянуть конверт обратно к себе, но Амэя — успевает забрать его со своей стороны. — Не открывай. Слышишь? Джейбо!! — Давненько я не слышал этого имени. Значит, что-то ужасное должно произойти. Позволь взглянуть. Амэя смеется, и смех его растворяется за бронированной входной дверью, в далеких комнатах, рассыпается в сознании теплым пеплом. Нико, кажется, знает, что Амэя пока не понимает, что найдет в своем конверте. Чувствует направление ветра, но не догадывается о масштабах бури. Это страшно. Нико срывается с места, бежит, сломя голову, не дожидаясь, пока вслед за смехом он услышит отчаянный взрослый крик Норимизу Амэи. Нико и сам, кажется, боится увидеть его взрослым. Или мертвым. Он не знает: что из этого хуже. Когда Нико оказывается на улице, посреди леденящей осени, ему почему-то становится легче. «Вскоре мы создадим бога.» Остервенело моросящий дождь застилает глаза. Кто-то из ребят в штаб-квартире клуба Хикари скажет, что Зэра купил в этом доме квартиру. Если бы Тамия знал обо всем, он бы наверняка сказал Нико, что Зэре стоило самому разобраться с Амэей, по-взрослому, по-мужски, и Нико вовсе не должно касаться то, убьют ли они друг друга, или заключат вечный мир. — Все хорошо? — Тамия спрашивает, положив руку на плечо Ишикавы. — Да, — Нико заставил себя улыбнуться. — Как ты обещал, все обязательно наладится. И Тамия верит, ибо сейчас ему хорошо. По слухам, он, кажется, нашел себе женщину. Тамия ничего не говорит о ней, кроме того, что она очень красива. Наверное, этого достаточно, чтобы быть счастливым, когда ты — взрослый.